— Ах, какие пустяки! Еда! Хенн или его мать и так поесть дадут, — упрямо спорил маленький пес. — И ты за это должна стараться?
— Да. Люди говорят: коли летом не потрудишься, зимой голодать придется…
— Болтунья ты, тебе просто бегать не хочется, Гнедая! — воскликнул Фомка и, не сдержавшись, спросил: — А что такое зима?
— Тяжкое время, тогда трава на земле не растет. Только от людей можно получить сено или зерно.
Фомка был слишком мал, чтобы знать что-нибудь о зиме. И он продолжал вертеться и посмеиваться над старой лошадью. Когда же подошел отец Хенна, взялся за вожжи и лошадь послушно двинулась с места, Фомка в недоумении остановился. Ребята пололи сорняки на грядках, куры скреблись у кучи хвороста, боров чесал в луже свою спину — поиграть было не с кем. И Фомка поплелся вслед за лошадью, чтобы самому посмотреть — для чего надо лошади ходить по картофельному полю.
Дорога туда пролегала по высокой траве, через заросли репейника. Фомок-Дружок пробирался там, как в чаще. Он потерял из виду идущих впереди и стал принюхиваться. Воздух был полон соблазнительных до головокружения запахов. Кроме знакомых ароматов окрестностей дома, здесь пахло чем-то лесным, что заставляло собачье сердце биться сильнее и в то же время наводило страх. Фомка задрал голову, послушал и принюхался. Нет, это был чужой, незнакомый дух. Надо поспешить домой! Но кто же шевелится там, под репейным кустом? Фомка, осторожно переставляя лапы, подкрался ближе. И вдруг он оказался нос к носу с маленьким странным существом в гладком зеленовато-сером одеянии; существо, подпрыгивая, передвигалось вперед, громко охая при этом. Фомка, пораженный, остановился, поднял торчком правое ухо, оторвал от земли лапу, с удивлением наблюдая за только что взобравшимся на камень созданием.
— Отчего ты так кряхтишь? — наконец осмелился спросить он негромко.
— Тс-с-с! Тихо! Я обедаю, — ответило существо в гладкой одежке.
«Странный малый! У самого-то и есть нечего!» — подумал Фомка и собрался было громко залаять, как оно, дернув короткой шеей, сладко сглотнуло.
— Ты ловишь мух! — догадался Фомка и рассмеялся.
— Тише! Я лягушка, и мне очень даже нравятся мухи!
— И ты, значит, ешь этих тварей?
— И тебе советую, приятель. На голодный желудок нет лучшего лакомства, чем молодой, едва научившийся летать комар или муха.
— Да, да, — Фомок-Дружок почувствовал, что и его желудок пуст. Он присел на траву рядом с лягушкой и стал внимательно следить за ее действиями. Лягушка спокойно сидела на камне, и даже глаза ее были безмятежно полузакрыты. Только рот был широко разинут. Стоило мухе оказаться у нее под носом, лягушка вытягивала свой длинный язык и проворно тащила муху в рот, проглатывала и, причмокивая, похваливала:
— Ах какая была молодая и мягкая!
Множество мух вилось вокруг нагретого камня в этом укромном местечке. И хотя у Фомки не возникло ни малейшего желания полакомиться мухами, зато ему, как любопытной собаке, захотелось поохотиться на них. Он сел, закрыл глаза, как лягушка, и стал ждать. Но когда он попытался подхватить языком пролетавших мимо насекомых, у него ничего не получилось. Мухи с сердитым жужжанием летали вокруг его головы. А некоторые оказались до того нахальными, что садились ему прямо на нос. Вдруг на его левое обвисшее ухо опустился большой шмель и тут же впился своим острым хоботком.
— Как ты смеешь, тварь! — зарычал Фомка и потряс ушами, так что они замотались вокруг головы. Потом отпрыгнул в сторону и — ам! — щелкнул зубами. Но вместо шмеля он поймал пролетавшую мимо осу, которая больно ужалила его в губу.
— Ай! — взвизгнул Фомка.
— Бестолочь! — рассердилась лягушка — Распугал весь мой обед! Запомни, мух ловят ловкостью, а не силой. Любое дело надо уметь. У тебя язык во рту не так расположен, где тебе до мух…
— Лови одна! Все равно так никогда не наешься…
— А ты по одной, по одной, постепенно… вот и наберется.
Не понравилась Фомку-Дружку лягушачья премудрость. Пусть держит ее при себе.
Сердито стуча хвостом по репейным листьям, он побежал прочь.
Но вскоре Фомка должен был снова убедиться, что без умения далеко не уедешь.
Пробираясь к дому вдоль цветочных грядок, он неожиданно почуял под ногами у себя земляной холмик, который тут же развалился. Фомка расставил лапы, взъерошил шерсть на загривке и, не спуская глаз с расползавшейся кучки, громко залаял.
Из земляной кучки высунулся на свет маленький светлый пятачок и тоненький голосок пропищал:
— Не мешай, Фомок-Дружок, мне работать!
Пес недовольно прорычал:
— Ты кто такой будешь, чтобы грядки портить? И откуда ты меня знаешь?
— Я крот и живу под землей. Но я здесь всех знаю. И ничего я не порчу. Я ищу лишь червяков и личинок. Под цветочными корнями их больше всего… А тебя боюсь, лучше уходи отсюда! — попросил крот.
— А-а-а, боишься! — Фомка озорно прыгнул на кучку, откуда торчал крохотный пятачок, и зарылся лапами в землю. Раз боишься, значит, ты злодей. И я тебя поймаю! — горячился пес.
Он раскидал лапами всю кучу, но так никого и не поймал. Крот уже успел зарыться в своей норе. Только резкий кротовый дух говорил Фомке, где крот прячется. Фомка решил его оттуда достать и пустил в ход свои кривые лапы: только земля летела в разные стороны. Вскоре вся грядка оказалась перерытой. Фомка же, отфыркиваясь, даже и не догадывался, что творит в огороде неладное.
Комья земли поломали цветочные стебельки, а многие цветы Фомка выцарапал из земли вместе с корнем. Попискивание крота и его резкий запах возбудили в Фомке охотничий азарт. Как представитель рода такс он ловко умел раскапывать норы. И вскоре на месте цветочной клумбы появилась глубокая пещера.
Как раз в это время по двору проходила мать Хенна.
— Фомка, что ты, озорник, там делаешь? — сердито заговорила она уже издали.
— Ах ты и грядку разрыл! Я тебе покажу здесь крота! — Хозяйка мигом очутилась в огороде и схватила скрывшегося наполовину в земле Фомку. — Смотри, безобразник какой! — Она подняла с земли прутик и свершила над Фомкой скорый суд. Фомка завизжал от боли. Но спасения не было: хозяйка крепко держала его за загривок. Наконец, поднятый высоко в воздух, он был вышвырнут из огорода и предупрежден:
— И чтобы знал! Чтоб другой раз неповадно было!
Фомка знал. Но подобный урок ему отнюдь не понравился. Когда тебя из-за другого наказывают, настроение обязательно портится. А вот что каждое дело нужно уметь, и охотиться тоже, — Фомка понял даже из этого приключения. Он больше никогда не разрывал кротовые кучки. Это не стоило трудов. Он просто кидался на кротов лапами и, если удавалось, настигал; если же прыжок был неудачен, оставлял охоту.
Так рос-подрастал Фомок-Дружок день ото дня. Скоро он превратился в красивую молодую собаку, которая узнавала людей и животных, научилась ценить и тех, и других. Работу он, правда, так и не знал и не умел ее уважать. Но ведь людской труд — не собачья забота. Фомка понимал, что в школе его дом, чувствовал, что в доме только тогда все хорошо, когда никто никому не причиняет зла. Маленькое зло может перерасти в огромную неприятность. Как вот с этим кротом!..
ФОМОК-ДРУЖОК УЧИТСЯ ДЕЛУ
Вскоре стали завозить на школьный двор строительные материалы. И среди них разные камни, доски, брусья, трубы, железные уголки, стекло и много чего другого. Сельчане решили пристроить к школе классные комнаты, чтобы местные дети могли семь лет учиться, не уезжая из дому. Отец Хенна, как истинный распорядитель школьного хозяйства, сказал однажды сыну;
— Мне приходится отлучаться, дел много — не всегда могу быть на месте. Ты, Хенн, сделай так, чтобы днем ты бывал дома и присматривал за строительными материалами.
— Чтобы ничего не растащили?
— Ну да, тут люди приходят и уходят, поди всех знай…
— Ладно. Теперь у нас есть собака… зададим и ей работку, — обрадовался Хенн.
— Ее надо выучить. Ведь собачье дело — лаять.
На том и порешили. Хенну вызвались помогать Калью и Анни. Ребята распределяли свои дела так, что большую часть дня они проводили во дворе или в огороде. И всегда с ними был Фомка.
Поначалу Фомка даже не замечал, когда телеги с возами появлялись на дворе или, уже пустые, выезжали за ворота. Но вскоре он стал бросаться на чужих, особенно если находился во дворе один, а ребята пололи траву или окучивали картошку.
Фомка словно чувствовал себя обязанным подавать голос. Если же Хенн из-за забора науськивал его, то он становился еще злее. Теперь дети с полным основанием стали называть Фомку школьной собакой: он ведь охранял школьное добро. Как бы там ни было, звания и чины — дело официальное. В повседневной жизни они не имеют значения. Важно быть деятельным и выполнять возложенные на тебя задачи. Сторожить строительные материалы было наипервейшей и главной обязанностью Фомки. И он выполнял ее старательно, так же добросовестно, как и дети. Было интересно и весело целыми днями напролет встречать и провожать тех, кто возил материалы для стройки.
Если бы кто-нибудь сказал, что это и есть работа, то ни дети, ни собака этого не поняли бы. Что такое труд — это пес понял позднее.
Фомка частенько наблюдал, как дети гнали корову на пастбище. Он видел также, как они пасли коров, овец, свиней. Животные были до того ненасытные, что забирались прямо в посевы, съедая и вытаптывая все подряд. А люди берегли посевы от скотины. Хорошая собака всегда хозяину помогает. Это ее обязанность. Пару раз Фомка вместе с Хенном провожал животных на пастбище и лаял на них. Тут-то у Хенна и появилась мысль, что из Фомки, если его поучить и потренировать, выйдет пастух. Он стал каждый день звать Фомку с собой. Хенн науськивал его на корову, если та сходила с тропки и пыталась убежать в посевы, показывал, как нужно идти наперерез животному и отгонять его назад.
Но Фомок-Дружок заартачился. Если Хенн сам бежал с криком, вызывая Фомку на лай, то пес охотно гнался за ним и даже гавкал. А как только Хенн заставлял его одного бежать за животным, Фомка поджимал хвост и старался увильнуть в кусты.
— Глупый пес! — сердился Хенн и бежал сам.
И вместе с ним мчался наперегонки Фомка — азартно, возбужденно, словно помогая пастушку бежать. Но пастуха он не обгонял ни на шаг. Хоть проси, хоть приказывай — Фомок-Дружок отбегал в сторону: пусть коровы творят, что хотят! Не его ума дело…
Вместо этого по дороге на пастбище да и в поле он находил много чего более интересного, Однажды он наткнулся на выводок перепелки, которая привела свое семейство на ржаное поле полакомиться. Ах как он заливался лаем и гонялся за маленькими серыми комочками, которые и летать-то еще не умели, зато резво бегали — Фомка едва поспевал за ними. Старая птица, размахивая крыльями, пыталась увести Фомку за собой, чтобы дать птенцам разбежаться как можно дальше. Но где там! Охота была жаркая и веселая — все поле заполнили птицы, каждый стебелек был пропитан их манящим запахом. Фомка хоть и не смог поймать ни одного птенца, зато надолго запомнил азартную погоню. И всегда, оказываясь на поле, он первым делом обнюхивал, нет ли тут перепелиного духа.
В другой раз его нос учуял заячьи следы. Фомка носился по дну канавы и по краю поля, пока не спугнул нескольких предоставленных самим себе зайчат. Те то стремглав мчались в кусты, то прятались в зарослях пшеницы, но Фомка снова нападал на след одного из них, и охота продолжалась. Ох и лаю было! И этот чудесный день врезался Фомке в память. Да разве можно охоту на зайцев сравнить с пастушьими заботами — гнать коров на пастбище да отпугивать их лаем? Того и гляди в навоз вляпаешься или корове под ноги попадешь, а то и на рога. Фомка чувствовал себя слишком маленьким, чтобы гоняться наперегонки с этими огромными животными. Он всегда искал и находил таких, кто был слабее. За такими можно было гоняться сколько угодно, их не надо было сопровождать на пастбище и обратно да сторожить их там.
Потому-то он был необычайно удивлен, когда Хенн, застав Фомку у разоренного чибисового гнезда, выпорол его.
— Ах так! Стадо сторожить тебе лень, а птичьи гнезда разорять — пожалуйста! — сердито приговаривал мальчик.
А тут и разорять-то было нечего. Чибис такая птица, что сразу, как только птенцов выведет, гнездо покидает. Фомка по своему собачьему разумению решил, что с ним обошлись несправедливо. Он разозлился и даже укусил Хенна за руку. Мало того, Фомка считал, что имеет полное право сопротивляться, потому что он ведь не тронул ни одной птахи. Но за строптивость Хенн наказал его еще сильнее. Не будет настоящей собаки из того щенка, которого не наказывают за проступки. Так, Хенн слышал, не раз говорила мать, так поступал и он. Трудиться, стадо сторожить ему неохота, а вот бедокурить готов! Вот и получай за дело… И хотя душа у Хенна болела, наверное, не меньше, чем у Фомки спина — у мальчика даже слезы на глазах выступили от щенячьего визга, — пришлось-таки Фомке принять порку. Потому что точно так же, как и щенка, любил Хенн птиц, птенцов и зверей. И не мог допустить, чтобы их кто-нибудь обижал.
Но из Фомки непременно должна получиться хорошая собака — такая, которая с честью оправдывает надежды, а для этого ей следует научиться уважать порядок.
Фомка, как настоящая собака, должен уметь себя вести, будь то среди животных или среди людей. О поведении детей Хенн читал в школьных учебниках и теперь требовал достойного поведения и от своего воспитанника. Пусть даже эти требования причиняют боль не только Фомке, но и ему самому. И он, всхлипывая, направился домой. Хенн был стойким по характеру и любил порядок. Дома он сказал:
— Больше я не возьму Фомку с собой на пастбище.
— Не получается из него пастух, что ли? — поинтересовался отец.
— Не получается… Ах, да что там говорить!
Родители подумали, что Хенн повздорил с Фомкой. Это было видно и по тому, как вел себя Фомка — он несколько дней даже не подходил к Хенну, не бросался с радостным лаем ему навстречу. Все выяснилось однажды в полдень. Держа в руках сплетенный своими руками кусок веревки, Хенн подошел к отцу и попросил у него обрывок ремешка, которым можно было бы обвязать Фомке шею.
— Зачем ему ремень? — удивился отец. — Ведь собака-то домашняя.
— Значит, пусть молодых птиц распугивает, пусть зайчат душит? — нахмурился Хенн в ответ.
— Так, хочешь сразу посадить его на привязь?
— На какое-то время — да, на привязь, — решительно сказал Хенн.
Так и появился у Фомки ошейник с длинной красивой веревкой впридачу. Фомке хотелось поиграть концом веревки, и он спокойно позволил завязать ремень вокруг шеи. А как только почуял, что веревка держит его и не отпускает, мешает ему прыгать и резвиться, начался скандал.
Фомка скулил и визжал, царапался и рвался, пытался стащить ошейник через голову. В отчаянии срывал лапами ремень с шеи. Но все понапрасну. И тогда он обиделся на людей Перестал брать еду. Не позволял себя гладить. Только рычал. Оставшись на привязи, он испытывал еще большее желание побывать в лесу, ощутить заманчивые запахи птиц и зверей. Он жаловался, громко скуля и повизгивая, порой принимаясь даже выть, Но Хенн взял себя в руки и только покрикивал на него. Конечно же, Фомка не понял ничего из этой «учебы», но что это было наказание — пес уразумел. Однако наказание, по его мнению, затягивалось. Однажды ночью он перегрыз веревку и сам освободил себя из плена. Когда все утром встали, он с громким лаем бросился им навстречу. С той же радостью, с какой прыгал до того, как был посажен на привязь.
Хенн собрался было снова водворить его на место, но отец посоветовал:
— Не стоит снова привязывать его веревкой. Он теперь свое дело знает. Нужно взять цепь… Пусть тогда попробует…
А цепи в тот момент ни у кого не нашлось. Фомка остался без привязи. Снова носился по двору, выбегал на дорогу, обнюхивал все подряд. Только в стадо больше не ходил. Но туда Хенн его бы и не взял…
Хенн выбрал совсем иной ход, для Фомка-Дружка совершенно неожиданный. Проводив стадо на выгон, Хенн на обратном пути завел Фомку на лужайку возле дома, усадил его, приподнял его за передние лапы и, легонько придерживая руками, приказал:
— Сидеть!
Фомка прекрасно умел сидеть, но совсем по-другому, по-собачьи — опираясь передними лапами о землю. Поэтому приказ Хенна он принял за игру — как баловство. Он выдернул лапы из рук Хенна и сел, поставив передние лапы на землю, показывая, как должна сидеть собака. Не так, как заставляет Хенн, по-человечьи, а вот так ловко, как умеют собаки. Но друг Хенн не желал этого понимать. Он снова схватил пса, усадил его, поднял передние лапы и повторил:
— Сидеть!
— Я же сижу, Хенн! — залился лаем Фомка, повалился на траву и стал баловаться.
Но Хенн не поддавался на озорство. Он легонько шлепнул его ладонью и стал распекать:
— Глупый, сиди как следует!
И снова повторил тот же прием.
Сколько раз, даже десятков раз, пришлось его повторить, прежде чем Фомка догадался, чего от него хотят, — никто из них потом не мог вспомнить, ни учитель, ни ученик. Только после длительных и постоянных тренировок случилось вдруг, что Фомка почувствовал в себе способность сидеть в нужной позе. И вправду, если он не сразу опускал лапы, то ему какое-то мгновение удавалось удержаться в таком положении, какое нравилось Хенну. Тогда Хенн бывал чрезвычайно добр. Гладил и ласкал его, расхваливал и даже принес из дому кусочек мяса!
С этого момента Фомке стало ясно, что «сидеть!» означает одновременно и лакомство, что за «сидение» можно получить от Хенна что-нибудь вкусненькое. Это подбадривало пса. Он уже не опускал безвольно лапы, а, смешно перебирая ими, пытался сам удержать равновесие, когда Хенн приказывал ему сидеть. Но поначалу моменты, когда ему удавалось «сидеть», были коротки и случайны. Однако постепенно, постепенно — ведь любое начало нелегко — его сидячая поза становилась все более устойчивой, все более уверенной. За это Хенн хвалил его еще больше, гладил по голове и угощал бутербродом или мясом.
Однажды утром после долгой тренировки Хенн пригласил родителей посмотреть на их занятия. Фомок посидел чуть-чуть и, сделав несколько беспомощных движений передними лапами, неловко повалился на траву, прижал уши и униженно завилял хвостом. Не получилось. Он и сам это понял. Родители рассмеялись, дети завизжали от восторга, а Анни на весь двор торжествующе крикнула:
— Наш Дружок уже сидит!
Хенн протянул Фомке кусочек сахара. Это было настолько вкусно, что Фомка облизнулся.
Но отец сказал:
— Собака должна сама сидеть, если ей приказывают… А усаживать ее каждый раз самому… Так нельзя учить.
— А как же этому научить? — почесал Хенн за ухом.
— Ну поначалу можно где-нибудь возле забора или у стены дома учить, — сказал отец. — Пока не станет сидеть…
Вот тут-то и начались упражнения на «пока не станет сидеть». Хенн отводил Фомку в глубину сада или к стене дома, держал руку с кусочком сахара на весу и снова приказывал: сидеть!
— Как я буду сидеть, если ты мне не помогаешь! — лаем отвечал Фомка. Но на это никто не обращал внимания.
А когда Хенн разок прислонил Фомку спиной к изгороди и показал, что, опираясь на забор, сидеть гораздо легче, дело пошло на лад. Пес «сидел». Правда, вихляясь всем телом и перебирая лапами, но сидел довольно устойчиво. И теперь пес решил, что имеет право на сахар. Но не получил угощения. Ему указали на угол и опять приказали: сидеть!
Потребовалось еще время и тренировка, пока у Фомки вдруг не получилось то, чего от него добивались. Он сам отбежал в угол сада, оперся спиной об изгородь и встал на задние лапы, потом присел и целую минуту сидел, пока не свалился.
— Молодец! Молодец! Фомок-Дружок! — хором похвалили его ребята. И только теперь угостили сахаром. Все радовались и на время даже забыли о его бесславных проделках. Фомка сидит! Фомка поддается дрессировке!
Действительно, Фомка усвоил науку. Но понял ее по-своему. Как только он замечал в руках у детей лакомство, он тут же бежал в свой угол, вставал на задние лапы и, отчаянно перебирая передними, с визгом лаял:
— Видите, я сижу! Дайте мне тоже!
Поделиться книгой: