Генрих поднялся.

- Позвольте, сэр.

Жестом мастера отстранил художника. Извиваясь, брызнули на палитру струи красок. Щедро оросилась лаком(1) поверхность чистого холста, первый мазок рассек пустоту, умбра потекла, являя оттенки земляного животворения. Сквозь прозрачность ультрамарина засветился холст и началось небо. Красный кадмий заблестел в окошке живою раной.

Падают мазки, лепятся этажи, наискось черные ямы окон. Лиловые воспаленные тени ложатся меж домами. И облака! Не забыть облака! Распухшие, свинцово-серые, готовые пролиться отравленным дождем над больным городом...

_____________________

(1)Имеется в виду лак для живописи, используемый как разжижитель масляных красок. (прим. автора)

______________________

Генрих перевел дыхание и отступил. На холсте ожил грязный, бывший здесь когда-то двор. Но сквозь убожество проступало величие, то, чего не осталось в прилизанном уютном дворике. Заскорузлые ладони старых домов держали кусочек вечности, той, о которой думал ОН - тот, другой, глядя на белый быстросмертный снег.

А за спиной Генриха уже собралась небольшая толпа, люди переговаривались, восхищенно ахая.

- O, my darling, it's charming! - сказал бизер своей красотке.

И тут вперед выскочил маленького росточка паренек в блестящей куртке и закричал:

- Я беру картину! Сколько фик? Сто? Двести?

У паренька было старообразное лицо, кожа стянутая, как печное яблоко, а глаза быстрые, черные, чуть косоватые.

- Я первый! Я! - закричал бизер в шортах. - Плачу тысячу. Две тысячи! Десять!

Паренек заглянул за мольберт, выглянул вновь и со вздохом произнес:

- Да такая картина миллион стоит. Может, отдашь за сто фик?

Но бизер уже сунул в ладонь Генриху чек и, опасаясь, что тот передумает, схватил и понес, мокрый, блещущий живой краскою холст.

- It's the misterical Russian soil! - повторял неостановимо.

Генрих хотел двинуться следом, но художник схватил его за руку.

- А холст? Мой холст стоил сто фик!

Мистер Одд недоуменно повел плечами, взглянул на чек и отдал его художнику.

- Стойте! - взвыл черноглазый паренек. - Он не подписал картину! Пусть подпишет! Я требую! Я протестую!

- Indeed, он прав! - бизер остановился. - Здесь нужен подпись.

Генрих взял кисть и начертал в правом нижнем углу: "Ив".

- А ты старуху помнишь, ту, что сгнила заживо вместе с диваном? Смрад в комнатушке помнишь? - спрашивал паренек, хватая Генриха за руку и жарко дыша в самое ухо.

Мистер Одд отрицательно покачал головой.

- Ну конечно, - вздохнул незнакомец, - старуха досталась мне. Всегда что-нибудь такое достается. У меня и имени нет, одно прозвище. Я, к примеру, хочу, чтобы меня называли Шекспиром. А ты как бы меня назвал?

- Шустряк, - сказал Генрих уверенно.

Лицо паренька исказилось.

- Ненавижу! - завопил он совершенно другим бабьим голосом и замахнулся.

Генрих без труда перехватил его руку, а свободной правой ударил незадачливого драчуна в нос. И тут будто электрический разряд пробежал по его телу, а в мозгу вспыхнуло ослепительной искрой: "В нем - ты"!

- Обиделся никак? - хихикнул Шустряк, размазывая кровь из разбитого носа по футболке. - Я же пошутил! Вот глупый. Я тебе помочь хотел, подсказать, где искать нашего бедного Иванушкина, а ты меня бьешь. Нехорошо. Сразу видно, что бизер. Бизеры все такие неблагодарные.

Генрих схватил Шустряка за плечи.

- Зачем мне искать Иванушкина, если он рядом со мной?! Если он - в тебе?

- Капля, всего лишь капля... Излишки, так сказать, не попавшие в модуль, - залепетал Шустряк. - Пять модулей, вообрази, пять модулей! Что рядом с таким богатством одна-единственная подобранная капля?!

Да, всего лишь осколок разбитой мозаичной картины. Но как к нему тянуло! Будто пьяницу к недоступному вину, будто влюбленного к невесте. Генрих весь затрясся и стиснул руки с такой силой, будто хотел задушить Шустряка. Тот забился в судорогах, захрипел. Генрих не помнил даже, как разжал руки. Шустряка всхлипнул от боли и схватился за горло, судорожно втягивая в себя воздух.

- Как хорошо, что отыскал меня, Шустряк, - тихо проговорил мистер Одд и улыбнулся.

Глава 8. НА МЕНЕ

Бетрей грохнул кулаком по столу так, что отбил себе руку. Его душила злость. И откуда взялся этот проклятый бизер?! Ясно, что Одд ищет Иванушкина, ясно, что их встречи допустить нельзя, но почему так получилось, и что из этого выйдет, Бетрей представить не мог. У него даже шевельнулась крамольная мысль - не Папаша ли замыслил эту подлянку. Но тут же ощутил в затылке тупую ноющую боль - островок мозга, занятый подселенцем, изнывал от животного страха.

Дрожишь, дерьмоед? Дрожи! Дрожи!

Бетрей провел ладонями по лицу. Скорее всего сам Одд не знает, зачем явился в огороды. Услышал зов и пришел. А теперь мечется взад и вперед, как слепой. Но кто теперь со всем этим разберется? Ядвига? Ирочка? Трашбог? Каждый из наследников воображает, что именно он владеет ключом, что он властитель Золотой горы. Ну почему Папаша не оставил все наследство ему, Бетрею? Ведь Бетрей истинный ученик и наследник. Если бы в его руках оказался сад, если бы он властвовал не только над меной, но и над траншеей, тогда бы ВОСКРЕШЕНИЕ давным бы давно состоялось. А что теперь? Бесконечные ссоры и споры. Наследнички могут лишь устраивать грандиозные попойки вместо священнодействий, винить во всем Бетрея и требовать друг с друга фики.

Слышишь, дерьмоед, что я о тебе думаю? Слушай, слушай!

Одна надежда, что этот мистер Одд достаточно глуп, и Трашбог сумеет с ним разобраться.

Бетрей не сразу заметил, что дверь в кабинет приоткрылась, и в щель просунулась голова Шустряка. Нос Шустряка распух и стал походить на картофелину, а щегольская белая куртка оператора была забрызгана бурым. Шустряк прикладывал к носу мокрую салфетку и при этом постоянно хихикал.

- Где ты шлялся, редька зеленая?! - завопил Бетрей, и вновь стукнул кулаком по столу, позабыв, что уже отбил себе руку.

- Знакомился с нашим бесценным мистером Оддом, - Шустряк уселся в кресло и бесцеремонно закинул ногу на ногу.

- Кто тебя просил?! - возмутился Бетрей.

- Душа. Бывает иногда такое: душа возьмет и попросит. И отказать ей нельзя. Захочет выпить - нальешь, захочет чего несказанного - сделаешь.

- Ну и что ты скажешь об этом мистере Одде?

- Сильнейшее перекрестное энергетическое поле, полученное в результате наложения мощнейшего поля донора на не менее мощное поле реципиента. И чего только не прорезалось у этого хренового бизера! Двор написал, в котором не бывал никогда. И на огородном диалекте шпарит без запинки. С таким человеком приятно общаться. Особенно, когда сознаешь, что тебя с ним связывает родственная ниточка, так сказать, некий отсвет... - Шустряк любовно погладил разбитый нос.

- Хватит! - заорал Бетрей. - Лучше объясни, как получилось, что наш растреклятый Иванушкин просвечивает в этом пришлом бизере?

- Редчайший случай, - отвечал Шустряк. - Прежде всего бизер сам виноват: проглотил слишком много, излишки наружу и поперли. Ну во-вторых накладочка вышла. У донора оказалась уникальная индивидуальная энергетика, проколы во все уровни сознания. Обычно наших огородников можно ошкуривать начисто, а до сердцевины так и не добраться. А из милейшего Иванушкина во все уровни иголки торчали. Эффект ежа, может слышали?

- Да хоть дикообраза! - буркнул Бетрей.

- Если сказать честно, то мы мало с этого бизера взяли: пятимодульный клубень должен миллион стоить! Миллион можно было снять с этого мистера Одда как с куста. Может Иванушкин, это был наш огородный Рафаэль! Но мы, увы, не ценим свои сокровища, продаем за гроши.

Господин Бетрей слушал как завороженный. До чего хитер этот Шустряк! Недаром говорят, что он остатки посасывает. То есть откачивает у донора чуть-чуть больше, чем вмещает модуль, и это "чуть-чуть" достается Шустряку. И бродят опивки чужого разума в мозгу менамена, давая самые неожиданные всплески.

Еще секунда, и Бетрей в самом дела начал бы думать, как получить с Одда премиальные.

"Ничего, скоро нам такую премию выпишут, что с наших огородов ботва во все стороны полетит"! - подумал Бетрей со злорадством.

Если бизеры об этом случае пронюхают, тут же перестанут брать донорский интеллект, то есть не насовсем откажутся, а постараются мену ошкурить мильончиков этак на десять. Худо тогда придется здешней мене и всем огородам. Живут себе огородники, копают грядки и не ведают, какая опасность над ними нависла. А он, господин Бетрей, которого ругают все, кому не лень, которому завидуют и которого ненавидят, он спасает сейчас огородную жизнь, висящую на волоске. Пожалуйста, господин Бетрей в любой момент готов уйти, пусть кто-нибудь из замшелых горлодеров с тяпками сядет в это кресло и придумает, что делать с этим хреновым бизером, из которого вовсю прет огородный донор!

- Господин Бетрей, неужели вы не понимаете? Мы присутствуем при сотворении нового мира, - доверительно зашептал Шустряк, перегнувшись через стол. - Этот человек создаст новый мир в огородах. Мир всегда создается одним человеком. остальным только кажется, что они в этом участвуют. Прекрасное утверждение, правда?

- Чье утверждение? - обалдело переспросил Бетрей.

- Мысль чужая, и потому она мне нравится! - Шустряк восторженно размахивал окровавленной салфеткой, как флагом, и воинственно шмыгал носом. - Сколько лет мы живем без Папаши? Десять? Двадцать? Все уже сбились со счета! Так вот, этот Одд явился ему на смену. Был мир Папаши, станет Одда!

- Этот мир всегда был Папашин, при его жизни и после смерти, и ничьим больше не будет! - прошипел господин Бетрей.

"Не волнуйся, я спасу тебя, дерьмоед, - мысленно обратился он к опухоли в мозгу. - Потому что ты давным-давно стал мною, а твой мир - моим, дерьмоед. Но нет наслаждения выше, чем называть тебя дерьмоедом!"

- Кстати, а как ты узнал мистера Одда? - ухмыляясь спросил Бетрей ему доставляло удовольствие чувствовать, как при одном упоминании имени бизера опухоль в мозгу начинает пульсировать от страха. - Как ты узнал, что Одд - реципиент Иванушкина? А?

- Да это проще пареной репы! Наш Иванушкин с этим Оддом схожи как близнецы-братья. Если, конечно, сделать поправку на осанку, прическу и целые зубы.

- Врешь! У Одда вообще нет лица. Но я скажу тебе, как ты его отыскал. Ты просто учуял бизера, как собака чует сырое мясо. Потому что часть Иванушкинского разума ты выпил, скотина!

- О, Великие огороды! - патетически воскликнул Шустряк. - Один глоточек, мизерный глоточек на пробу... И знаете, что мне досталось?

- Мне на это плевать! - заорал Бетрей. - Но я советую тебе схорониться так, чтобы ни одна мышь не отыскала. Если не хочешь, чтобы Мишаня проверил тебя на всхожесть.

Шустряк сник, как картофель на морозе.

- На два дня, - смилостивился Бетрей. - А дальше можешь вновь прорасти. Но без глупостей.

Шустряк исчез мгновенно. И почти сразу господин Бетрей понял, что совершил ошибку.

Глава 9. НА ЗОЛОТОЙ ГОРЕ.

Иванушкин остановился посреди обширной, плотно убитой ногами площадки. Мишка-Копатель велел своим спутникам подождать, а сам направился "выяснять обстоятельства". Копатели расселись на ломаных пластмассовых ящиках и принялись закусывать самодельной колбасой, хлебом и зеленым луком. Из милости угостили и Иванушкина. Но тот почти ничего не смог проглотить.

- Жмыхуешь, браток, - сочувственно похлопал его по спине один из копателей. - Срок подходит, значит...

"Не срок еще, нет"! - хотел крикнуть Ив, но сдержался.

Он огляделся. Перед ним, осев на один бок, возвышалась Золотая гора. По цвету, конечно, не золотая вовсе, а черная, с серым и белым крапом, изрытая множеством нор. Справа от Иванушкина лепились один к другому и уходили вдаль холмики лежалого мусора, примыкая к хребту Больших помоек. Слева к площадке подходила дорога, разбитая колесами наземных "мусорок" и залитая водой. За нею лежало поле, вспоротое Траншеей, и в эту Траншею копатели опускали жмыхов. Тех, кто уже дозрел. "Сажали" или "прикапывали", выражаясь языком копателей. Иванушкину все время хотелось сказать "хоронили". Только что пришла "мусорка" и выплюнула из своего чрева целую гору тел. Многие еще шевелились и, как черви, поползли в разные стороны. Копатели их не трогали, позволяя поползать напоследок - так силы кончатся быстрее. Двое копателей вытаскивали из груды созревших жмыхов и укладывали на земле рядком, следом ходил третий с толстым затрепанным журналом и, сличая номера, проверял, плачено копателям за прикопку или нет...

- Лучше всего в Клетки идти, - рассуждала Дина с набитым колбасой ртом. - Там с благословением и песнями хорошо получается. А наши дураки сидят в огородах до последнего, пока не созреют, за грядки морковные держатся. Не соображают, что с любым ошибка выйти может. Перепутают что-нибудь и вместо Траншеи в печку сунут. А у Трашбога точно траншея, это гарантируется...

"Ничего не осталось, - подумал Иванушкин, - ни добра, ни зла, ни черного, ни белого. И даже грань между жизнью и смертью исчезла".

"Неужели это я это подумал? - изумился Иванушкин. - Неужели еще могу?"

Не то, чтобы мысль была какая-то замечательная, но само ее появление говорило, что мозг еще действует, и в жмыхи Иванушкину рановато.

"Господи, какие раньше мысли-то в голову приходили! Какие идеи! А я все отдал! Выбросил, как на помойку!" - ужаснулся Ив.

Его охватила такая тоска, что впору было выть в голос так, чтобы слышали в самых дальних углах Великих огородов. Подобный приступ случился с ним в конце зимы, когда вытащил он из старого этюдника палитру с остатками полузасохших красок. Но не для того, чтобы писать, а чтобы замазать трещину на старой яблоне. И только взял он в руки кисточку - настоящую новенькую "щетинку" шестой номер, и ощутил запах растворителя и белил, как защемило в груди, и сделалось так больно, будто под ребра воткнули раскаленное острие. Иванушкин заорал и ударил по стволу умирающей яблони, раз ударил, второй, третий, пока пластмассовый прямоугольник палитры не разлетелся вдребезги. А на следующий день Иванушкин пошел на мену. На последний сеанс. Пятый. И после этого пятого сеанса в заборной он потерял сознание, и все думали, что он тут же на месте сделается жмыхом. Но Ив очнулся.

- Что помнишь? - спросил его оператор. В черных его косоватых глазах дрожали сумасшедшие огоньки.

- Бабку на диване... умирающую, кажется... Нет, ничего не помню...

Два охранника довели Иванушкина до дверей мены. У выхода его встретил Мишка-Копатель, взял под руку, как старого друга.

- Последний сеанс? - доверительно спросил Мишка и радостно улыбнулся.

Иванушкин кивнул и прижал к груди шуршащий пакет, который в ту минуту показался просто невесомым по сравнению с утраченным.

- Тогда платить за прикопку надо, - Мишка потянул мешок к себе. Теперь для тебя прикопка, яблочный мой, вещь самая важная. Заплатишь, и копатели тебя не покинут. Учти.

- Учту-у-у... - тоскливо протянул Ив, глядя, как уплывают в сумку Мишани прозрачные трусики, купленные для Дины.

- Да ты не волнуйся, все будет прекрасно, это я обещаю, самое лучшее местечко в Траншее присмотрю! - Мишка-Копатель ободряюще потрепал Иванушкина по щеке и вернул почти пустой мешок.

На родном огороде Иванушкин в тот день появился после полудня, с трудом дотащился до крыльца и уселся на нижнюю ступеньку, прямо на не сметенный снег. Бессмысленный взгляд его полз по заснеженным грядкам и, соскальзывая, уходил дальше, к серым горбам Больших помоек. Глаза Иванушкина завлажнели. Он стал хлопать себя по карманам, отыскивая сигареты, ничего не нашел и жалобно всхлипнул.

- И это все?! - раздраженно воскликнула Дина, инспектируя отощавший мешок.

Кроме нескольких рулонов ароматной туалетной бумаги и баночки с джемом, в мешке ничего не было.

- Ты еще пойдешь на мену? - Дина оценивающе глянула на Иванушкина.

Тот отрицательно мотнул головой.

- Тебя что, не хватит даже на один сеанс?

Ей очень хотелось пнуть под ребра незадачливого супруга, но из-за забора на них смотрели, и она сдержалась.

- Может, и хватит, - задумчиво проговорил Ив, поднимая на Дину мутноватые голубые глаза, не утратившие и после пяти сеансов на мене выражения наивной мечтательности. - Но туда я больше не пойду.

- Как же ты жить будешь? - в глазах Дины появилось холодное синеватое мерцание.

- Да как и все, с огорода. Скоро сеять надо, - наивно предположил Иванушкин.