Ниггль толкнул калитку, вскочил на велосипед и покатил вниз с холма под весенним солнышком. Тропинка вскоре пропала, Ниггль ехал прямо по траве, по великолепному густому зеленому дерну, и вместе с тем различал каждую травинку отдельно. Ему казалось, что где-то он уже видел такую траву, не то наяву, не то во сне. Изгибы рельефа тоже были как будто знакомы: вот сейчас будет ровно, а вон там, конечно, начнется подъем. Большая зеленая тень вдруг выросла между ним и солнцем. Ниггль поднял глаза — и свалился с велосипеда.

Перед ним стояло Дерево, его дерево, законченное, если можно так сказать о живом дереве с распускающимися листьями, чьи ветки росли и гнулись на ветру, который Ниггль так часто чувствовал и безуспешно пытался уловить и передать на полотне. Он смотрел на Дерево, широко раскрыв глаза, потом медленно поднял и раскинул руки.

— Это дар! — сказал он.

Слово относилось к искусству и его результату, но употребил его Ниггль в самом буквальном смысле.

Он смотрел и смотрел на Дерево. На нем были все до единого листья, над которыми он когда-то работал; только, пожалуй, не такие, какими он их изобразил, а такие, какими он их вообразил, — даже те, что были в его сознании нераспустившимися почками, и те, которые могли бы туда попасть маленькими почками и распуститься, если бы хватило времени. На них не было никаких отметин, это были просто изумительно совершенные листья, но их можно было читать, как календарь. Некоторые из них — причем самые характерные и законченные образцы Нигглева стиля — были явно созданы им вместе с господином Паришем — иначе не скажешь.

В Дереве гнездились птицы. Удивительные птицы — как они пели! Они спаривались, выводили птенцов, птенцы становились на крыло и с пением улетали в лес — прямо у него на глазах. Теперь стал хорошо виден Лес, он словно разворачивался по обе стороны от Дерева и уходил вдаль. Далеко-далеко поблескивали Горы.

Через некоторое время Ниггль повернулся к Лесу. Не потому, что устал от Дерева, просто он теперь ясно видел его внутренним зрением, чувствовал и знал, как оно растет, даже не глядя в его сторону. Отходя от Дерева, он обнаружил одну странность: Лес, конечно, был Дальним Лесом, но к нему можно было подойти и войти в него, и очарование дальности при этом не пропадало. До сих пор ему не приходилось входить в Даль, чтобы она не становилась ближайшим Окружением. А прогулка по этой местности приобретала особую увлекательность, потому что все время открывались новые дали, за первой — вторая, третья, четвертая Даль, дважды, трижды, четырежды чарующая. Можно было идти и идти, и все было, как один сад или картина (если вам так больше нравится). Да, можно было долго так идти, хотя, вероятно, не до бесконечности. На самом дальнем плане высились Горы. Они все-таки приближались, хоть и медленно. Они, по-видимому, не входили в картину или входили как переходное звено к чему-то еще, проблеск чего-то другого в просветах между деревьями. Там была следующая станция — следующая картина.

Ниггль прогуливался, но не бесцельно. Он внимательно разглядывал все окружающее. Дерево было закончено, однако с ним покончено не было. «Оно совсем такое же, только теперь наоборот», — думал он. А в Лесу остались незавершенные участки, над ними предстоит думать и трудиться. Все верно, ничего не нужно переделывать, просто довести до следующего уровня, который ему, Нигглю, уже виден. Продолжать надо.

Ниггль сел под очень красивым дальним деревом — одним из вариантов Большого Дерева, хотя совершенно самостоятельным, вернее, оно было бы таким, если бы уделить ему чуть больше внимания, — и стал думать, с чего начать работу и чем кончить, и сколько это займет времени. Но четкий план никак не складывался.

— Да вот же в чем дело! — воскликнул он. — Мне Париш нужен. Здесь надо много знать про землю, деревья, другие растения, он во всем этом разбирается, а я — нет. Нельзя оставлять такое место моим личным парком. Нужен совет и помощник — чем скорее, тем лучше.

Он встал и направился туда, где решил начать работу. Снял куртку. И тут увидел укромную ложбинку, незаметную издали. В ней, опираясь на лопату, стоял человек и как-то недоуменно осматривался. Что ему делать, он явно не знал. Ниггль позвал его.

— Париш! — крикнул он.

Париш вскинул лопату на плечо и подошел. Он все еще прихрамывал. Разговаривать они не стали, лишь кивнули друг другу, как бывало, когда встречались на проселке. И сейчас не разошлись, а стали прохаживаться вместе, рука об руку, и без слов в полном согласии решили, где ставить домик и закладывать огород, который, похоже, понадобится.

Когда они уже дружно работали, стало ясно, что теперь из них двоих Ниггль лучше умеет распределять время и доводить дело до конца. Странно, но именно Ниггль больше увлекся строительством и огородничеством, а Париш чаще гулял, разглядывал деревья, и особенно Дерево.

Однажды Ниггль старательно высаживал черенки для живой изгороди, а Париш разлегся на траве неподалеку, уставившись на хорошенькие желтенькие цветочки в зеленом дерне. Ниггль когда-то много их насажал у корней своего Дерева. Вдруг Париш повернул лицо к небу — оно залоснилось на солнце, а он заулыбался.

— Замечательно! — произнес он. — Я ведь не должен был быть здесь. Тебе спасибо, что замолвил словечко.

— Чушь, — сказал Ниггль. — Не помню, что я там говорил, но этого наверняка не хватило бы.

— Хватило, — сказал Париш. — От этого меня намного раньше выпустили. А все Второй Голос: сделал так, что меня сюда послали. Сказал, что ты хочешь меня видеть. Я тебе обязан.

— Нет. Мы оба обязаны Второму Голосу, — сказал Ниггль. — Оба.

Так они и продолжали жить и работать вместе; как долго, я не знаю. Незачем отрицать, что поначалу они иногда ссорились, особенно когда уставали. А поначалу бывало, что они сильно уставали. Оказалось, что им обоим дали по бутылочке укрепляющего средства. На клейки были одинаковые: «Несколько капель в родниковой воде — потом отдых».

Родник они нашли в глубине Леса: один раз давным-давно Ниггль мысленно представил его, но не нарисовал. Сейчас он понял, что родник был истоком озера, искрившегося вдали, и его водой питалось все, что росло здесь. От нескольких капель вода становилась терпкой, горьковатой, но освежающей: в голове от нее прояснялось. Выпив, они ложились отдыхать отдельно, а когда вставали, дело шло веселей, и Ниггль выдумывал новые удивительные цветы и растения, а Париш точно знал, как их сажать и где они лучше всего будут расти. Задолго до того, как содержимое бутылочек кончилось, надобность в нем отпала. Париш перестал хромать.

Вот уже работа подходила к концу, и они позволяли себе чаще и дольше гулять, любуясь деревьями, цветами, светом и тенью на этой красивой земле. Иногда они вместе пели; но Ниггль стал замечать, что сам все чаще обращает взгляд к Горам.

Наступило время, когда домик в ложбинке, сад, трава, лес, озеро и вообще все вокруг было почти завершено именно так, как надо. Большое Дерево цвело пышным цветом.

— Сегодня к вечеру кончим, — сказал однажды Париш. — А потом отправимся на настоящую долгую прогулку.

Они отправились на следующий день, шли и шли, пока не миновали все Дали и уперлись в Край. Он, конечно, не был видимым, не было ни черты, ни забора, ни стены, но они знали, что дошли до пределов своей Местности. Тут они увидели человека, похожего на пастуха. Он шел к ним, спускаясь с травянистого склона, который был началом горы.

— Вам нужен проводник? — спросил он. — Хотите идти дальше?

На мгновенье словно тень отделила Ниггля от Париша, потому что Ниггль знал, что он теперь хочет идти дальше и в некотором смысле должен; а Париш идти дальше не хочет и к этому еще не готов.

— Мне бы жену подождать, — сказал Париш Нигглю. — Она ведь скучать будет. Я догадываюсь, что рано или поздно, когда она будет готова и когда у меня все будет готово для нее, ее сюда пришлют. Домик построен; все, что могли, мы сделали; но я бы хотел еще ей показать. Она тут уют наведет — по-домашнему. И местность ей, надеюсь, понравится. — Он повернулся к Пастуху и спросил: — Ты и есть Проводник? Не скажешь ли, как зовется эта Местность?

— А ты не знаешь? — ответил человек. — Это Земля Ниггля, Нигглева Картина, во всяком случае, большая ее часть. А один участочек стал теперь Садом Париша.

— Нигглева Картина! — удивленно воскликнул Париш. — Так это все ты придумал, Ниггль? Я и не подозревал, что ты такой умный. Что ж ты мне раньше не сказал?

— Он давным-давно пытался тебе сказать, — произнес человек. — Но ты смотреть не хотел. У него тогда всего и было, что холст да краски, а ты собирался ими крышу чинить. Вы с женой все это называли «Нигглева ерунда» и «эта мазня».

— Но оно же было не такое, — сказал Париш. — Не настоящее.

— Нет, потому что тогда это был только намек, — сказал человек. — Но ты мог бы понять намек, если бы думал, что стоит пытаться.

— Я сам виноват, — сказал Ниггль. — Не дал возможности всмотреться, ни разу не объяснил. Я тебя называл Старым Землероем. Но какое это теперь имеет значение? Мы с тобой пожили и поработали вместе. Могло быть по-другому, только вряд ли было бы лучше. А теперь прости, мне надо идти. Надеюсь, мы еще встретимся. Нам, верно, много еще предстоит сделать вдвоем. До свиданья!

Он тепло пожал руку Париша: она показалась ему крепкой, честной, славной рукой. Потом он на мгновение обернулся и огляделся. Цвет на Большом Дереве горел, как пламя. Все птицы с пением носились в воздухе. Ниггль улыбнулся, кивнул Паришу и ушел с Пастухом.

Он намеревался все узнать про овец и высокогорные пастбища, посмотреть на небо с того места, где оно открывается шире, идти дальше в Горы, все выше. А что с ним было там, за ними, неведомо. Коротышка Ниггль в своем старом доме и то мог увидеть дальний намек на Горы, и они попали на край его Картины; но что они такое на самом деле и что там за ними, может рассказать лишь тот, кто поднимется.

— Этот человечишка был недоумком, — произнес Советник Томкинс, — совершенно никчемным: никакой пользы Обществу.

— Не знаю, право, — сказал Аткинс, лицо незначительное, всего лишь школьный учитель. — Мне трудно судить. Все зависит от того, что понимать под словом «польза».

— Никакой практической или хозяйственной пользы, — сказал Томкинс. — Смею заметить, что пригодный винтик можно было сделать и из этого, если бы вы, учителя, знали свое дело. Но вы его не знаете, и вот мы получаем таких бесполезных людишек. Если бы я управлял этой страной, я бы его и ему подобных приставил к делу, на какое они способны, например, мыть посуду в общественной кухне, и проследил бы за выполнением. Или убрал бы их. Этого я бы давным-давно убрал.

— Как убрал? Вы хотите сказать, что отправили бы его в Путь раньше срока?

— Да, если употребить старое бессмысленное выражение. Вытолкал бы его через туннель в большую Кучу Мусора, вот что я хотел сказать.

— Значит, по-вашему, живопись ничего не стоит и не заслуживает, чтобы ее сохранили, совершенствовали и вообще использовали?

— Конечно, использовать можно, — сказал Томкинс. — Но не эту его мазню. Рисование дает простор смелой молодежи с новыми идеями и новыми методами. Старомодной ерунде места нет. Это же бред одиночки. Мог бы для пропитания рисовать красочные плакаты, а возился с листьями и цветами. Однажды я спросил его, зачем. Он сказал, что считает их прелестными. Не поверите, так и сказал: прелестными. «Это пищеварительные и производительные органы растений-то?» — сказал я ему. Он даже не нашелся, что ответить. Болтал, что зря.

— Болтал, — вздохнул Аткинс. — Бедняга, он так ничего и не закончил. А как ушел — всем его полотнам нашлось «лучшее применение». Хотя я в этом не уверен, Томкинс. Помните большой холст, им еще латали соседний дом после ливней и наводнения? Я нашел на лугу клок от него, угол. Поврежденный, но можно было рассмотреть горную вершину и пышные листья. Этот клок у меня из головы не выходит.

— Из чего?! — сказал Томкинс.

— О ком вы говорите? — Перкинс вмешался в разговор в мирных целях: Аткинс слишком сильно покраснел.

— Его имя и повторять не стоит, — сказал Томкинс. — Я вообще не понимаю, зачем мы о нем заговорили. Он жил не в городе.

— Нет, — сказал Аткинс. — Но вы же все равно примеривались к его домику. Из-за этого и наезжали к нему, пили его чай и его же высмеивали. Ну вот, его дом теперь ваш, впридачу к городскому; можно бы оставить в покое его имя. Если хотите знать, мы говорили о Ниггле, Перкинс.

— Бедный коротышка Ниггль! — сказал Перкинс. — Я и не знал, что он рисовал картины.

Вероятно, это был последний разговор, в котором всплыло имя Ниггля. Однако угол картины Аткинс сохранил. С большой его части краски осыпались; но один красивый лист уцелел. Аткинс вставил его в раму. Потом он отдал его в городской Музей. Довольно долго «Лист кисти Ниггля» висел там в нише, и некоторые его даже замечали. Но Музей вдруг сгорел, и лист, а вместе с ним и Ниггль, были окончательно забыты в той местности.

— А ведь в самом деле оказалось очень полезно, — произнес Второй Голос. — Для разрядки и восстановления сил. Отлично для выздоравливающих, и не только. Многим это лучшая подготовка к Восхождению. Порой результат — просто чудо. Я туда все больше посылаю, и почти не приходится возвращать.

— Да, это так, — сказал Первый Голос. — По-моему, пора дать этому месту название. Что ты предложишь?

— Об этом уже позаботился Доставщик, — сказал Второй Голос. — Он давно кричит на станции: «Посадка на поезд в Нигглев Приход! Ниггль — Париш!» Я послал сказать им обоим.

— А они что?

— Смеялись. Да так, что Горы звенели!