Постовой

Глава 1

По тундре, по железной дороге.

— Паша, Паша, очнись!

— А? — я подскочил и ударился о хромированный упор верхней полки. В глазах двоились какие-то пятна. Мутное мурло, с «порнографическими» жидкими усиками, склонилось надо мной, тыкая мне в рот стопку, наполненную до краев прозрачной жидкостью с стойким запахом резины.

— Что, уже приехали? — с верхней полки перегнулась еще одна мутная рожа, с которой, блеснув в свете фонаря за окном, мне в руки кувыркнулся какой-то предмет. Я осторожно отвел в сторону стакан, из которого мне на руку все-таки плеснулась ледяная жидкость и поднес к лицу таинственную вещь с верхней полки. Это была обычная серая солдатская ушанка, по-дембельски ушитая, закрашенная и оглаженная на деревянной болванке, вызывающе блестящая советской красной звездой.

— Громов, ты пить будешь? — в мою сторону снова сунули стакан. Я в полном охренении принял его и уставился на виночерпия. Передо мной, покачиваясь, стоял мой сослуживец по танковому учебному батальону — Серега Старыгин.

— Я буду — сверху соскользнула темный силуэт и сел за столик напротив меня. Второму фигуранту моего кошмара я удивился чуть меньше. Это был еще один мой земляк, но из ремонтной роты — Михайлов Алексей. Он взял бутылку с забытой мною черной этикеткой «Водка посольская» и набулькал себе треть граненного стакана.

Я поразился теме сна, автоматически опрокинул свой сосуд в глотку, и почти поперхнулся. Водку явно «бодяжили» из технического спирта, а такую дрянь надо глотать, пока тебя не вывернуло от тяжелого запаха. На столе закуска отсутствовала напрочь. Я привычно ткнулся носом в суконный рукав шинели, втянул носом запах, и расслабился. Нормально пошла.

— А че так холодно?

— Ты че, уже пьяный? — засмеялся Серега: — Вагон же не отапливается, поэтому в нем для нас места нашлись. В минус сорок никто не хочет в таком ехать, а нам только до шести утра дотерпеть, и мы дома.

Вагон закачался на стыках, я опять ударился головой о стойку верхней полки, и понял, что это совсем не сон. Во сне так больно не бывает. Я вспомнил этот вагон, и пять бутылок паленной водки, которую нам продал только таксист, потому что во всей столице Колчака последний месяц водки в магазинах не было. Как сказал нам извозчик экипажа с «шашечками», продукция городского ликеро-водочного завода замерзла в товарном вагоне где-то в районе Благовещенска при умеренной температуре минус пятнадцать градусов, а при проверке завода компетентными органами в составе водки нашли весь набор ядов семейства Борджиа. По одной версии, ходившей в городе, "присел" директор завода и главный технолог, по второй версии в колонии номер три в поселке Кормиловка сформировали новый отряд номер сорок, контингент которого состоит сплошь из работников завода. В любом случае, завод закрыт на клюшку и опечатан. Забытая под слоем прожитых лет информация хлынула в мою голову. Скрывая растерянность, я поднял стопку, чей бок украшал старинный герб города, на дальней окраине которого я, не по своей воле, провел два далеких года. Эту стопку я, в последнем увольнении, купил в Торговом Центре в память от городе, где ветры зимой дуют так сильно, что уши щелкают на морозе. Преодолев внутреннюю дрожь, быстро опрокинул в рот "спиртосодержащую жидкость, опять занюхал рукавом, выпустил вверх резиновую вонь технического спирта, смешанного с густым клубом пара и откинулся на полке, натянув шапку на лицо. Я ничего не понимал. В этом поезде я ехал к новой жизни, к родному дому. Я четко помнил почти каждый день своей короткой двадцатилетней жизни, и в тоже время я знал, что еще двадцать минут назад я был вполне состоявшимся пятидесятилетним мужчиной, без материальных и других проблем, счастливым мужем и отцом. Последний осознанный миг в моей «длинной» жизни, который я прожил — я ехал на машине, было жарко, я потянулся за бутылкой воды и через мгновение мой армейский друг сует мне в лицо стопку водки. На Вальхаллу этот вагон не похож, хотя много общего, пью с друзьями «паленную» водку, потом пойдем искать проводницу, дебелую девку с обесцвеченными кудрями, ну, а там, и битва с пассажирами отапливаемого вагона недалека. Сон, клиническая смерть, сумасшествие? Не знаю, для всех этих вариантов я слишком больно бьюсь головой о металлический поручень. Я откинул в сторону два одеяла, которые забрал у проводницы, прежде чем она успела ускользнуть в соседний, отапливаемый вагон, и резко вскочил. Вагон опять повело в сторону, и я, нелепо взмахнув руками, под смех друзей, опять шлепнулся на полку. Но это было пофигу. Я не слышал скрипа суставов, которым последние несколько лет развлекал меня мой организм, не чувствовал лишних килограмм, добросовестно накопленных мной на случай голодных лет. Судя по тому, что мой живот не касался столика купе, ко мне вернулся мой сорок восьмой размер, записанный когда-то в военном билете. Как-то странно провернулись колеса Сансары, я сделала переход хода и вернулся в себя на тридцать пять лет назад. Это же такой подарок судьбы. А любимую я еще встречу, ей сейчас всего тринадцать лет, пусть подрастает, я ее все равно найду, и постараюсь оградить от всех напастей, которые ей пришлось пережить в прошлой жизни.

— Ну что, выпьем пацаны за дембель! — придя в отличное настроение, взревел я и потянулся за стопкой.

Над всей Западно — Сибирской равниной, от Урала до Саян, стояла жуткая стынь. Воздух, казалось загустел от мороза, дым из труб вертикальными столбиками полз к ярким звездам в антрацитно — прозрачном небе. Поезд, невыносимо медленно тащившийся последние полчаса, тем не менее прибыл по расписанию, оглашая занесенный перрон лязгом промерзших сцепок. Мы выскочили из вагона, скалясь застывшими улыбками на тех несчастных, которым не повезло купить билеты в наш, не ставший ни на градус теплее, купейный вагон. Потоптавшись с минуту на перроне, обнялись на прощанье и я, крикнув, что по переходному мосту со стороны комендатуры двигается патруль, скорым шагом, но не теряя дембельской солидности, двинулся по второму переходу к троллейбусной остановке.

Глава 2

Жить хорошо.

Вихрь первых дней жизни дома захлестнул меня в головой. Я уплетал мамины разносолы, спал на чистых простынях до обеда, потом шел гулять с одноклассниками, вернувшимися из рядов непобедимой и легендарной на полгода раньше или вообще не озаботивших себя военной службой. Казалось, этот праздник молодости будет длиться вечно. В одно не прекрасное утро он закончился. Себя я осознал, плавающим в ванной, полной остывшей воды. Мой, отравленный спиритус вини, организм не хотел дальше жить в этом злом мире. В горле булькал чистый цианид, а голова болела так, как будто с нее сняли скальп. Я с трудом вылез из ванны и по стеночки пошел на кухню.

— Ты пришел в три часа ночи, а перед этим сорок минут поднимался по лестнице, ночью шаги в подъезде хорошо слышно — сказала мама, ставя передо мной большую чашку кофе.

Я подумал (оказалось, что после глотка кофе, я вновь смог думать), что на преодоление одного лестничного пролета у меня уходило около четырех минут. В это время мне протянули красную телефонную трубку на длинном витом шнуре.

— Ты как, пропащий, добрался до дома? — радостно, и до боли моих отравленных алкоголем перепонках, запищала в трубке Леночка Смирнова, моя очень симпатичная одноклассница, которую я вчера, до момента, пока был в сознании, пытался отволочь в уголок, чтобы предаться различным непристойностям.

— Лен, не кричи, пожалуйста, и почему пропащий?

— Так ты вчера убежал!

— От кого убежал, от тебя? — удивился я.

— Нет. Мы возле метро такси ловили, чтобы по домам ехать, а потом видим, что тебя менты пытаются в вытрезвитель увезти.

— Менты?

— Ну да, будку свою подогнали и тебя тянут.

— А я?

— А ты в столб вцепился, и какую-то песню орешь, что — то типа «сверкая блеском стали», они тебя оторвать не могут. А потом мы подошли, стали их уговаривать, что мы тебя заберем. А пока мы разговаривали, ты взял и убежал куда-то. Они за тобой поехали, но я так понимаю, не нашли.

— Выходит, что не нашли. Ладно, спасибо вам, что меня спасли, еще увидимся.

Я отнес трубку в коридор, свернул двухметровый шнур, вернулся на кухню, взглянул в грустные глаза мамы:

— Мам, я все, выпивать завязываю, завтра пойду в военкомат на учет становится, ну а потом на работу устраиваться. — Ты лучше в институт иди восстановится.

Я осторожно, чтобы голова не взорвалась болью, мотнул головой. В прошлой жизни, по настоянию родителей, я поперся восстанавливаться в институт в середине января за три дня до начала зимней сессии, посреди года, наплевав на настоятельный совет декана, восстановится осенью. Декана я переборол, но сессию не сдал, и декан мне смог доказать, что стоило его послушаться.

— Нет, мама, я узнавал, меня посреди года не восстановят. Не надо злить администрацию. Пойду работать.

Мама поджала губы:

— Я бы еще подумала на твоем месте.

— Конечно, мамочка, я подумаю.

— Привет — кто-то схватил меня сзади за рукав старой куртки.

Я обернулся. Серые глаза, мелкие, непослушные кудряшки темными прядями, в художественном беспорядке, рассыпались по плечам. Губы сложились сердечком, и потянулись ко мне. Моя первая жена, юный, только что распустившийся цветочек. Моя первая взрослая любовь обхватила мои плечи тонкими руками тянулась ко мне. Я положил руки на ее плечи, и приподняв ее, отодвинул от себя. На юном личике радостная улыбка сменилась недоумением и обидой, а я вспоминал нашу давно забытую, как детский кошмар жизнь. Скоропалительную свадьбу, первые годы безумной страсти, а потом все эти тягучие годы, одновременно совместного и раздельного существования, грязный и скандальный развод.

— Извини, Таня, но нет, прощай.

Я шел по узкой тропинке, чувствуя спиной ее полный обиды взгляд, взгляд человека, который, пока, ничего плохого мне не сделал. Но это только вопрос времени. Чтобы продолжать радоваться этой жизнью, мне не надо было иметь ничего общего с этой юной девушкой.

Глава 3

Второй раз в туже реку.

— Товарищи кандидаты. Объясняю вам еще раз — ответить на две тысячи вопросов за отведенные три часа вполне реально, только не надо излишне умствовать. Если вас спрашивают, болит ли у вас иногда голова — пишите да, иначе, если у вас никогда голова не болит, вам место в скорбном доме. Еще вопросы есть? Вопросов нет. Значить приступаем. Время пошло.

Это был последний этап медкомиссии, легендарные две тысячи вопросов, на которые надо было отвечать не задумываясь, в автоматическом режиме. Остальных врачей я прошел легко, тряся военным билетом с отметкой, что еще месяц назад другое государственное министерство считало меня абсолютно здоровым. Вербовщика МВД я встретил в военкомате, становясь на воинский учет. Я сидел напротив молодой женщины, в обтягивающем ее упругие формы сером кителе и слушал, какая сказочная жизнь наступит у меня, как только я соглашусь снова одеть форму. Достойная зарплата, от тридцати дней отпуска, бесплатный проезд на любом транспорте, кроме такси, к месту отдыха, санатории, пенсия с сорок пять, спецучет и никаких военных сборов… Все радости жизни ждали меня, оставалось только сказать «да».

— Скажите, а какие у вас вакансии открыты?

Да, рота ППС — это не рота мушкетеров. ГАИ вакансий, почем-то, не имел, БХСС тоже был полностью укомплектован. Уголовный розыск и следствие были готовы принять меня в свои ряды, но чуть попозже, года через три, когда мой законченный первый курс юридического превратится хотя бы в третий- четвертый. Я смотрел в преисполненные надеждой серые глаза милицейского кадровика и размышлял. Опять ступить в туже реку, с очень топким и невидимым дном? Крутиться как белка в колесе, где каждый шаг может стать фатальным или вернуться слесарем на завод? Пойти водителем на автобазу? Или влиться в зарождающийся бизнес? Перед моими глазами встали мои знакомые — мелкие оптовики, потерявшие к сорока годам здоровье, а то и жизнь в лихолетье 90-ых годов. Я вспомнил толпу работников обанкроченного завода, через несколько лет перекрывавших Транссиб напротив дома родителей, тысячи торговцев, в два часа ночи начинавших торговлю в металлическом контейнере на барахолке, в любую погоду, в любом состоянии. Это сейчас они технологи на военных заводах и младшие научные сотрудники НИИ, а через несколько лет начнется… Во всяком случае, я знаю, что я буду делать в это страшное время. Я поднял глаза на собеседнику и кивнул. Ее зрачки полыхнули мефистофельским огнем, она протянула мне пергамент и хрипло каркнула:

— Подписывай заявление!

— Кровью? — пискнул я

Мне молча кинули дешёвую авторучку. Но особой разницы не было. Я вступил в армию тьмы.

Глава 4

Добрые соседи — верные друзья.

С упорством муравья я пер большой брезентовый мешок, с полученным на складах ХОЗУ УВД обмундированием, на свой девятый этаж. Преодолев седьмой этаж я сделал всего пару шагов по ступенькам, когда моя ноша уперлась во что-то твердое.

— Хулиган — раздалось над ухом.

Я вытянул шею вправо и выглянул из-за зеленого бока. На третьей ступеньке, уперев пухлые руки в бока, стояла пенсионерка, в упор рассматривая меня через стекла очков в тяжелой роговой оправе.

— Никакого уважения. Прется, никого не видит в упор. Родители бы со стыда сгорели, если бы видели….

— Вы знаете моих родителей? — я не врубался в ситуацию и поэтому тупил.

Моя собеседница выпучила глаза, но ответить ничего не успела. Из-за ее ног выглянула мерзкая болонка с колтунами, на когда-то белой шерсти, и розовыми пятнами вокруг глаз и залилась визгливым, оглушительным лаем.

— Муся, не шуми — бабка ловко подхватила агрессивное животное и сунула это подобие собаки под мышку.

— Отойдите с дороги, дайте мне пройти — я решил не усугублять обстановку и плотно вжался в стенку, пытаясь сплющить мешок, чтобы не спровоцировать старую скандалистку на новое гавканье.

Ветеран, как королева, проследовала мимо меня, причем болонка опасно скалила зубы, проплывая мимо моих, сжимающих мешок, ладоней. Поднявшись на оставшиеся два этажа, я попытался сориентироваться где нужная квартира и случайно бросил взгляд вниз, между перил. Откуда-то снизу, за мной мрачно наблюдали две пары непримиримых глаз, одна усиленная оптикой, вторая залитая гноем.

Наконец я добрался до своего, крайнего этажа, и, отдуваясь, сбросил ставший ненавистным мешок возле нужной мне квартиры. Щелкнул английский замок в филенчатой двери, и я оказался в маленьком коридорчике, выкрашенном грустной краской «серый стандарт». Маленькая комната полезной площадью двенадцать квадратных метров, маленькая кухонька с невиданной мной раньше смешной двухкомфорочной электроплиткой. Сидячая ванна, радующая отсутствием потертости сан фаянса, унитаз с чугунным бачком под потолком и крупной белой грушей на толстой цепи. Все в квартире было маленьким. Только балкон радовал своими стандартными размерами. Я сбросил мешок рядом с единственным предметом мебели в комнате — моим старым раскладным диванчиком, на котором я спал в детстве. Другой мебели пока не было. Эта квартира была выделена бабушке «на расширение», как ветерану войны. В центре города было построено два девятиэтажных двух подъездных дома серого кирпича, в каждом из которых было по сто восемьдесят убогих однокомнатных квартир, предназначенных для одиноких стариков. По проекту, который готовили к какому-то юбилею Великой Победы, к домам пристроили врачебный кабинет, клуб с маленьким кинозалом и продуктовый магазинчик. В итоге открылся только магазин, остальные помещения занял ЖЭК, а медицинскую помощь ветераны могли получить в городской поликлинике в двух кварталах. По рассказам бабушки, жесточайшая битва происходила за право вселится на нижние этажи ветеранских домов. Начальник районного лифтового хозяйства лично приезжал успокаивать митинги пожилых людей, обещая, что лифты будут ходить как часы, и не до двенадцати часов ночи, как по всему городу, а круглосуточно. К чести этого начальника, обещание он выполнил, но через пару лет уехал в Норильск, а занявший его место человек никому ничего не обещал, ведь верно? Короче, бабушка в этой квартире не жила ни дня, поэтому прелестей регулярного подъема на девятый этаж пешком она не знала. Вероятно, что если бы она жила в этой высотной квартире, то была бы не добрым и светлым человеком, а чем-то вроде моей соседки, кто знает. В прошлой жизни я не жил в этой квартире, так как, сразу пошел служить в отдел милиции нашей рабочей окраины. Но получив второй шанс, став несколько опытней, я устроился на службу в суетной, но почти камерный и более интеллигентный, Привокзальный район. И мама с бабушкой провели родственный обмен, прописав меня в этом доме.

Вид с балкона был великолепен. Серые стены соседских домов сливались в сплошную стену, своим замкнутым пространством создавая чувство угрюмой защищенности. Глаз радовал лишь торец соседней общаги, кубической девятиэтажки, отделанной силикатным кирпичом, на нескольких общих балконах которой, курили симпатичные девы в коротеньких домашних халатиках поверх накинутых на плечи курток. Я повернулся, чтобы зайти в квартиру и чуть не заорал от ужаса. Из-за тонкого металлического листа, отделявшего меня от балкона смежной квартиры на меня с ненавистью смотрели две пары глаз: одна усиленная оптикой, вторая залитая гноем.

Стыдясь такой реакции, я, делая вид, что не вижу милую соседку, поднял лежащий внизу старый алюминиевый карниз для штор и прислонил его к тёмно-синей перегородке, но сделал это так неловко, что он скользнул вбок, чуть не попав в голову любопытной пенсионерке. Раздался испуганный крик, соседи исчезли.

Через два часа в дверь постучали. В это время я с интересом рассматривал в висящее в коридоре большое зеркало результаты своей работы. Пришлось открывать. За дверью стоял молодой лейтенант милиции с толстой папкой и отвисшей челюстью. Мне его удивление было понятно, не каждый день тебе открывают двери бытовые хулиганы, облаченные в семейные трусы в невзрачный цветочек и милицейский китель.

— Здравие желаю, лейтенант Гаврилов, участковый. Что вы делаете в данной квартире?

— День добрый, живу я здесь.

Все-таки, мой прикид ломал у участкового какие-то привычные логические схемы. Задумчиво пожевав губами, он выдал:

— Паспорт ваш могу посмотреть?

— К сожалению паспорт на прописке.

При этих словах участковый приободрился, ситуация «паспорт на прописке» очень ясная и однозначно сигнализирующая, что перед тобой криминальный элемент.

— Вам необходимо пройти со мной! — не терпящим возражений голосом произнес лейтенант и сделал маленький шажочек ко мне, чтобы пресечь возможную попытку захлопнуть перед носом представителя власти дверь и показывать через нее фигушки.

— Основания?

— У вас нет паспорта, необходимо установить вашу личность.

— Так и у вас нет паспорта!

— У меня есть служебные документы, дающие мне право вас задержать — участковый не на шутку вскипел.

Я понял, что троллинг служивого может завести меня не туда.

— Давайте, вы зайдете в квартиру, и я вам все покажу, а то там, в коридоре, у пенсионерки скоро ушные перепонки лопнут от напряжения.

Где-то в темноте длинного коридора на двадцать квартир, кто-то в страшном гневе захлопнул дверь. Милиционер заколебался, очевидно любезность от непонятного «ряженного» его насторожила.

— Да вы не волнуйтесь, если вы через десять минут от меня не выйдете, ваша активистка наряд сюда вызовет. Проходите на кухню.

Через минуту я протянул участковому сложенную на пополам картонку в половину размера листа А-4, заботливо упакованную в целлофановый пакет и запаянный утюгом.

— Это что? — Гаврилов пытался рассмотреть текст, через бликующую в солнечном свете поверхность.

— А это в отделе кадров сейчас выдают, говорят, что бланков удостоверений нет, и будут только через полгода.

— Так ты к нам в ППС устроился? Теперь понятно, почему такой борзый. Саша — лейтенант протянул руку.

— Паша — ответил я на рукопожатие: — Чай будешь?

— Давай, а то мне все равно с тебя объяснение брать.

Из рассказа участкового следовало, что моя соседка, Алла Никитична, была человеком с активной жизненной позицией и демонами в голове. Причем демоны сверлили ее голову вполне натурально. В этот дом она вселилась два года назад по причине постоянного ремонта у соседей. Так как жила женщина в угловой квартире, и ее соседями за этой стеной, были только пролетающие птицы, то родственники болезной не стали скандалить с воображаемыми ремонтниками, а вселили ее в «ветеранский» дом, где ремонтом никто не занимался.

— Саш, а где этот нехороший дом?

— Какой?

— Ну, откуда Алла Никитична съехала.

— Тебе зачем?

— Ну подумай сам — ты сейчас уйдешь, эта ведьма не успокоится, через пять минут придёт ко мне скандалить, а я ей встречный вопрос — а вы где прописаны, гражданочка, и почему не проживаете по месту прописки.

Александр вскинул на меня глаза:

— Ты точно только из армии? Больно ушлый.

— Я в армию со второго курса юридического ушел, а там учат жестко, а главное учат к любой проблеме подходить творчески. У тебя в этих двух домах, поди, половина дедов не по прописки живет, чтобы, если оркестр под окнами печально заиграет, то родственники квартиру не потеряли.

Лейтенант закатил глаза к потолку:

— Ну да, где-то так.

— А заявлений от них сколько? Я понимаю, когда кого-то побили, ты обязан реагировать, но соседские склоки не по месту прописки затевать как-то не законно.

— Ты-то где прописан?

— Вот если ты спустишься в ЖЭК к паспортистке и напомнишь ей, что она еще на прошлой неделе обещала мне паспорт с пропиской отдать, то узнаешь, что я здесь живу на самых законных основаниях, и лицевой счет на меня открыт, и квартплаты три рубля начислили.

Уходил от меня участковый с светлым и одухотворенным лицом. Наверняка мечтал, как при личном приеме погонит половину кляузников на место постоянного жительства.

Глава 5

Неофит

— Товарищи офицеры!

Десяток мужчин в форме цвета маренго, со звездочками и звездами на погонах оторвали седалища от стульев, ну и мы, рядовой и младший начальствующий состав, поднялись.