В большой палате на десять коек лежали только двое: Лидка и ее молодая зеленая соседка, почти ребенок, залетевшая сюда аналогичным способом по наивной вере в то, что мир прекрасен.

Лидка положила пудру поверх макияжа, взбила короткие волосы вороньим гнездом и стала, как всегда, очаровашкой, бебешкой и дусей, не дотягивающей, конечно, до звезд первого федерального телеканала, но намного опережавшей местных провинциальных див благодаря внутренней природной силе.

Она услышала, как дверь палаты открылась, и быстро спрятала косметичку в сумку из поддельной кожи, ввезенную в Орлеан из Казахстана в фуре для перевозки мяса. В палату вошел хирург Рудольф Валентинович Белецкий, недовольно-строгий, с медсестрой-ветеринаром, которая ассистировала ему при операции. Вместе с собой они внесли запах перетушенной капусты, который шатался по коридору подобно навязчивой идее в голове озабоченного подростка.

— Дериглазова? Как себя чувствуешь, Дериглазова? Температура? — Он повернулся к медсестре.

— Ага, — пролепетала та. — Вечером было тридцать семь и два, а нынче утром тридцать шесть и четыре.

— Завтра выкинем, — сказал Рудольф, чувствуя свою силу разделять и властвовать, судить и рядить.

Он хотел сказать «выпишем», но обидно оговорился и сам не заметил своей оговорки.

Для приличия взял запястье Лидки и прощупал пульс.

— Не слышу, — пробормотал он. — Где у нее пульс?

— Ага, — ответила медсестра.

— Так есть у тебя пульс или нет? — строго спросил Белецкий больную.

— Был когда-то, — ответила Лидка.

— У тебя нет сердца, девочка, — сказал врач печально. — Но это в порядке вещей.

— Это у вас нет сердца, — довольно нагло заявила больная, не объясняя тайный смысл своих слов.

— Все в норме, — сделал вывод Рудольф. — И все идет по плану. Сейчас сердца быть не должно, время такое. А вы… — обратился он к ее соседке. — Вас как…

— Арефьева Наталья Дмитриевна, — подсказала та.

— Да не нужно мне твое имя, — нервно отрезал Белецкий. — На что мне оно? В святцы, что ли, вставлять?.. Состояние как?..

Она пожала плечами.

— Могу показать температурный лист, — пропищала медсестра.

— Ты еще такие слова знаешь? — искренно удивился хирург. — Не надо! Ничего не надо. Я и так все вижу…

Не зная еще, что спросить, он полез в карман своего халата и вытащил оттуда зеленое импортное яблоко.

— Хотите? — спросил он обеих женщин.

Те отрицательно качнули головами.

Тогда Рудольф хищно его куснул — яблоко захрустело, как нога, наступившая в гравий, — встал и пошел к дверям. Недовольный вкусом, точнее, его отсутствием, он выбросил яблоко в мусорную корзину.

Вдвоем с ветеринаром они покинули помещение.

— Интересно, он женат или нет? — пропищала девочка, лежавшая вместе с Лидкой и веровавшая в красоту бытия.

— На половине Орлеана, — сказала парикмахерша.

— И дети есть?

— От той же половины. В мусорной корзине, — уточнила Лидка.

— Еврей, что ли?..

— Какой, на фиг, еврей? Немец. Сама не видишь?

— Немцы хорошие, — мечтательно сказала девочка. — У них золотые руки.

— Для газовых камер.

— А я бы за такого пошла. У него, наверное, и деньги водятся.

— Так чего не идешь? — потеряла терпение парикмахерша. — Со своим мертвым приплодом бы и шла.

— Не говорите так, — взмолилась девочка. — Мне до сих пор кажется, что он у меня под ребрами дышит.

— Не чуди. Ребенка теперь у тебя никогда не будет, — успокоила ее Лидия Павловна. — Женщина должна сначала родить, а потом уже резать. А ты сначала режешь, а потом хочешь родить. Дура.

Девица хлюпнула носом.

— Тогда я кого-нибудь удочерю, — пробормотала она.

— Тебя саму удочерять надо. Хочешь, удочерю тебя?

— Нет, — искренно ответила соседка и после паузы спросила: — А его-то не жалко?

— Кого? Рудика, что ли? — почему-то бухнула Лидка.

— Да нет. Дитятку… — еле слышно произнесла девочка.

— Которого из десяти? — потребовала уточнения парикмахерша.

Сопалатница с ужасом уставилась на нее.

— Ну почему вы такая злая, Лидия? — В голосе ее почувствовалась мольба, будто от ответа на заданный вопрос зависела вся ее будущая жизнь.

— Потому что у меня доброе сердце, — объяснила парикмахерша. — А доброту приходится прикрывать злом, потому что иначе съедят на фиг.

— А отец… Отца-то последнего хоть знаете?..

— А ты до сих пор ничего не поняла? Вот действительно дура! — И Лидка натужно засмеялась, поразившись недальновидности своей соседки.

Здесь в палату влетел порыв сильного ветра. Он выбил настежь полузакрытые рамы, стекла в них звякнули как порванные струны. Запах перетушенной капусты из местной кухни сдался и побежал трусливо на цыпочках из коридора больницы на улицу. В лицо ударил горячий воздух странствий, будто ты стоишь у железнодорожной насыпи, а мимо тебя проносится скорый.

Лидка соскочила со своей кровати. Не запахнув халата, с вываливающимися из-за пазухи пирожками, которые соблазнили многих, но не пригодились никому, бросилась к окну и поразилась: над городом висела серая мгла. Со стороны озера Яровое налетел нешуточный ураган, будто невидимое чудовище прочищало горло и нос, чтобы дунуть, плюнуть и гаркнуть по-настоящему.

— А говорили, что ясно, — сказала Лидка, с трудом закрывая рамы. — Набрехали. Сейчас гроза долбанет.

— Еще с утра парило. Я аж вся пропотела, — подтвердила сопалатница.

Начали выть собаки. Лидка увидела, как на улице Орлеана возникло небольшое американское торнадо. Вихрь пыли завертелся на пуантах, завязался узлом и, втянув в себя куски сухой травы и обрывки бумаги, двинулся вперед по переулку, как сумасшедший танцор.

Картина была дикой, безотрадной. Лидка даже задвинула шторы, чтобы не видеть этого природного недомогания, когда воздух мутит, а под озером кто-то большой и грузный переворачивается с бока на бок.

А когда она возвратилась на свою железную кровать, то в палату вошел незнакомый ей гражданин.

— Вы Лидия Павловна Дериглазова? — спросил он тихим вкрадчивым голосом, слегка улыбаясь и излучая всем видом своим крайнее расположение.

— Ну? — подозрительно откликнулась Лидка, оглядев его с ног до головы.

— Это вам. — Он подал ей в руки авоську с апельсинами. — Апельсиновый сок в свежем своем состоянии препятствует тромбозам, повышает иммунитет и способствует укреплению потенции. Разрешите, я присяду.

— При чем тут потенция? — не поняла парикмахерша. — Вы куда клоните? Мне это сейчас совсем не нужно.

— А если б вы были мужчиной? — пробормотал незнакомец. — Если бы тестостерона оказалось больше, чем эстрогена, как бы вы тогда запели?

— Вы что, из Горэнерго? — предположила почему-то Лидка. — Да вы не шумите. Как выйду из больницы, так сразу все погашу.

— Да нет, — ответил ей на это гражданин. — Ваши долги так быстро не погасишь.

Не дожидаясь разрешения, он пододвинул к кровати железный стул с деревянным сиденьем и сел на него, внимательно глядя Лидке в глаза.

Она отметила, что от гражданина несет нездешней сладостью. Если бы был на свете гигантский леденец на двух ногах, которого обсосали и выплюнули, то он стал бы как раз этим гражданином с набриолиненными масляными усами, глазками миндалевидной формы, источавшими патоку, волосами пусть редкими, но серьезными — в смысле прически и представительности. А щечки, щечки… Ну ведь кого-то они напоминали, эти круглые щечки, в которые можно было впиться безумным поцелуем, а можно было просто отшлепать их, как задницу, а потом зализать влажным благодарным языком.

И Лидка неожиданно струхнула. Пусть гражданин оделся неброско, словно учитель средних классов или какой-то потертый перезрелый Чехов, которого она не читала, но представляла именно таким: со шляпой в руке, любовью в сердце и невнятной мыслью в голове… Да нет, не Чехов это, а, скорее, любовник, фантастический в своем цинизме, который уходит, не обернувшись, и тушит стреляющие окурки о твои же голые ноги… И костюмчик у него хоть потертый, но очень и очень дорогой. Но кто же он, кто?..

— Вот оно как, Лидия Павловна, — вздохнул гость. — Вот оно как… Да. Обидно. В самом деле обидно.

— Чего? — окрысилась Лидка, все более изумляясь. — Чего обидно? Зачем?

— Это я про погоду. Обещано одно, а сделано другое. — Он указал рукой на трепетавшие от ветра потертые шторы. — Так и вся жизнь наша. Мы ждем одного — богатства, славы, удачи, — а награждают нас холмиком земли и невнятной надписью на надгробии. Еще и собака пописает. Отобьется от своей стаи и все обмочит: и дату смерти, и фотографию вашу, взятую из общегражданского паспорта, и саму память о вас.

— Я умирать не собираюсь, — отрезала на всякий случай Лидка.

— Ну, я вижу, у вас личное, — сказала соседка. — Я лучше в коридоре подожду. Вы хоть его знаете?

Она спросила об этом Лидку, будто бы сладкого как леденец гражданина и не было в палате.

— По-моему, я его стригла однажды, — предположила Лидка. — А может, и не стригла…

— Стригли, стригли… Все волосы мне вынули. — И гражданин с мягкой улыбкой потрогал свою притертую кремом прическу.

— Ну и вы хотите права качать? — потребовала уточнений Лидка.

— Да нет… Что вы… Только поговорить. По душам. С глазу на глаз.

— Если я крикну, вызывай милицию, — приказала сопалатнице Лида. — А теперь вали отсюда.

И девочка вышла за дверь.

— Ну и что? Какие у вас ко мне претензии? — Парикмахерша, набравшись смелости, поглядела ему прямо в глаза своими, раскосыми, синими, о которых можно было сказать только одно: «Да, скифы мы, да, азиаты мы…»

Гражданин не ответил. В лице его внезапно возникла собачья тоска, словно солнце зашло за облако и сделалось черным. Он уткнулся взором в бугристый потолок и начал внимательно рассматривать штукатурку.

— Тут раньше была мужская палата, — сказал он после паузы.

— Почему это?

— Вот эти пятна на потолке, видите? Это от окурков. Больные стреляли ими в потолок. Это игра такая. Можно стрелять еще зажженными спичками. У кого прилипнет к штукатурке, тот и выиграл.

— Мне ничего про это не известно, — отрезала Лидия на всякий случай.

— А я вам точно говорю. Здесь были подростки. А мальчика, который лежал на этой кровати, — и он показал на незастеленную пустую сетку, где не было даже матраца, — зачем-то намазали гуталином, пока он отходил от общего наркоза.

— Нельзя ли поближе к делу, — напомнила ему Лидия Павловна. — А то мы с вами все ля-ля, ля-ля… А жизнь-то проходит.

— Можно. Конечно можно… — Гость на минуту задумался, а потом продолжил: — Я хочу загадать вам простую загадку… Две птицы, неразлучные навек, спустились на одно и то же дерево. Одна из них ест сладкие плоды, другая ничего не ест, подозревая, что плоды ядовиты. Какая из этих птиц дальновиднее?

— А что это за птицы? Вороны, галки?

— Вы уходите от ответа, — мягко заметил сладкий гражданин.

— Не знаю и знать не хочу! — вспылила Лидка. — Если не известно, что это за птицы, то как я могу судить?

— Дальновиднее третья, спустившаяся на каменистую почву. Ей нечего выбирать и не о чем беспокоиться.

Гость со значением посмотрел на бедную женщину, которая начинала выходить из себя, как выходит из кастрюли закипевшее молоко. Лидка даже слегка побледнела, не оттого что хочет сказать гадость, а оттого что не может это сделать сразу и в лоб.

— К чему это? Не пойму, куда клоните…

— А к тому, что от иных действий в своей жизни лучше бы уклониться. Тогда выбор не будет столь трагичен.

— Это намек? — все более накаляясь гневом, пробормотала парикмахерша.

— Не намек, а аллегория… Сейчас, сейчас… Вы все поймете.

Он остановился взглядом на детективе, лежащем на ее тумбочке. Цветная обложка изображала труп мужчины с перерезанным горлом, он лежал на полу ничком, а в спину его воткнула острый каблук неизвестная дама, от которой видны были лишь длинные ноги в ажурных чулках.

— Как вы думаете, она делает депиляцию?

— Наверняка, — ответила парикмахерша.

— Она очень его любила, я чувствую. Это ведь женская проза?