– Ладно, проехали. – Он скинул куртку и сразу же отправился на кухню. В раковине, как всегда, полно грязной посуды. Зато сегодня холодильник против обычного набит всякой всячиной. Не спросясь, Юл вытащил ветчину, сыр и свежие огурцы. Ну наконец-то можно устроить пир, а не довольствоваться жареной картошкой!

– Он искал тебя, – сказала мать. – Я ему рассказала, что ты прогуливаешь уроки и учителям хамишь.

Она смотрела, как Юл ест, и почему-то в этот раз не ограничивала толщину отрезаемых от окорока ломтей.

– Я его видел, – буркнул Юл с набитым ртом.

– Он что-нибудь говорил?

– Насчет уроков – ничего.

– Ну конечно – этим должна заниматься я! Недаром ты всякий раз заявляешь, что любишь его больше меня.

– Разумеется, – отозвался Юл, наслаждаясь собственной жестокостью.

В другой раз мать бы влепила ему подзатыльник, но сейчас почему-то сдержалась.

– О чем же вы говорили? – спросила она сухо.

– Да так, немного поболтали о том о сем. Он сказал, что скоро… -Юл едва не ляпнул “скоро умрет”, во в последний момент сдержался.

Ветчина потеряла всякий вкус. Но ведь отец именно так и сказал. Почему-то там, в парке, Юл не захотел этого понять. Он бросил недоеденный бутерброд, чем несказанно удивил мать, и побежал к телефону.

На работе отца не было, и никто не знал, где он. Юл попросил передать, чтобы отцу непременно доложили о звонке. Ему обещали, но обещание это не стоило и ломаного гроша – секретарша непременно все забудет. Потом набрал домашний номер Александра Стеновского. Ответила “фифа” – так мать называла молодую, третью или четвертую по счету жену отца. Ей Юл ничего не мог объяснить и лишь сказал не слишком вежливо: “Передайте ему привет”. Юл не знал, что делать: то ли бежать, чтобы перехватить отца возле его дома, то ли сидеть на месте, надеясь, что секретарша все-таки вспомнит и передаст его просьбу. Потеряв терпение, он вновь стал накручивать диск телефона. На работе ответили, что Стеновского ждут с минуты на минуту. Юл помчался в фирму отца. Он навсегда запомнил странное чувство, что испытывал в те минуты. Отец был еще жив, Юл страстно желал его спасти, но в то же время знал, что ничего сделать не удастся и они больше никогда не встретятся. Стало так страшно, что он остановился посреди улицы и заплакал.

Слезы вскоре иссякли, и Юл пошел дальше, уже без прежней торопливости, по инерции. Охранник, увидев его, скорчил привычную комично-серьезную мину:

– Где же ваш пропуск, молодой человек?

– Уже заказан, – бросил в ответ почти автоматически Юл и побежал в кабинет Стеновского.

Секретарша раскладывала пасьянс на компьютере.

– Александр Казимирович у себя?

– Должен быть с минуты на минуту, – ответила девица, не отрывая глаз от экрана.

Юл плюхнулся на диван, решив забыть о времени и ждать. Пусть отец не придет, ну так хотя бы позвонит. Ведь он должен позвонить! Юл то вскакивал, то садился. А время истекало. До конца рабочего дня остался всего час. Потом полчаса. Потом пятнадцать минут. Наконец секретарша принялась освежать макияж, потом рассовала по сумкам какие-то пакеты и выключила компьютер. И тут зазвонил телефон. Секретарша сняла трубку, выслушала и упала на стул.

Юл бросился вон из офиса. Все было кончено.

“Фифа” позвонила к ним домой уже после полуночи. Ее голос звучал довольно спокойно, и лишь под конец она несколько раз ненатурально всхлипнула, сообщая, что Александра Стеновского и его телохранителя несколько часов назад застрелили в подъезде собственного дома.

Глава 3 ИСКУШЕНИЕ КОЛДУНА

Дурное предчувствие похоже на прикосновение слизняка – такое же холодное и влажное, оставляющее липкий след, который не сразу удается стереть. Ощутив прикосновение грядущей беды, Роман содрогнулся всем телом. Чувство было столь сильным, что пришлось наливать второй стакан минералки – вода первом почернела и покрылась густой серой пеной. Роман выплеснул воду в раковину. Второй стакан он успел выпить до того, как эмоции передались воде. И все же неприятный, отдающий тухлым, запах остался, а икота мучила еще добрых пятнадцать минут. Чтобы успокоиться, Роман коснулся пальцами плетеного ожерелья на шее и ощутил легкую вибрацию: водная нить пульсировала сильнее обычного. Роман глянул в зеркало. Нет, внешних изменений ожерелья не произошло: как всегда, среди волосяных прядей сверкала живым серебром водная нить. Но что-то было не так, Роман не знал – что, и это его злило. Вообще-то после переезда в Темногорск его порой повещали предчувствия, которые не сбывались. На то он и город, особенно такой, как Темногорск. Сильно разрушенный во время войны, он был заново застроен безлико и сумбурно, и только чудом уцелевшие церквушки намекали на его давнюю историю. Гор здесь не было – так, немного холмило. Не был город и чем-то мрачным особенно знаменит. Просто почвы вокруг него были черны из-за ила, намытого со дна озера. А гора была когда-то. Но ее срыли во время великих строек. Роман посмотрел на часы. Стрелка успела переползти через пузатую десятку и приближалась к двум тощим единичкам. Роман выругался и тронул полированным ногтем виниловые жалюзи на окне. Так и есть: во дворе уже толклись человек восемь. Бойкая толстуха, знающая все на свете, кроме одного – сути, взгромоздилась на крыльцо и размахивала в воздухе мятой бумажкой, устанавливая очередь. Какая-то бабка в пуховом платке и зимнем пальто бродила по саду и собирала в авоську темно-красные, нападавшие за ночь со старых яблонь яблоки.

Роман дернул за шнурок, вздыбил дурацкие жалюзи и, распахнув окно, крикнул:

– Эй, бабулька, яблоки-то заговоренные!

От неожиданности бабка уронила авоську и перекрестилась. А толстуха Марфа сбежала с крыльца и сообщила слащавым голоском:

– Сегодня дела особливо сложные, господин Вернон. – Она любила оснащать свою речь народными словечками.

Толстуху Марфу Роман видел под окнами ежедневно. Он подозревая, что она и домой-то не уходит, так и дремлет на прелой листве в кустах. Зато целыми днями, как стрекот кузнечика из травы, доносился сквозь толщу стен и двойное ограждение оконных рам ее пронзительный голос. Марфа не только суетилась под окнами, но и о собственной выгоде не забывала: то один, то другой посетитель совал в ее пухлую ладонь шуршащую купюру. Каждому из новоприбывших Марфа сообщала об удивительном даре господина Вернона и тут же выспрашивала или, вернее, выпытывала, с чем пожаловал страждущий к знаменитому колдуну. Свой приговор она объявляла во всеуслышанье, предрекая, что господин Вернон непременно подтвердит ее слова, но, кажется, за все время ни разу еще не угадала. Роман трижды пытался избавиться от добровольной помощницы, но всегда безуспешно: Марфа обладала цепкостью пиявки и увертливостью змеи и, что бы ни предпринимал колдун, наутро снова появлялась на крыльце. Роман даже подумывал, не применить ли к ней процедуру изгнания воды, но в последний момент не решался произнести заклятие. При всей своей докучливости Марфа не творила зла в его абсолютном смысле, и Роман не решался прибегнуть к крайнему средству, хотя никогда не боялся зла как такового.

Роман вернулся в спальню. Тина – ученица, ассистентка и любовница по совместительству – мирно спала. Роман сдернул с нее одеяло. Тина пробормотала что-то невнятное и перевернулась на живот, выставив на обозрение загорелые полушария ягодиц – все лето она часами валялась на крыше веранды нагишом, чем привлекала дополнительных клиентов.

– Сколько натикало? – пробормотала Тина.

– Одиннадцать скоро. Хорошо бы позавтракать.

– Ну еще часик. Твои клиенты подождут. Роман даже не разозлился – он разрешал девчонке определенные вольности. Особенно если учесть, что заснула она в три часа утра. Ну что ж, кофе немножко подождет. И свечи в кабинете надо зажигать самому. Он вытащил спичку, но, прежде чем чиркнуть ею, смочил пальцы водою. Огонек, вспыхнув, рассерженно зашипел. Колдун задернул шторы, в полумраке оранжевые лепестки огня превратились в таинственные цветы, а столешница в центре кабинета засверкала расплавленным серебром. Черные пятна по углам, называемые тенями, создали замкнутый объем, объем, в котором вода обретает форму. Когда Роман поставит на стол тарелку, то посетителю будет казаться, что тайную силу воде придает белый фарфор. Всего лишь очередной обман, который так необходим в его ремесле.

Вторая дверь кабинета выходила на крыльцо, и, отворяя ее, Роман всегда соблюдал осторожность, чтобы не нарушить круг замкнутого пространства. Когда он крикнул: “Первый”, тройной ряд бархатных штор на дверях заколебался, будто раздумывая, стоит ли пропускать посетителя. Роман уселся так, чтобы лицо его было в тени – тогда он лучше чувствовал пульсацию водной нити на шее. Посетителей он старался касаться лишь по необходимости. Зачастую это бывало слишком неприятно.

Часы всхлипнули, но бить одиннадцать не стали, ограничившись скрежетом скрытых от глаз шестеренок. В ту же минуту, прорвавшись сквозь завесу бархатных штор, как через крепостные ворота, в кабинете возникла первая посетительница: дерзкая особа лет тридцати, в лиловом сверкающем плаще до пола. Ее длинные платинового оттенка волосы контрастировали с лиловыми, почти черными губами. Что-то в ней было знакомое, вульгарно-притягательное, будто Роман где-то ее видел – на обложке журнала или в рекламе, безликую и яркую одновременно. Но кто она и откуда, вспомнить никак не удавалось.

Роман жестом указал ей на стул.

– Господин Вернон, я к вам за помощью! – Блондинка громко вздохнула. – Муж изменяет! Только вы можете помочь, одна на вас надежда. – Слова были фальшивы, интонации тоже. Она как будто твердила старую, много раз сыгранную другими роль. И для верности образа заплакала. Легко, будто открыла водопроводный кран. Но краска на ресницах не потекла.

– Слез не надо, – предупредил Роман, – или испортите дело.

Соленый поток тут же иссяк. Зато неостановимо хлынули слова. Роман сделал над собой усилие, чтобы направить их мимо своего сознания. Но все равно прозрачная родниковая вода, пока он наливал ее из кувшина в тарелку, успела замутиться. Оставалось надеяться, что для предстоящего дела хватит и такой, сомнительной прозрачности.

– Думайте о своем муже, – велел Роман. Женщина трагически изломила брови, что должно было означать беспредельную любовь к супругу.

– Теперь представьте разлучницу, – последовал приказ. – Не конкретного человека, но лишь образ измены. Ваши догадки не должны влиять на ответ.

Лицо посетительницы передернулось, будто она узрела гадюку. Роман взял женщину за руку и опустил ее ладонь на поверхность воды в тарелке. Ладонь поплыла, как потерявшая кормчего ладья, и зеркало воды заколебалось. Когда пальцы женщины коснулись края тарелки, Роман надавил на ее руку, и обе ладони ушли на дно, будто в глубь ледяного колодца. На полированную поверхность столешницы брызнули капли. После этого Роман извлек руку посетительницы. Вода в тарелке замутилась еще больше, а затем, становясь все отчетливее и ярче, проступила картинка: тощая острогрудая девица лежала в кровати и курила. Подле нее мирно посапывал дородный, начинающий лысеть мужчина.

– Это же Наташка! – ахнула блондинка, и изображение на дне тарелки пропало.

Женщина молчала, остановившимся взглядом глядя куда-то мимо Романа. Теперь колдун был уверен, что стоны посетительницы были чистейшим спектаклем, супруг был вне подозрений и видение на дне тарелки было для гостьи нежданным ударом. Но зачем же она тогда явилась? Скорее всего, журналистка, решила разоблачить одного из темногорских шарлатанов. Ну что ж, ей будет о чем написать.

Внезапно выражение ее лица переменилось, из растерянного сделалось мстительно-злобным. И опять колдун постарался отстраниться от хлынувших эмоций. Но воду не уберег: выплеснувшиеся на поверхность столешницы капли превратились в густую слизь.

– Все мужики – скоты, – выдохнула она, поднимаясь.

Роман неодобрительно покачал головой:

– Здесь нельзя говорить. Только когда я разрешу.

– Скоты, – повторила блондинка и шагнула к двери.

– Вы забыли заплатить, – напомнил Роман.

– Обойдешься, жулик! – Похоже, красотка спутала колдуна со своим мужем. – За что платить-то? Побрызгал грязной водой и все испоганил! От таких, как ты, все зло!

– Вода была чистая. – Роман давал женщине шанс одуматься.

Но она уже распалилась, и ей было плевать на самого черта, не то что на какого-то колдуна.

– Ты все подстроил! Ты! Это обман! Сашенька не мог мне изменить! И киношка твоя – вранье!

– Неужели? – невинным тоном осведомился господин Вернон и, зачерпнув пригоршню воды, брызнул блондинке на плащ.

По лиловой ткани, извиваясь, поползли белые черви. Красавица открыла рот, но подавилась собственным криком. Губы ее конвульсивно дернулись, и капля слюны, так и не отделившаяся от нижней губы, превратилась в мохнатую гусеницу. Блондинка была близка к обмороку. Руки ее поднялись по приказу извне и швырнули лакированную сумочку на колени господину Вернону.

– Вы, мадам, не потрудились прочесть, что написано на дощечке возле дверей, – укоризненно покачал головой Роман, доставая из сумочки кошелек и отсчитывая положенное количество купюр. – Так вот, на ней значится “господин Вернон”. Не слуга, не маг, не чародей, а господин – запомнили?

Роман вернул посетительнице сумочку, потом небрежно смахнул с ее плаща извивающихся червей, и на пол шлепнулись кляксы густой слизи. Последней упала гусеница, но она превращаться не пожелала, и ее пришлось раздавить. Роман сам распахнул дверь перед полумертвой красоткой, утратившей внезапно свою восхитительную наглость.

И тут он почуял едва уловимый смрад – лишь тонкое обоняние господина Вернона могло его ощутить. Не запах пота, а что-то нечеловеческое.

Колдун отдернул бархатную штору. Так и есть: кто-то с утра успел подложить крысиный трупик, облитый красной краской. Это означало, что на крыльце побывал приспешник Аглаи Всевидящей. Темногорск был известен своими колдунами, и если главная улица именовалась Темногорской, то боковая, змеей сползающая к речке Темной, испокон именовалась Ведьминской, хотя на табличке по-прежнему значилось “Героев труда”. Но при всей своей многочисленности колдуны в Темногорске обитали слабенькие, больше полагавшиеся на эффектность обрядов или вовсе на прямое шарлатанство. Роман со своими способностями был им как кость в горле.

Колдун совком сгреб крысу в мусорное ведро, потом полил трупик пустосвятовской водой из бутыли. Послышалось шипение, и из ведра повалил густой желтый дым; резкий, с примесью серы запах ударил в нос. Так и есть, Аглаин подарок, только ее наговор, улетучиваясь, источает подобный смрад.

Итак, день не задался. Во-первых, посещение “дамы в лиловом” оставило неприятный осадок. Что-то было не так, во время обряда колдун упустил какую-то мелочь, но какую – никак не удавалось вспомнить. И это раздражало. Во-вторых, вслед за первой посетительницей косяком пошли обманутые жены и брошенные невесты, и так до двух часов пополудни, когда Тина наконец соизволила выползти из постели и подать Роману кофе и бутерброды с ветчиной. Но едва господин Вернон сделал пару глотков и куснул бутерброд, как на крыльце поднялся истошный визг: глоток десять или пятнадцать старались вовсю, но голос Марфы, разумеется, доминировал. Пришлось отставить чашку и явиться на крыльце собственной персоной.

Марфа, как истинный страж порядка, забаррикадировала своим телом входную дверь и ни за что не желала пускать двух лезущих в дом подростков. Один – мальчишка лет двенадцати, щуплый и узкоплечий, второй – здоровячок-подросток с флегматичным и невыразительным лицом.

– Они без очереди! Без очереди! – вопила Марфа, бия себя кулаком в грудь, как будто кто-то посмел покуситься на ее честь.

– У нас срочное дело, – отвечал щуплый мальчонка.

– Совсем обнаглели! – возмущалась старуха, та самая, что собирала яблоки в авоську.

Вернон поднял руку, и все замолкли, хотя и не сразу. Обычно посетители были Роману глубоко безразличны, но этот пацан его заинтересовал. Ни у кого прежде он не встречал ауры такой прозрачности. Ее отсвет ложился даже на внешность мальчишки, и потому волосы его казались совершенно белыми, а кожа – прозрачной. Роман даже подумал, что эта аура может помешать сеансу и дать наводку на его собственное поле. Но если он колебался, то лишь мгновение. Потом решительно взял пацана за руку и увел в кабинет, тем самым нарушив собственное правило: не касаться клиента, пока не налита в тарелку чистая влага. И за свое отступничество тут же поплатился: почудилось, что невидимая рука накинула ему на шею веревку и принялась затягивать петлю. Силы колдуна, конечно, хватило, чтобы скинуть удавку и даже в отместку ею же хлестнуть парня. Теперь сделалось ясно, что утреннее предчувствие относилось именно к этому гостю. Тот испуганно вскинул руку к щеке.

– За что? – выдохнул изумленно.

– А ты не понял?

Мальчишка отрицательно мотнул головой.

Скорее всего, он говорил правду. Даже на расстоянии колдун чувствовал, что ненависть в нем так и кипела. И накинутая на шею петля была всего лишь материализацией этого чувства, и водная нить ожерелья послужила прекрасным проводником.

О, Вода– царица, кто же он такой?

Колдун усадил мальчишку, как обычно, за стол, но сам в этот раз отодвинулся подальше. Не то чтобы мальчишка внушал ему страх. Но… За этим “но” могло таиться что угодно. Та дверь, которую невыносимо хочется открыть, а благоразумие приказывает навесить на нее замок и уйти подальше. Роман с содроганием подумал, что сейчас ему вновь придется коснуться гостя.

Тарелка с водой была как пограничный столб между ними.

– Я хочу знать, почему убили отца, – сказал Юл.

– Когда это случилось?

– Вчера вечером. Застрелили в собственном подъезде вместе с телохранителем… И он… он знал о том, что его убьют.

– Обратись мысленно к воде с вопросом.

Ладонь мальчика и ладонь колдуна коснулись зеркала воды, и тут же на дне тарелки появились светлая машина и парень лет тридцати, стоящий подле. Он курил, нетерпеливо поглядывая на часы, – кого-то дожидался. Юлу показалось пижонством, что незнакомец одет в светлый, по-летнему легкий плащ, да еще делает вид, что ему жарко – потому как расстегнут был не только плащ, но и верхняя пуговица рубашки. Разумеется, Юл тут же возненавидел незнакомца и мысленно окрестил “красавчиком” за эту нарядную, не по погоде одежду и за манеру держать голову откинутой назад и глядеть на прохожих сверху вниз. У незнакомца были светло-русые волосы, высокий лоб и темные брови. На скуле белая черточка шрама. Юл был уверен, что узнает киллера при встрече с первого взгляда.

Юл хотел спросить, где искать убийцу, но Роман предостерегающе поднял руку и сам слегка повернул тарелку так, что теперь можно было разглядеть красное трехэтажное здание за спиной стоящего и покосившуюся церквушку с нахлобученным на макушку новеньким блестящим неподъемным куполом, отчего старинушка грозилась вот-вот завалиться набок. Юл вглядывался в картинку изо всех сил, но, хоть убей, не мог догадаться, где искать киллера в светлом плаще.

– Я не знаю этого места! – крикнул пацан, и изображение пропало.

Роман пожал плечами. Он свое дело сделал, остальное его не касалось. Обычно. Но в этот раз ничего обычного не было. Как раз наоборот.

– Можешь поспрашивать у знакомых, – предложил колдун, – кто-то мог видеть.

Роман чувствовал, что говорит совсем не то. Язык бормотал банальности, лишь бы не намекнуть на важность происходящего. Увиденное на дне тарелки поразило колдуна больше, чем его гостя.

Юл растерянно кивнул и выложил на стол двадцать баксов – те самые, что дал ему отец. Юл шел к двери, а Роман испытывал непреодолимое желание его остановить. И все же колдун сделал над собой усилие и промолчал. Но лишь мальчишка перенес ногу через порог, как Роман громовым голосом крикнул – нет, не крикнул, а рыкнул по-звериному:

– Тина!

Ассистентка тут же возникла перед ним, безошибочно определив, что с капризами в данную минуту надо повременить.

– Выйди и скажи Марфе, что сегодня я больше не принимаю.

Тина спешно кивнула и исчезла. По воплям, что донеслись снаружи через минуту, Роман понял, что посетители в очереди не особенно обрадовались его решению. Пусть бунтуют всласть – Марфа им доходчиво объяснит, каково это – перечить самому господину Вернону. Здесь утренний эпизод весьма кстати. Хотя то, что приключилось утром, мелочь. Пусть лучше расскажет, как Суслик прибегал снимать надой с Романова заведения и что случилось в тот момент, когда бандит коснулся заработанных колдуном денег. Суслик грозил замочить Романа на месте, вот только желающих исполнить угрозу почему-то не нашлось. Теперь Суслик сидит на автобусной станции возле кассы, выставляя напоказ две культи – обе руки ему ампутировали выше локтя. Уж, кажется, про тот случай вся округа знает, так нет, все равно встречаются смельчаки вроде утренней гостьи.

Впрочем, если Романа и занимал доносящийся с улицы шум, то лишь секунду, не более. Другое его волновало: человек в светлом плаще, изображение которого он только что видел на дне тарелки. Вернее, не человек сам по себе, потому что в этом парне не было ничего примечательного, ни намека на высшую силу. Но одна вещь, мелькнувшая в зеркале воды, Романа поразила.

Господин Вернон потер одну ладонь о другую, потом осторожно придвинул к себе тарелку с водой, чтобы не потревожить поверхность единым всплеском, и невесомо опустил на воду ладонь. Изображение послушно явилось вновь. Только теперь лицо незнакомца оказалось ближе, можно было различить каждый волосок темных густых бровей и белую черточку старого шрама на скуле. Но не эти подробности интересовали колдуна. Роман вновь осторожно повернул тарелку, чтобы можно было разглядеть шею незнакомца. Так и есть! На парне красовалось водное ожерелье: среди сплетенных из волос косиц посверкивала истинным живым серебром водная нить. Роман смотрел на ожерелье и чувствовал, как лоб покрывается испариной. До сегодняшнего дня он полагал, что в мире существует единственный колдун, имеющий власть над водной стихией. Он, Роман Вернон, или попросту Роман Воробьев, последний владеющий тайной. И вдруг на шее у незнакомца сверкает точно такое же ожерелье, как и у него! Причем у человека, не имеющего никакого отношения к водной стихии, как, впрочем, и ни к одной стихии на свете, ибо человек этот Живет исключительно рациональным. Какому дурню пришло в голову одарить такого типа волшебным ожерельем? Все равно что повесить святой крест на шею атеисту. Кроме несчастья, подобная нелепая шутка (если, конечно, можно принять это за неудачную шутку) не принесет ничего.

Роман отодвинул тарелку, чтобы вновь видеть человека во весь рост. Незнакомец еще раз нетерпеливо взглянул на часы, потом махнул рукой, сел в машину и уехал. Роман поспешно передвинул тарелку: быть может, рядом с дорогой мелькнет что-то знакомое, какое-нибудь приметное здание или дорожный знак, и тогда он узнает, где в эту минуту находится парень. Но Вернон слишком поторопился: вода в тарелке колыхнулась, на стол упало несколько капель. Изображение тут же пропало. Вода-царица, что же делать? Роман вскочил и закружил по комнате. Хорошо, пусть этот парень не имеет никакого отношения к водной стихии, но ведь есть некто, кто сплел само ожерелье. Значит, существует еще, как минимум, один,кто может повелевать егостихией! И даже покуситься на могущество водного колдуна.

Роман почувствовал, как у него пересыхает во рту.

Ну что ж, догадку надо проверить, чтобы потом случайность, вооружившись первым попавшимся кирпичом, не огорошила ударом по голове.

Роман взял со стеллажа сегодняшний номер “Темногорских вестей”. Сразу заглянул на вторую страницу, без труда отыскал сообщение об убийстве Стеновского в разделе “происшествия”. Указывался даже адрес. Тем лучше – меньше будет хлопот. На всякий случай глянул на третью страницу: здесь почти в каждом номере публиковали заметки о колдунах. В этот раз всю полосу занимало интервью с новым обитателем Темногорска – колдуном Миколой Медоносом.

Вместо фотографии Миколы поместили коллаж: языки пламени, из белого огня глядели на читателя черные без блеска глаза мага.

“Что вы думаете о темногорских колдунах?” – спрашивала корреспондентка у Медоноса.

“Да ничего я о них не думаю, – отвечал тот. – Потому как настоящих колдунов в Темногорске нет”.

Роман скомкал газету и швырнул в корзину для мусора, потом принес из кухни пустую пластиковую бутылку из-под минералки и слил в нее воду из тарелки – всю, до последней капли. Тарелку досуха вытер вышитым полотенцем. Дом покинул через заднюю дверь. Две тетки, сторожившие этот выход, бросились к нему, простирая руки.

– Молчать! – цыкнул на них Вернон, как на дворовых псов.