Выхватив у матери листок, она почти вплотную поднесла его к близоруким глазам.

- Что за шутки, твою мать?

Прижавшись лбом к толстому стеклу, Говард чувствовал, как его брови пропитываются влагой. На улице все шел и шел демократичный снег Восточного побережья, выбеливая подряд садовые кресла и столы, деревья, почтовые ящики, заборные столбы. Говард выдохнул на стекло ядерный гриб и стер его рукавом.

- Зора, не пора ли на занятия? И не надо в моем доме таких слов. А? Ну да! Да ну? Нет! - пресекла Кики все Зорины попытки высказаться. - Все? Пусть Леви дойдет с тобой до стоянки такси. Сегодня я не смогу его отвезти; хочешь, спроси у Говарда, может, он его отвезет, в чем, правда, я сомневаюсь. А я позвоню Джерому.

- Меня не надо подвозить, - сказал Леви, и тут только Говард по-настоящему заметил сына и его обновку: тонкий черный женский чулок на голове, завязанный сзади узлом с небрежной, похожей на сосок пипочкой.

- Ты не сможешь ему позвонить, - тихо сказал Говард. И оперативно отступил с глаз долой за их гигантский холодильник. - У него нет денег на телефоне.

- Что ты сказал? - спросила Кики. - А? Не слышу.

Внезапно она возникла за его спиной.

- Где у тебя записан телефон Кипсов? - осведомилась она, хотя обоим был известен ответ.

Говард молчал.

- Ах, да, конечно, - сказала Кики, - он записан в ежедневнике, том самом ежедневнике, забытом в Мичигане на знаменитой конференции, на которой тебе было недосуг думать о таких пустяках, так жена и дети.

- Давай не сейчас, а? - попросил Говард. У виновного одна возможность - умолять об отсрочке приговора.

- И так всегда, Говард. Что бы ни случилось - расхлебывать мне, мне отвечать за твои поступки, и…

Говард шарахнул кулаком по холодильнику.

- Прошу, не надо. Дверца отскочила, она и так уже… Все разморозится, закрой плотнее, плотнее, еще… Ну, хорошо: это печально. Печально, если так все оно и есть, но как раз этого мы пока не знаем. Сейчас имеет смысл без суеты, потихоньку выяснить, что за чепуха там творится. Давай успокоимся и поговорим - например, когда мы… Когда приедет Джером и нам в принципе будет, о чем говорить. Согласен?

- Хватит ссориться, - тихонько буркнул, а затем громко воззвал Леви из дальнего угла кухни.

- Мы не ссоримся, дорогуша, - сказала Кики и наклонилась вперед.

Она нагнула голову и размотала широкий огненно- красный платок. Две ее толстые тугие косы спускались до попы, как бараньи рога, если те раскрутить. На ощупь выровняв концы платка, Кики запрокинула голову и дважды обмотала ткань, завязав ее на прежний манер, только туже. После этого Кики оперлась о стол и повернулась к детям подтянутым, непререкаемым лицом.

- Все, спектакль окончен. Зур, в горшке возле кактуса было несколько долларов. Дай их Леви. Если там ничего нет, одолжи ему из своих, я потом верну. У меня в этом месяце туговато с финансами. Хорошо. Иди и учись. Чему-нибудь. Чему угодно.

Когда через несколько минут за детьми закрылась дверь, Кики повернулась к мужу с выражением, в котором только он мог прочесть каждую строку и каждую сноску. Говард беспричинно улыбнулся. Ответной улыбки не последовало. Говард посерьезнел. Случись сейчас схватка, даже идиот не поставил бы на него. Нынешняя Кики (которую однажды, двадцать восемь лет назад, в первый день в их первом доме, Говард перекинул через плечо, словно легкий скатанный ковер, чтобы потом положить и самому лечь сверху) весила верных сто тринадцать килограммов и выглядела на двадцать лет моложе него. Женщины ее этнической принадлежности почти избавлены от морщин, а у Кики, благодаря набранному весу, кожа вообще была поразительно гладкой и упругой. В пятьдесят два года у жены сохранилось совершенно девичье лицо. Красивое лицо норовистой девчонки.

Она метнулась назад в кухню и так стремительно пронеслась мимо, что он рухнул в стоявшее поблизости кресло-качалку. Подлетев к столу, она стала яростно набивать сумку совершенно не нужными на работе предметами. Заговорила, глядя в сторону:

- Знаешь, что меня поражает? То, что один и тот же человек в чем-то профессор профессором, а в чем-то - дремучий кретин! Посмотри «Азбуку для родителей», Гови. Ты узнаешь, что подобные действия приводят к абсолютно противоположному результату. Абсолютно противоположному.

- Но, черт возьми, - задумчиво сказал Говард из кресла-качалки, - все всегда и происходит совершенно не так, как мне хочется, а наоборот.

Кики застыла на месте.

- Ну да. Ты у нас вечно ущемлен. Твоя жизнь - разгул потерь.

Это был намек на недавнее кошмарное происшествие. Предложение распахнуть в их супружеском особняке дверь в прихожую страданий. Предложение было отклонено. И Кики приступила к решению привычной задачки - как разместить маленький рюкзачок посередине широченной спины.

Говард встал и благопристойно запахнул банный халат.

- У нас есть хотя бы их адрес? - спросил он. - Домашний адрес?

Словно ярмарочный умелец читать мысли, Кики сжала виски и медленно заговорила. И хотя ее поза выражала саркастичность, глаза ее были мокры.

- Мне хочется понять, что, по-твоему, мы тебе сделали. Твои родные. Что мы тебе сделали? Лишили тебя чего-то?

Говард со вздохом отвел глаза.

- Мне все равно во вторник читать доклад в Кембридже… Могу вылететь в Лондон днем раньше, если только…

Кики хлопнула по столу.

- Бог мой! На дворе не 1910-й год, Джером волен жениться, на ком душа пожелает. Или, по-твоему, надо заказать визитные карточки и велеть ему встречаться с дочерьми только тех преподавателей, которых ты…

- А мог этот адрес быть в зеленом молескине?

Она смахнула повисшие на ресницах слезы.

- Понятия не имею, где он мог быть, - передразнила она его. - Ищи сам. Вдруг обнаружится под слоем мусора в твоем свинарнике.

- Ну, спасибо, - сказал Говард и по лестнице пустился в обратный путь в свой кабинет.

3

В жилище Белси, высоком темно-красном здании в типичном для Новой Англии стиле, четыре скрипучих этажа. На плитке над входной дверью выбита дата постройки (1856), и как бы ярко ни било солнце в зеленоватые крапчатые окна, на половицы ложатся лоскуты призрачного света. Эти окна - копии: подлинники слишком дорогостоящи. Застрахованные на крупную сумму, они хранятся в большом сейфе в цокольном этаже. Дом Бел- си и ценен-то, главным образом, своими окнами, однако в них нельзя смотреть, их нельзя открыть. Единственный подлинник - световой люк на самой крыше, с многоцветным стеклом, бросающим на разные; в зависимости от того, под каким углом в тот момент находится над Америкой солнце, - части верхней лестничной площадки круг разноокрашенного света, от которого белая рубашка у проходящего становится розовой, а, скажем, желтый галстук - синим. В семье бытует предрассудок: едва пятно утром появится на полу, ни в коем случае в него не наступать. Десять лет назад можно было увидеть, как дети пытаются втолкнуть в него друг друга. Даже сейчас, став почти взрослыми, они, как и прежде, обходят его стороной.

Лестница крутой спиралью сбегает вниз. Скоротать спуск с его многочисленными поворотами помогает галерея семейных фотографий на стенах. Первыми идут черно-белые снимки детей: пухленьких, с ямочками, в ореоле кудряшек, на подгибающихся ножках- сардельках - так и кажется, что сейчас упадут на тебя или друг на дружку. Хмурый Джером с любопытством разглядывает новорожденную Зору у себя на руках. Зора баюкает крошечного сморщенного Леви, а взгляд у нее безумный и собственнический, как у женщины, крадущей детей из больничных палат. Далее следуют школьные портреты, фотографии с выпускных, с отдыха, из бассейнов, ресторанов, садов - наглядная демонстрация физического развития, формирования характеров. За детьми наступает черед четырех поколений Симмонд- зов по женской линии. Они предстают перед зрителем в триумфальном, тщательном порядке: Кикина прапрабабушка, домашняя рабыня; прабабушка, горничная; наконец, бабушка, медицинская сестра. Именно медсестра Лили унаследовала весь этот дом, ранее принадлежавший великодушному белому доктору, на которого она усердно проработала двадцать лет во Флориде. В Америке наследство такого рода полностью меняет жизнь бедной семьи, поднимая ее статус до зажиточного среднего класса. И действительно, дом номер 83 по улице Лангем - прекрасное строение для средней буржуазии, внутри даже более просторный, чем кажется снаружи, с небольшим бассейном на заднем дворе, неотапливаемый и, как щербатая улыбка, недосчитывающийся многих из своих белых изразцов. Признаться, дом, по большей части, пообветшал, но это лишь добавляет ему величия. В нем нет ничего отnouveau riche. Дом облагорожен своими трудами на благо живущей в нем семьи. На деньги от сдачи его внаймы получила образование Кикина мать (она работала в юридической конторе и умерла минувшей весной) и сама Кики. На протяжении многих лет дом был для Симмондзов запасом на черный день и каникулярным местом: каждый сентябрь они приезжали сюда из Флориды, чтобы увидеть Осень. Вырастив детей и потеряв муж-священника, Говардова теща, Клаудия Сим- мондз решила обосноваться в этом доме и припеваючи здесь зажила, сдавая свободные комнаты поколениям студентов. Все эти годы Говард жаждал заполучить дом. Проницательная Клаудия, прекрасно знавшая о его алчбе, всячески этому препятствовала. Она понимала, что это место подходит Говарду как нельзя лучше: просторно, уютно и рукой подать до неплохого американского университета, куда его могли пригласить преподавать. Миссис Симондз доставляло радость - так, по крайней мере, считал Говард - заставлять его ждать все эти годы. Без серьезных жалоб на здоровье она благополучно перешагнула семидесятилетний рубеж. Тем временем Говард с растущей семьей скитался по второсортным образовательным заведениям: шесть лет на севере Нью-Йорка, одиннадцать в Лондоне, год в предместье Парижа. Лишь десять лет назад Клаудия, наконец, смягчилась и перебралась во Флориду, в местечко для пенсионеров. Приблизительно в это время была сделана представленная в галерее фотография самой Кики - администратора госпиталя и, наконец, владелицы дома номер 83 на улице Лангем. На ней она, белозубая, пышноволосая, получает от штата награду за оказание социальной помощи местному населению. Ее тогда еще чрезвычайно тонкую, туго затянутую в джинсовую ткань талию обнимает чья- то своенравная белая рука, видная лишь до локтя; рука принадлежит Говарду.

После свадьбы часто начинается баталия между родом мужа и родом жены - чья возьмет? По счастью, Говард проиграл эту битву. Недалекие, скупые, жестокие Белси - не тот вариант, который имеет смысл отстаивать. А поскольку Говард уступил с большой готовностью, Кики было легко проявить великодушие. Поэтому на первой лестничной площадке, на максимальной высоте, дозволяемой приличиями, красуется огромное изображение одного из английских Белси: выполненный углем портрет Говардова отца Гарольда в кепке. Глаза Гарольда опущены, словно в отчаянии от экзотического способа, избранного сыном для продолжения их рода. Сам же сын был удивлен, обнаружив этот рисунок - несомненно, единственное произведение искусства за всю историю их семьи - среди груды старинного барахла, оставшегося после смерти матери. За последующие годы этот портрет, как и Говард, вознесся очень высоко. Немало образованных, продвинутых американцев из числа знакомых Белси восхищаются им. Называют «первоклассным», «загадочным», удивительно передающим «английский характер». Кики считает, что дети оценят портрет, когда подрастут, - данный аргумент хитроумно обходит тот факт, что дети уже выросли, а портрет не ценят. Говард же его ненавидит, как ненавидит предметно- изобразительную живопись - и своего отца.

За Гарольдом Белси веселой вереницей мелькают воплощения Говарда образца семидесятых, восьмидесятых, девяностых. С годами меняется одежда, но не индивидуальные черты: прямые и ровные зубы (у единственного в семье); полная нижняя губа, отчасти компенсирующая отсутствие верхней; незаметные (а что еще от них нужно?) уши. Подбородка нет, зато глаза очень большие и очень зеленые. Нос тонкий, красивый, аристократический. От мужчин своего возраста и социального положения Говард выгодно отличается шевелюрой и весом. Они у него практически прежние. Особенно хороши волосы, пышные, сияющие здоровьем. На правом виске - серая заплатка. Нынешней осенью Говард снова, впервые с 1967 года, стал зачесывать волосы на лицо - получилось эффектно. Что прекрасно видно на большом снимке, на котором он возвышается над коллегами по гуманитарному факультету, расположившимися вокруг Нельсона Манделы: Говард самый густоволосый. Говар- довы изображения множатся с каждым новым витком лестницы: вот он в шортах-бермудах, из под которых торчат поразительно белые, восковые колени; вот в твидовом преподавательском костюме под деревом, заляпанном брызгами массачусетского солнца; вот в огромном зале - свеженазначенный делегат на Эмпсонские лекции по эстетике[2]; здесь в бейсболке на фоне дома Эмили Дикинсон; здесь почему-то в берете; а тут в ядовитого цвета спортивном костюме в Итонвиле[3], штат Флорида, и рядом с ним Кики, загораживающая ладонью глаза - от Говарда ли, от солнца ли, от фотоаппарата.

Говард остановился на средней площадке у телефона. Ему хотелось поговорить с доктором Эрскайном Джиджиди, специалистом по творчеству Шойинки[4], профессором африканской литературы и заместителем заведующего кафедры африканистики. Поставив чемодан на пол и сунув под мышку билет на самолет, Говард набрал номер и долго слушал длинные гудки, с содроганием представляя, как его хороший друг роется, извиняясь перед другими читателями, в сумке и выбегает из библиотеки на холод.

- Алло?

- Алло, кто это? Я в библиотеке.

- Эрск, это Говард. Прости, что не вовремя.

- Говард? Ты не наверху?

Обычно он действительно там. Читает в своей любимой сто восемьдесят седьмой кабинке на самом верхнем этаже Гринмена, веллингтонской университетской библиотеки. Каждую субботу, на протяжении уже многих лет, если не разыграется вдруг болезнь или снежная буря. Читает утро напролет, а в перерыв встречается с Эрскайном в вестибюле у лифтов. По дороге в кафе Эрскайн любит по-братски держать его за плечо. Вместе они смотрятся забавно. Абсолютно лысый, с отполированным до эбенового блеска черепом, Эрскайн сантиметров на тридцать ниже, а его широкая, как у всех коротышек, грудь по-птичьи выступает вперед. Его невозможно увидеть не в костюме (Говард же десяток лет носит вариации на тему черных джинсов); аккуратная седоватая бородка клинышком, как у белогвардейца, такие же усы и выпуклые родинки на носу и щеках довершают его сходство с китайским мандарином. За ланчем он имеет обыкновение ругмя ругать коллег, но те об этом ни за что не заподозрят: родинки служат Эрскайну огромнейшую дипломатическую службу. Говард часто жалел, что не может демонстрировать миру такое же благонадежное лицо. После ланча друзья с неохотой расставались, и до обеда каждый возвращался в свою кабинку. Для Говарда не было большей радости среди субботней рутины.

- Ах, как неудачно, - сказал Эрскайн, выслушав новость (данное замечание относилось и к ситуации с Джеромом, и к факту, что Белси и Кипсу лучше бы избегать общества друг друга). И прибавил: - Бедный Джером.

Он хороший. Просто ему хочется что-то тебе доказать. - Пауза. - А что именно, не знаю.

- Но Монти Кипе, - в отчаянии повторил Говард. Он не сомневался, что сполна получит от Эрскайна желанного сочувствия. Недаром они друзья.

Эрскайн понимающе присвистнул.

- Уж мне-то можешь не рассказывать. Помню, во время беспорядков в Брикстоне - дело было в восемьдесят первом - пришел я на «Зарубежное вещание Би- би-си»[5] и стал говорить о среде, лишениях, et cetera, - Говарда восхитила мелодичность этого нигерийского «et cetera», - а этот ненормальный Монти сидел напротив меня в галстуке тринидадского крикетного клуба и твердил: «Цветной должен следить за собственным домом, цветной должен нести ответственность». Цветной! И он до сих пор говорит «цветной»! Едва мы делали шаг вперед, Монти всякий раз оттаскивал нас на два шага назад. Печальный случай. Если честно, мне его жаль. Слишком долго он жил в Англии. Эта страна его исковеркала.

На другом конце трубке стояла тишина. Говард проверял, положил ли он паспорт в сумку для ноутбука. Предстоящая поездка и ожидавшая на том берегу битва уже порядком его изнурили.

- С каждым годом он все больше выдыхается. По- моему, его книга о Рембрандте ужасно тривиальна, - великодушно прибавил Эрскайн.

Говарду стало неловко зато, что он толкнул приятеля на эту откровенную ложь. Монти, разумеется, сволочь, но не дурак. Его книгу о Рембрандте Говард находил ретроградной, превратной, раздражающе материалистичной, но отнюдь не тривиальной или глупой. Хорошая книга. Подробная, основательная. Имелось у нее еще одно громадное преимущество: она была помещена в твердую обложку и разослана во все англоязычные страны, меж тем как Говардова книга на аналогичную тему оставалась неоконченной, ее разрозненные страницы устилали пол перед домашним принтером, и иной раз Говарду казалось, что это сам прибор с отвращением их выплюнул.

- Говард?

- Да, я слушаю. Вообще-то, мне пора. Такси заказано.

- Береги себя, мой друг. Джером просто… В общем, когда ты туда доберешься, я уверен, все окажется бурей в стакане воды.

За шесть ступеней до первого этажа Говард наткнулся на Леви. Опять с чулком на голове. Из-под чулка смотрит удивительное львиное лицо с мужественным подбородком, на котором уже два года пробивается, но никак не утвердится в правах щетина. Торс голый, ноги босые. Свежевыбритая тощая грудь благоухает кокосовым маслом. Говард преградил сыну путь.

- Чего? - спросил тот.

- Ничего. Уезжаю.

- Кому звонил?

- Эрскайну.

- Сейчас уезжаешь?

- Да.

- Вот прямо сию секунду?

- А это что? - спросил Говард, вопросительно указав на его головной убор. - Политические дела?

Леви потер глаза. Сцепил руки за спиной и потянулся, выпятив грудь.

- Да не, пап. Что есть, то и есть, - гномически изрек он и куснул себя за палец.

- Значит, - попытался перевести Говард, - это эстетическая штучка. Для красоты.

- Наверное, - пожал плечами Леви. - Просто вещь, которую я ношу. Ну, сам понимаешь. Голове тепло. Практично и отпадно.

- Твоя голова в ней такая… аккуратная. Гладкая. Как боб.

Говард дружески сжал его плечи и притянул к себе.

- Тебе сегодня на работу? А в твоей музыкальной забегаловке разрешают это носить?

- Еще бы. Но сколько раз тебе говорить: это не забегаловка, а огромный гипермаркет. Там, между прочим, семь этажей. Обхохочешься над тобой, старик, - тихо проговорил Леви, его губы щекотно шевелились через Говардову рубашку. Отстранившись, он охлопал отца, как заправский вышибала. - Так ты едешь или нет? Что скажешь Джею? Какой авиакомпанией летишь?

- Не знаю… не решил пока. «Эйр Майлз», на работе забронировали. Знаешь… Я собираюсь просто с ним поговорить - мы побеседуем разумно, как разумные люди.

- Старик, - сказал Леви и прищелкнул языком, - Кики точит на тебя зуб. Думаю, она права. Лучше оставь все как есть, само рассосется. Джером не женится. Да он двумя руками свой член не найдет!

Говард, хоть долг велел возмутиться, был не вполне не согласен с диагнозом. Затянувшая девственность старшенького (которой теперь, надо полагать, наступил конец) являлась, по его мнению, следствием того двойственного отношения Джерома к Земле и ее обитателям, которого сам Говард не умел ни прочувствовать, ни понять. Джером был какой-то бестелесный, что всегда отца огорчало. Зато теперь, благодаря этой досадной лондонской истории, развеялся тот легкий флер морального превосходства, который окутывал Джерома с подростковых лет.

- Допустим, кто-то собирается совершить ошибку в личной жизни. - Говард попытался вывести беседу на универсальный уровень. - Чудовищную ошибку. Ты будешь ждать, когда все «само рассосется»?

Леви на мгновение задумался.

- Ну… Даже если он и правду женится, то с чего такой шухер? Так у него будет шанс хоть с кем-то перепихиваться. - Леви согнулся от громкого хриплого хохота, и его необыкновенный живот пошел складками: так, скорее, морщится рубашка. - Сам знаешь, сейчас у него в этом плане голяк.

- Леви, - начал было Говард, но тут же представил Джерома с его плохой кожей и мягким, застенчивым выражением черного лица, женственными бедрами, с всегда чересчур высоко поддернутыми джинсами и крошечным золотым крестиком на шее - в общем, невинность в чистом виде.

- Что? Скажешь, неправда? Ведь знаешь, что правда, вон, улыбаешься!

- Дело не в женитьбе как таковой, - сварливо заметил Говард. - Тут сложнее. Отец этой девушки э-э-э… не тот человек, которого хочется впускать в нашу семью.

- А-а-а… - протянул Леви и поправил отцовский криво завязанный галстук. - Бона как!

- Просто мы не хотим, чтобы Джером коверкал себе…

- Мы? - Леви изучающе поднял бровь: эту манеру он явно унаследовал от матери.

- Послушай, тебе что-нибудь нужно? Деньги? - спросил Говард.

Он выудил из кармана две двадцатидолларовые банкноты, смятые гармошкой, как китайские бумажные шары. За много лет он так и не научился воспринимать всерьез эти грязные зеленые американские бумажки. Он затолкал их в карман приспущенных Левиных джинсов.

- Спасибо, па, - нарочито растягивая слова в подражание родному для его матери южному акценту, сказал Леви.

- Интересно, сколько тебе платят в час в твоей лавочке, - проворчал Говард.

Леви горестно вздохнул.

- Гроши, старик. Жалкие гроши.

- Ты только скажи, я пойду поговорю с кем надо