Всё вот это граф Витгенштейн собрав всех своих тридцать восемь душ и рассказал.
Перед этим все дворы сам обошёл, не поленился.
Люди жили плохо. Бедностью это назвать трудно. Это ужасом назвать можно. Дома из плохо обтёсанных брёвен положенных без фундамента прямо на землю и не ступеньки вверх, а ступеньки вниз. Дом всего в пять или шесть брёвен с одним маленьким оконцем, тем самым, почти не прозрачным бычьим пузырём, затянутым. Люди по существу в землянке небольшой живут, вместе с телёнком и жеребёнком. И самим тепло и скотина не застудится. В центре дома очаг из камней. Открытый. А никакого продуха в крыше не видно. Куда дым идёт?
Стоп. А как они суп варят. Куда кастрюлю ставят.
– Ась? Чего ставят?
– Суп как варите?
– Ась, чего варите.
– Ну, кашу?
– Так в горшке рядом с очагом доходит. Томится. А хлебушек мы …
– У вас нет железной посуды?
– Шутишь, Ваше сиятельство. Оно, Никифор горшки кривые лепит и лепо. И кашу можно поставить и квашню.
– А кузнец?
– В селе, в Вяхирево.
– А коней подковать?
– На кой?
– Осип, да как же вы живёте? – граф за голову не схватился, но понял, что три тысячи рублей не такие и большие деньги.
– А чего, как все, не хужее вяхиревцев, не холера бы, так и вооще лепо.
– А что с врачами у вас?
– Грачами? А что грачи?! Грачи птицы полезные. Весной, в голодуху, палкой зашибёшь, на костерке поджаришь и детишкам, те с костями схрумают.
– Травницы, доктора иноземные?
– Оно чё? Ну, в Нежине есть бабка Матрёна. Заговорит, если чего. Настой даст. Только барин ихний – Курдюмов ругается. Повесить её всё грозится. Ведьмой обзывает.
– Курдюмов? Ладно. А, Осип, а где лес можно на школу, да на коровник с птичником купить? Чтобы за разумные деньги.
– Лес? Лес-то? Лесок, значится. Так обратно у него. – Осип был кудлатым мужиком лет сорока. Староста его деревеньки. Справный мужик. У него было две с половиной коровы и полторы лошади. Телёнок был – бычок и жеребёнок.
– Обратно у кого? – русский нужно учить.
– У Курдюмова. Майора скундного. – Боднул головою староста в сторону юга. Пётр Христианович карты не видел, но подозревал, что это Нежино может и в противоположной стороне находиться.
– Секунд-майор. А звать его как? – придётся ехать.
– Николай Николаич.
Ключница Ефросинья на вопрос, чё она поведать может про секунд-майора Николая Николаевича Курдюмова, ответила просто:
– Рожа бесстыжая, вечно в вашем лесу зайцев бьёт. А сынок обсче скволыга. Стрелял в нашем лесу и в Анку Серегину попал дробиной. Так даже не разрешил Матрёну ихню позвать. Осип сам лично ножом ковырял ейну ляшку. Хромает ноне.
– А вот с этого момента поподробнее.
Событие двадцать четвёртое
Крещенье. Чем не повод съездить к соседу? Тихон запряг четверик в дормез, взяли Прохора с дрекольем и с бубенцами в гости поехали. Прохор на палках, в смысле на оглоблях дрался, как Джеки Чен. Ужимки ужимал, рожи корчил, в самых безвыходных ситуациях уворачивался, и огрел даже раз Петра Христиановича по хребтине. Хорошо в полушубках упражнялись. Посмотреть вся дворня собралась, и часть християн пожаловала, бросив воду добывать у журавля. Два эдаких богатыря оглоблями машутся аки шпажонками хранцузы. Смотреть лепо. Русский дух, тут Русью пахнет. Немец? Сиятельство-то, не – наш, это токмо фамилия глупая, а так наш. Муромец.
Нежино было в два раза больше Студенцов. И дом секунд-майора был в два раза больше чем у графа Витгенштейна. Двухэтажный был и оштукатуренный. Мильёнщик целый. Подъехали к крыльцу с балясинами, дворня выскочила со всех углов, обступила карету невиданную и давай обсуждать, а доедет ли то полозье до Москвы.
Минут через пять показался и секунд-майор. Старенький. Ещё с Румянцевым и Григорием Орловым должно быть воевал. Вышел на крыльцо в волчьей шубе и стоит. Не, ну, правильно, наверное, стоит. Он же хозяин. Пётр Христианович в очередной раз запнулся о порожек на двери дормеза и вприпляску вывалился на улицу.
– Разрешите представиться. Граф Людвиг Адольф Петер цу Зайн-Витгенштейн-Берлебург-Людвигсбург. По соседки решил заглянуть. Можно просто – Пётр Христианович.
Елизаветинский майор шагнул со ступенек вниз.
– Курдюмов Николай Николаевич. Секунд-майор в отставке. А вы в штатском ваше превосходительство почему?
Ну, что сказать? Ну что сказать? Устроены так люди. Желают знать, желают знать…
Знает ведь, собака бешена. Специально вопросик задал, чтобы возвыситься. Он вон секунд-майор в отставке с полной пенсией, а ты, мол, кто такой ныне. Да. Сразу знакомство с соседом не заладилось.
– Скромность украшает индивидума.
Глава 9
Событие двадцать пятое
– А почём у вас кубометр древесины?
Бамс. Бабамс? А как этот вопрос задать? В каких единицах сейчас сосны меряются?
Ходили по оранжерее майорской. Зима, снегом умышленно всё по пояс закидано. Что можно сказать? Денег вбухано тьма. Стекло сейчас дорогущее и всё для чего, чтобы на пару недель раньше клубничкой кислой полакомиться.
– Продаёте клубнику, Николай Николаевич?
– Кхм, это Карла Генриховича спросить надо. Он хозяйством заведует, а мы с душечкой заходим, поклюём ягодок, вот и радость. – Когда о семье говорит, то вполне даже вменяемый господин Курдюмов. Или о собаках своих.
– Николай Николаевич, я слышал, что и лесом торгуете?
– Есть такое дело. Это тоже к Карлу Генриховичу. Домик увеличивать собрались, Ваше сиятельство. Теперь надолго тут обоснуетесь. Надоть, а то маловат-с у вас домик-с. – Вот аспид, всё время поддеть норовит.
– Ну, да домик-с. – Не говорить же про школу для детей християнских и коровник для колхоза.
– Скажу я управляющему, полезное дело, – интересно его сосед воспринимает. Не как графа и бывшего генерала, а как сынка беспутного от рук отбившегося и вот вернувшегося в родные Пенаты и просящего помощи у «доброго» папеньки.
Пётр Христианович бы – тот бывший, вспылил и на дуэль вызвал соседа. Или по роже бакенбардной дал. Брехт же старался ему во всём подыгрывать. Не в смысле собака лает, а караван идёт, а в смысле, «на хвастуна не нужен нож, ему немного подпоёшь и делай с ним, что хошь».
– Вот спасибо, он бы приехал и совет мне ещё дал по строительству флигеля, ещё конюшню хочу увеличить. – Всё, правда. Жить вместе с двумя голосящими всё время детьми, было тяжеловато. Как-то отвык.
– О чём речь, Ваше сиятельство, сегодня же поговорю с нем… С Карлом Генриховичем.
– А скажите, Николай Николаевич, говорят, что у вас травница есть хорошая, можно её ко мне отвезти, ребёночка новорождённого посмотреть, а то он кричит всё время, – дал очередную лёгкую подачу граф.
– Матрёна. Ведьма. Запорол бы. Ведьма она, Ваше сиятельство, а не травница. Врут всё люди. Только вредить может, а лечить нет. Сдохла бы быстрее. – Прямо в крик. Чего ему «ведьма» сделала?
– Николай Николаевич, а продайте мне её. У меня вон холера …
– Матрёну? Продать? Да в уме ли вы, любезный, Пётр Христианович. Доплачу ещё. Так забирайте. Переехать помогу. Лишь бы не видеть рожу её бородавчатую. Холера. Она и наслала. Ведьма, говорю же. Уже сколько раз попику нашему жаловался. А тот всё кряхтит. Боится сор из избы выносить. Забирайте. Сегодня прямо и забирайте. Купчую после составим. Копеечка с вас, а то вернётся ещё.
– Премного благодарен. Николай Николаевич, а крестьян продаёте вообще?
– Окститесь, Пётр Христианович. Весной три семьи прикупил, да девку вышивальщицу. Разворачиваем хозяйство. А ежели вам людишки потребны, то это к графу Ефимовскому. В стеснённых-с оне ноне состояниях-с.
– Ефимовский?
– Павел Андреевич Ефимовский – сын генерал-аншефа Андрея Михайловича Ефимовского – племянника императрицы Екатерины I, двоюродного брата императрицы Елизаветы Петровны. Младший-то сынок Андрея Михайловича хорошо женился, на княжне Долгоруковой, а старший – мот ужасный и своё всё проиграл и приданное жены, царствие ей небесное. Сейчас земли и крестьян распродаёт. Сам Павел Петрович на него ругался и велел долги заплатить.
– Далеко это?
– Охо-хо, хо-хо, молодёжь. Вот живёшь же в версте одной, а соседей не знаешь. Хотя сам такой был, все на войне да в полку, небось. Домой и не заезжаешь. Может, и к лучшему, что император тебя на землицу вернул-с. В Дубровицах у него имение. Всего-то в трёх-четырёх верстах от твоих Студенцов. На юг почти прямо. Всё, нагуляли аппетит, Пётр Христианович, пойдёмте-с, отобедаем-с, мои уж заждались, поди. Ругаться Антонина Капитоновна будет. Пойдёмте, постной пищи откушаем. Ха-ха.
За обедом этим, Брехт понял, чего хохотал хозяин. То ли этого не было в памяти реципиента, то ли, как протестант, по другому всё это воспринимал бывший хозяин тушки, то ли то, что он военный, а там другие строгости, но вот и не знал даже Пётр Христианович, что строгий пост был вчера 18 января, а 19 января в Святое Богоявление или Крещение Господне принимать можно любую пищу, лишь бы храм посетили и произнесли крещенские молитвы.
За обедом хозяин завёл разговор про собак своих борзых. Пётр Христианович заинтересовался и разговор поддержал собачный. От графа Вингенштейна Брехту в наследство досталось огромное количество собак. Штук тридцать. И они непрерывно лаяли и выли на псарне. Иван Яковлевич себе, как первоочередную цель, поставил псарню ликвидировать, а на том месте поставить дополнительную конюшню. Четыре лошади Зубов подарил, да три жеребёнка появились. Маловаты стали апартаменты лошадиные.
– Николай Николаевич, а не желаете у меня собачек посмотреть, может, присмотрите себе. Решил я распродать всех.
– Да, не может этого быть! У вас одна из лучших в Подмосковье псарен. Все завидуют вам. С чего вдруг?
– Ну, вы же знаете. – Дальше сам додумает.
– Вот как! Ну, тогда я с вами еду. Первым буду, есть у вас сука одна …
За столом кроме хозяина и гостя сидела жена секунд-майора Курдюмова – Антонина Капитоновна – старушка божий одуванчик и сын его младший с женой. Сынок, не обращая ни на кого внимания, и не вмешиваясь почти в разговор, закидывал в себя напёрсточные рюмочки наливочки вишнёвой, и к подаче десерта отрубился. Двое дворовых отнесли «уставшего, весь день в заботах» сынка на второй этаж.
Танцев и игры в фанты не ожидалось. Поели, закусили пирогом с сушёной малиной и принялись собираться к обратному визиту. За это время вездесущий немец управляющий Карл Генрихович, подготовил две подводы и на них перегрузил из дома на окраине Нежино ведьму со всеми её травами и горшками. Чего-то видно поломали, чего-то побили, но бабка сидела на возу злая и шипела.
Нда. Впечатление Матрёна производила. Вот Бабу Ягу рисуют с бородавкой на носу. Здесь костистый крючковатый нос был чист. Но бородавки были. Три. И все три волосатый. Две на подбородке с обеих сторон. Большие, тёмно-коричневый и с пробивающимися седыми волосками. На правой так волосок серебряный спиралькой закручен. Жуть. А третья бородавка была на лбу. Смотрелось бабка жутко. Ведьма – это мягко сказано. Увидишь ночью, обос… Ну, в общем по-большому захочется, прямо в штаны. Если родимые пятна говорят о приближении рака, то у Матрёны этой уже пятая стадия была.
– Прокляну! – ткнула пальцем бабка в Николай Николаевича и собачник тут же сдулся.
– Ваше Сиятельство, я тут вспомнил… Завра с утра я к вам с визитом. Дела-с. Сами понимаете, да и праздник.
– Во сколько ждать? – старался не заржать Брехт.
– Как рассветёт, так с сынком и нагрянем. А потом до Дубровиц вас провожу.
– Жду. Прохор, поехали.
Событие двадцать шестое
Брехт вполне себе представлял, что русская борзая стоит приличных денег. Более того, вот именно в этом месте память графа Витгенштейна сохранилась идеально. Та самая сука, скорее всего, стоила, как несколько семей крестьян. Семью можно было купить рублей за триста, а вот за бабушку этой борзой его отец отдал три тысячи рублей серебром, то есть около четырёх тысяч на ассигнации.
Вспомнив про ассигнации, Брехт бросил думать про суку и задумался об Александре I. Вернее, обо всей этой семейке сразу. Эти товарищи ввели бумажные деньги или ассигнации и им никто не сказал, что печатать их сколько угодно нельзя. К чему это приведёт? Будут печатать не покладая рук. Поэтому курс ассигнационного рубля, несмотря на то, что его поддерживали медные деньги, постоянно падал. В 1788 году бумажный рубль стоил около 90 копеек серебром, в 1795 году, накануне смерти Екатерины II, – 70 копеек, в 1800 году – уже 66 ¼ копеек. Сейчас в 1801 всего шестьдесят.
И, наконец, в 1817 году, как печальный итог политики государства, дорвавшегося до печатного станка, один ассигнационный рубль будет стоить только 25 копеек серебром. Война, конечно, вмешается и Наполеон – «сучий потрох» фальшивок напечатает. Но сам Александр их напечатает в тысячи раз больше, чем Наполеон. Предупредить «Жандарма Европы»? Или нет?
А зачем? Не проще ли воспользоваться этим и прикупить себе серебра, если деньги лишние будут. Всю эту математику Брехт знал точно. Занимался нумизматикой и бонистикой он серьёзно, не только монетки в планшеты складывал, но и литературу почитывал.
Ну и теперь про борзых щенков.
Николай Николаевич так загорелся купить у глупого немецкого Петрушки ту самую понравившуюся ему борзую суку, что прилетел в Студенцы ещё затемно, только звёзды с неба пропадать начали, а петухи ещё раздумывали, а орать ли им уже пора или можно ещё кого потоптать в сонном курином царстве.
Поделиться книгой: