— Огромное спасибо, Яся! Вы только осторожнее на дорогах, ладно? До темна не катайтесь одна, страшновато ведь! А до Ивашкович я точно догуляю… Что-то много всего непонятно в тех местах творится.

Она допила чай, разгрызла белыми зубами кусочек рафинаду, попрощалась со мной и укатила дальше на своем велосипеде, придерживая одной рукой тяжелую сумку.

— Спасибо вам, товарищ Белозор! — сказала девица напоследок. — Ну, что послушали, поверили и всё такое…

А я всё думал — она вправду назвала Соломина Олежей, или мне показалось?

* * *

Хлопцы всё-таки пришли. Точнее, пришел один Сеня — с надвинутым на лоб картузом и с папиросой в зубах.

— Мои на смене, — сказал он. — Но если шо — помогут. Рассказывайте за гильзы, товарищ Шкипер.

Мы присели в скверике под ёлочкой, на дощатой скамейке, и мне пришлось разгонять ядреный табачный дым руками.

— А вы не курите? — запоздало поинтересовался Сеня.

— Не-а!

— Дык я тогда… — и потушил окурок об открытую мозолистую ладонь.

Силён! Я одобрительно кивнул и сказал:

— Значит, смотри. Нужны мне две трехлитровые банки гильз немецких патронов системы Маузера 7,92/57. Смекаешь? Вот за это даю пятьдесят рублей.

На самом деле, первое задание не имело значения. Важно было подцепить его и друзей. Черная археология в таких случаях казалась беспроигрышным вариантом: дело довольно мутное, чтобы объяснить всякие заморочки и конспирацию, но при этом — напрямую с криминалом не связанное. Ничего воровать или там бить кого-то не требовалось. На кой черт мне в помощниках отморозки, которые за деньги на всякие гадости готовы?

— Хм! А…

— А зачем они мне? — усмехнулся я. — А тебе не похрен? Историк я. Любитель. Меня интересуют всякие старые хреновины и непонятные места, изучаю я их и… Ну и перепродаю тоже, что-то менее любопытное, но более дорогое.

— Ого! — сказал он. — И что, нормально выходит?

Он по-новому оглядел модные «белозоры» с карманами, шитые на заказ замшевые ботинки, импортную «коубойскую» рубашку, часы на моем запястье…

— Нормально. Если дело у нас пойдет — я вам еще халтурки подкину. Оно как бы не противозаконно, но ты вроде парень хваткий, сам понимаешь…

— Ты это, товарищ Шкипер, главное больше ни к кому не обращайся. Мы с пацанами заработать не против, если присесть за это не грозит.

Я пожал плечами:

— Присесть за всякое можно. В общем, давай так — встречаться будем под мостом через речку. Гильзы мне нужны послезавтра… Утром. Или сам приходи, или кого-то из своих присылай, будет кто-то левый — всё, считай профукал своё счастье. Понял?

— Понял.

Я точно знал — гильзы они принесут. Тут недалеко было урочище Белый Берег, там над рекой Оресой возвышались холмы и серьезные такие обрывы. Гильзы из тех обрывов выколупывали еще в мое время, а уж сейчас… Наверное, там была какая-то немецкая оборонительная позиция. Местные обо всем этом прекрасно знали, и для трех взрослых парней такое задание выполнить будет проще простого. А вот дальше… Дальше будет куда интереснее!

* * *

Соломин подъехал на своем служебном «жигуленке» прямо к калитке. Гумар отсутствовал — убыл на смену, на свой шлюз, что бы это ни значило. Я как раз закончил уборку после побелки потолка и печи на кухне: скомкал целую кучу перепачканных мелом газет, вымыл пол и вымылся сам, и с тоской смотрел на мебель, которую выставил на крыльцо. Мебели было немного, но кряхтеть одному после долгого трудового дня мне уже не улыбалось.

— Привет, майор! — с энтузиазмом сказал я. — Тут видишь какое дело: стол из массива, и буфет тяжелый как… Как… Как жопа сраки! Ты очень вовремя!

Майор посмотрел на небольшой, но тяжкий буфет и принялся снимать китель.

— У меня из головы не идет история с этими пацанами, — сказал он, засучивая рукава форменной рубашки. — Я ведь сюда именно по этому делу приехал. Самоубийства эти расследовать. Понимаешь, три парнишки, десятиклассники, все — из одной параллели, повесились один за другим. С интервалом дней в пять-десять. Четвертый утонул. Говорят — утопился специально.

— Сын Федора который? Медалист? — уточнил я, хватаясь за углы буфета. — Взяли!

— Эхе-хе! Да, да, сын Федора… Психиатр из Минска приезжал, говорил — по последним исследованиям суицид у подростков заразен. То есть понимаешь, вот это классическое «все пойдут топиться и я пойду топиться»- оно работает! А еще — риск суицида у подростка, который пережил самоубийство кого-то из близких повышается в пять раз! Мол, поскольку у Ивана Грушина батько на конюшне повесился, два года назад, то он послужил катализатором. А как сам Иван это с собой сделал — так и ребята из его компании такой пример получили, и далее — по цепочке. Такое, мол, в мире случалось уже. И чем больше внимание общественности — тем сильнее риск этого самого заражения и роста числа суицидов. А тут после первого случая разве что немой не трепался об этом! Талица — это и вправду большая деревня! Так что дело быстро замяли. Мол, никакого криминала. Талицкий феномен, понимаешь ли!

Мы жутко раскорячившись при помощи одних ног разулись в коридорчике, удерживая при этом на весу буфет, и в одних носках вошли в кухню. Грукнув деревянными ножками о пол, с кряхтеньем распрямились и огляделись.Тут я мог гордиться собой: помещение на самом деле посветлело! Печь и потолок сверкали белизной, и я рассчитывал, что увидев такую мою успешную работу, старый Гумар меня похвалит и разрешит провернуть подобное с двумя спальнями — его и моей. Да здравствует прокрастинация! Я готов был что угодно делать, лишь бы ничего не делать.

Конечно, я имел в виду книжку.

А Олежа Соломин имел в виду самоубийства:

— Но тут вот какое дело, — мы пошли за столом из массива и снова обулись в коридоре. — Я не поленился, за это время поузнавал у местных, порасспрашивал… Они ведь не были из одной компании. Более того — Федор этот, который сын Федора, Кулагин его фамилия — он с Грушиным враждовал. А еще двое — из другого класса. Тоже к этим товарищам симпатии не испытывали. У них, понимаешь ли, соперничество было.

— На почве? — спросил я, прекрасно понимая, какая почва бывает самой питательной для соперничества в юношеском возрасте.

— Им всем нравилась одна девушка, — глубоко вздохнул Соломин.

И этот его вздох, и понурый взгляд, и обреченность, с которой он взялся за край стола, чтобы тащить его вместе со мной, сообщили мне гораздо больше, чем я хотел бы знать. Я, черт побери, в этот момент почувствовал себя героем одного из тех хорроров, на которые так плодовита американская литература второй половины двадцатого века, и которые так массово стал экранизировать американский же кинематограф первой половины века двадцать первого.

— Вот же гадство, — я не знал, куда девать руки. — И что теперь? Ты-то что сделал после того, как раскопал это, майор?

— Я-то? — на Соломина было жалко смотреть. — А то ты не понял?

— Влюбился, — сказал я. — После этого ты влюбился.

* * *

камрады, следующую главу поставлю платной. штука в том, что это надо сделать спустя несколько дней после публикации, чтобы книжка залетела в виджет «Горячие новинки», это здорово подбрасывает ее вверх в рейтинге. Потом передвину как обычно — на десятую или там пятнадцатую главу, как допишу до этих самых глав. Так что если вы в сомнениях — стоит читать дальше или нет, просто подождите недельку, и бесплатный фрагмент станет больше. ну а так — 100к знаков есть, примерно 1\4 или 1\5 книги написано, вроде бы оплату ставить не стыдно

Глава 7, в которой есть место чувству корысти

Клюнуло там, где я уже и не ожидал: Сеня — тот самый, с мозолистыми руками, который об них сигарету тушил — явился под мост с самым довольным выражением лица:

— Я знаю, Шкипер, что тебе Блюхер сулил! — он вскочил с бетонного приступочка и принялся ходит туда-сюда, излучая радость. — И несмотря на то, что он упился и помер — знаю где это взять!

Вот это были новости! Я ведь просто назвал звучную полуматерную фамилию, опираясь только на собственную интуицию и на тот сомнительный факт, что этот коллега Петровича тоже видал лешего. Слишком уж часто леший фигурировал во всем этом бардаке, чтобы его игнорировать.

Бритва Оккама, чтоб ее. Не следует привлекать новые сущности без крайней на то необходимости! Если никак не связанные между собой люди говорят, что имеется некий леший — хрен с ним, возьмем это за данность и будем из этого исходит в последующих изысканиях. Всё-таки Антонина, Блюхер, деды, рыбаки, и черт знает кто еще — это слишком большая выборка. Слишком уж разные персонажи, да и той же почтальонше врать Ясе не было никакой необходимости. То есть — в сухом остатке у нас имеется некая сущность, скорее всего человекообразная, на вид страшная и приносящая несчастья. По крайней мере — кто бы ее ни встречал вскорости сталкивается с большими проблемами. Мистика? Не обязательно… Была у меня пара мыслишек по этому поводу, но подтвердить их или опровергнуть можно было только опытным путем: просто ухватив лешака за шиворот. А поэтому…

— Ну, ну, расскажи мне то, чего я еще не знаю? — как можно более многозначительно процедил я, сверля Сеню взглядом.

— Вас же всё немецкое интересует, да? Блюхер вам полевую кухню хотел загнать! Да? Да! По глазам вижу что да! И пропал! А вы тогда и приехали сюда его искать! Так-то немецкие полевые кухни говно, наши, советские — намного лучше… Но вы кому-то их перепродаете, и навар имеете, так что плевать с высокой колокольни… Мне-то если рубликов сто за наводку…

— Семьдесят, — сказал я. — Заказ просрочился. Да и то — только постфактум, как сам увижу и пощупаю.

— Так в том-то и дело! Чтоб увидеть — это прогуляться по лесу надо!

— Вот как?

— Вот так! Мне Вася сказал — он разнюхал, что Блюхер всё глицерин покупал, чуть ли не литрами! Так я понял, что кухня немецкая… Наши, советские, глицерин в гробу видали, а у тех противопригарочная приблуда такая была… Ну, не важно.

— Так. Ну, предположим — немецкая, ладно. Но про саму кухню откуда узнал-то?

— Пф-ф-ф-ф! Все знали, что он самогонный аппарат из военной кухни сделал! И на дамбу знали зачем он устроился! Чтобы по ночам оттуда сбегать и самогонку в распадке гнать! А вы как думали — ему двадцать кило сахару и мильен пачек дрожжей на кой хрен каждый месяц? Булки он не пек, это точно! — Сеня веселился. — Я и сам у него угощался… На дамбе. Теперь его аппарат бесхозный, наследников-блюхерчиков не существует в природе!

— Так что, отведешь меня в распадок? Покажешь немецкую кухню?

— Так это… Ну… — его веселье постепенно улетучивалось. — Не это… Наводку я ж дал? Дал.

— И что, я сам на себе целую кухню попру? Как ты себе это представляешь? И о каких семидесяти рублях ты можешь мечтать в таком случае?

— Э-э-э-э… Ну, давайте я с пацанами поговорю, может на выходных сходим… Утречком! Ночью туда соваться совсем не резон, а утречком — оно может и можно… — парень, который тушит сигареты о ладони, явно чего-то боялся.

— Куда — туда-то?

— Так под Ивашковичи! — как нечто само собой разумеющееся проговорил он.

Вот блин! Опять эти Ивашковичи!

— Лешего боишься, что ли? — всё с этим Сеней было понятно.

— Береженого Бог бережет, — понурился он.

— Береженого Бог бережет, а казака сабля стережет, — усмехнулся я. — Как знаешь, если не надумаете с пацанами — я кого другого о помощи попрошу. Время подумать у вас до завтра.

— А…

Я сунул ему в руку пятерку.

— Этого хватит. За наводку спасибо, остальное не заработал. У нас оплата труда — сдельная!

Сеня хмуро потопал прочь, а я уже прикидывал, как бы мне это напроситься со старым Гумаром на дамбу. Всё-таки всё плясало вокруг Ивашкович, а точнее — лесного массиво между полигоном, где военные строили что-то глобальное, Букчей с ее штундистами и Ивашковичами с бункером под кладбищенским холмом. Просто Бермудский треугольник, нахрен! Одно место другого краше… Хоть ты экспедицию снаряжай, в составе одного дебильного участника!

* * *

Вася — тот самый Сенин дружок — догнал меня минут через пять.

— Шкипер! Шкипер, стой. Есть дело, — он явно запыхался, его кудлатые длинные волосы потными сосульками болтались по обеим сторонам лица.

Похоже, кроме полевой кухни, он раскопал кое-что еще, но делиться с товарищами не желал.

— Радиостанция, немецкая! — сходу сказал он.

— Да ну? Военная? — сегодня был просто день находок.

— Ну старая, да… Думаю — с войны еще она.

— И где она?

— Так у физика нашего! — Вася пребывал в состоянии нервного возбуждения. — Слушай: триста рублей и я ее сопру! Там замок совсем хлипкий. Фомкой клац — и всё!

Тут я не удержался и дал ему хорошую затрещину:

— Ты дебил? Я что говорил — никаких краж! Мне такой головняк не нужен! Еще и со взломом! Соображаешь, вообще?

Вася потер ударенный затылок и обиженно посмотрел на меня:

— Вот знал же, что говорить всего не надо… Кто меня за язык тянул? Припер бы станцию — разве не купил бы? — прогундосил он.

— Купил бы. А потом этой самой станцией тебе бы башку проломил, потому что нахрена тебе башка, если ты такой дебил? Вали давай отсюда, Фантомас,…ять!

Вася-Фантомас потирая башку пошел прочь, сетуя об упущенной выгоде, а я решил, что обязательно должен зайти к физику и предупредить его, чтобы лучше запирал ценное имущество. Мне не терпелось познакомиться с талицкими сомелье — так, из чистого любопытства.

* * *

— Давай, давай, налегай на кутерброды с болбасой! Долбаска-то кокторская, не всякий раз завозят! — Петрович превзошел сам себя в словотворчестве. — Хотя, как крохоборов этих вязать начали — куда как чаще, чем обычно полки в магаще наполняются! Снабжение в нашем сельпо теперь весьма приличное! Веришь, нет — даже бумагу туалетную купил. Вон, в сортире стоит, сразу десять рулонов взял, очень она мяконькая. Всяко удобнее чем газетку не по назначению использовать. А то бывало сидишь над дыркою, мнешь эту газету и заодно кусок статьи читаешь: как там удои, да сколько поросят в среднем приходится на одну свинарку. Неяк нядобра, а? Я вообще так думаю: если и подтираться газеткой, то надо какой-то чужой, что ли… А наши «Петрыкауския навины» прям жалко. Там сплошь знакомые рожи!

Я ухватил еще один «кутеброд», который состоял из неимоверно толстого ломтя черного хлеба, здорового шмата колбасы и прослойки из жирнющего сливочного масла. Масло было местное, его делали тут же, в Талице, здешние хозяйки. Кто-то на сепараторе, а кто-то вручную, при помощи маслобойки. Опять же — децентрализация закупок сделала своё дело: получить лишнюю деньгу селянам очень даже улыбалось, и приусадебные хозяйства в этом году расцветали буйным цветом.

— «Петрыкауския навины», — проговорил я, вспоминая моего друга-приятеля-коллегу Артёмова, из этой специфической газетки. — Яки раён, такия и навины!

Слоган был достоин Голливуда, что уж там. Да и район — тоже. Как раз хорроры снимать в пасторальных тонах! Ну и романтические комедии тоже, почему нет? Петриковщина — край специфический, особый, ничуть не менее колоритный чем наши дубровицкие дебри. А с Артёмовым следовало связаться — вот кто точно был в курсе большей части всякой бодяги, что тут творилась! И, кстати, в Букчу с ним сунуться будет куда как сподручнее…

— Так что, Петрович, возьмешь меня к себе на дамбу, переночевать? Ты говорил — там дичи немеряно? Я вообще-то охотник, билет имеется, как положено…

— М? Ночная охота? Слушай… А как ты относишься к охоте на волков? Одолели, ироды! Стая пришла откуда-то с Пинщины, наших косуль и оленей тиранят. Двух собак в Ивашковичах сожрали! И барашка у Габышева. Знаешь Габышева? Ну вот… Обосновались хищники у скотомогильников. Егерь волчатников ищет, но желающих пока маловато… Народ лешего боится, представь! Волки у меня там воют, а они — лешего боятся! Тьфу! Всё, дело решенное: пойдем к егерю! Как смена у меня будет — придумаем как их извести! И премия полагается… — размечтался старый Гумар. — А ты давай, на огудоры и помирцы маринованные налегай. Сам закатывал!

Это была железная легенда для того, чтобы пошататься по тамошним лесам с оружием в руках. С кулаками переть на лешего? Не-е-ет, товарищи. Хороший заряд дроби в жопу — вот лучший способ против лешего! А еще, говорят, на нечисть пагубно воздействует соль! Один ствол — патроном с «десяткой», второй — с солью… Хотя нет. Волки ведь там и вправду водятся! Тогда лучше картечь вместо «десятки».

— О, о, вижу брата-охотника! Глаз загорелся! Ну, мы придумаем, как нам волков поближе подманить. Есть у меня мыслишки! И стрэльбы я свои переберу, почищу… Ты с чем привык ходить?

— «Иж» у меня, вертикалка, — откликнулся я.

— Будет тебе вертикалка, — доедал Петрович уже в спешке, весь в мыслях о предстоящей охоте.

* * *

Калитка во двор того самого физика была не заперта. выложенная кирпичом дорожка вела мимо дома, меж грядок с пожухлой помидорной рассадой и редкими рядками редиски, прямо в сад, откуда доносились голоса. Заседание Талицких сомелье явно проходило во времянке: небольшом домике, спрятанном среди плодовых деревьев.

Из открытого окна времянки слышалась жаркая беседа о судьбах мира. Один голос — интеллигентный, мягкий, предлагал ввести в Польшу войска и передушить панов к курвиной матери, чтоб не думали бунтовать против социалистической власти. Второй — гораздо более резкий, но — с эдаким французским грассированием, предлагал ход конём: отдать гэдээровцам Поморье, Силезию, Западную и Южную Пруссию, имея в виду, что раз поляки так возмущены сталинским наследием, то следует это самое наследие у них забрать и отдать трудовому немецкому народу, который пострадал во времена культа личности.

О голодных маршах интеллигентный голос не упоминал. Про Ярузельского — тоже ни слова. Зато — часто и подробно — про «Солидарность» и происки Запада. Я не слишком многое помнил про те события, но о военном положении, массовых забастовках и угрозе интервенции со стороны держав Организации Варшавского договора знал. Польшу тогда (сейчас?) здорово трясло, и вышли они из кризиса только установив диктатуру военных… Или не вышли, а отсрочили его?