– А может, это диверсия…
Она тряхнула головой, словно окончательно стряхивая с себя тошноту.
– Исламские террористы всегда действуют по одиночке. Они считают, что так шансы на успех увеличиваются во много раз, и я думаю, что эта стратегия в самом деле правильная. Думаю, что в нашем случае камикадзе прыгнул на пути и подорвался прямо перед локомотивом.
Пиб пошарил у себя на поясе, чтобы проверить, не потерял ли он в этой заварухе свой СИГ П230.
– Странно, но мне кажется, ты будто знала, что так случится…
– Почему ты так говоришь?
Она смотрела на него пристально, как кошка, стерегущая мышь. Не выдержав ее взгляда, он проверил, в порядке ли его одежда. Выяснил, что в нескольких местах слегка порваны брюки и куртка. Кровь запеклась на волосах у виска и на ухе.
– Я видел, как ты задергалась, когда подошел контролер, – наконец проронил он не очень внятно. – У тебя ведь не было билетов, правда?
Она кивнула в сторону лежавших рядом тел.
– Когда едешь в последний раз, все равно, есть у тебя билет или нет.
– Да. Но только если бы поезд не сошел с рельсов, нам бы пришлось не сладко!
– Иначе что-либо может быть только в настоящем, но не в прошлом. А теперь пора уходить – скоро приедут спасатели.
– Уже? Сколько же времени я…
– Был без сознания? Целых два часа.
Стеф направилась к перевернувшимся вагонам и, не обращая внимания на трупы, стала рыться в продавленных чемоданах. Пиб понял, что она ищет еду, и, хотя это ему претило, присоединился к ней. Они вытряхнули содержимое из двух рюкзаков и набили их уцелевшими продуктами и бутылками воды. Ветер не мог разогнать запах крови и уже начавшегося разложения. Пиб старался не смотреть на изувеченные окровавленные трупы, покрытые мухами. Оставшиеся в живых люди бродили по развалинам, как зомби, на дрожащих ногах, руки у них висели, как плети, глаза смотрели в пустоту. Никто из них не выражал никакого протеста, видя, как Пиб и Стеф остервенело запасались едой. Впрочем, грабежом занимались не только они: среди осколков железа бродили и другие тени, они выбирали из одежды, обуви и косметичек ценные вещи и пачки денег. Карканье ворон раздавалось в тишине, как похоронный звон. Пиба охватил ужас, когда в одном из пакетов с едой он наткнулся на оторванную ручку младенца. Он поднял взгляд и увидел глаза женщины, которая сидела на чемодане и прижимала к себе что-то кровавое. Женщина расстегнула верхние пуговицы на запачканном кровью платье и вложила сосок набухшей от молока груди в безжизненный неподвижный ротик малыша. Она не плакала, пораженная, окаменевшая, окруженная действительностью, на которую у нее не было сил смотреть. Чуть подальше, у почти целого вагона, какой-то морщинистый, как кора дерева, старик изо всех сил вцепился в цепочку золотых карманных часов, которые у него попытался вырвать грабитель. Старик вопил, что у него умерла жена, что она подарила ему эти часы в день свадьбы, что ничего другого после нее у него не осталось.
– Прикончим его? – спросил Пиб, указывая на грабителя. Это был мужчина лет сорока, у которого от неудержимой жадности набухли вены на висках и шее.
– Не трать зря пулю, – ответила Стеф.
– Но…
Пиб замолчал от возмущения. Он в ужасе увидел, как грабитель грубо проволок старика, вцепившегося в цепочку часов, метров двадцать по земле. Пиб выхватил пистолет и взвел курок.
– Ты что, не понял? – Голос Стеф зазвучал резко. – Ему хочется одного: быть вместе с женой. Эти часы – как соединяющая их пуповина. Без них он не в состоянии жить, он целиком в своих воспоминаниях и стоит одной ногой в могиле.
Старик с такой силой ударился головой о выступивший из земли корень, что она, казалось, оторвалась от шеи. Он наконец выпустил из рук золотую цепочку. От неожиданности вор едва не упал и тут же исчез за горой скрюченных металлических форм. Старик принял смерть удивительно радостно, почти что сладострастно, без единого стона.
Стеф и Пиб надели на спину рюкзаки и зашагали по путям. На смену стоящим в воде деревьям пришли луга, тоже затопленные, с чахлыми перелесками, покрытые жухлой коричневой травой. Потоки грязи, сошедшие с соседних холмов, местами залили шпалы, но до блестящих прямых рельсов вода не поднялась. Пелена низких туч затмевала дневной свет, скрывала часть окружающего пейзажа, роняла редкие капли дождя, уносимые западным ветром.
Пиб шел молча. Он был мрачнее нависших над ними туч. Стеф позволила убить старика на их глазах, оправдывая свою безучастность пустыми фразами. Этот пожилой человек хотел, конечно, сохранить что-нибудь на память о своей жене, но, вопреки утверждениям Стеф, он вовсе не желал умирать.
Они сели перекусить у склона холма, усеянного осколками скал. Пибу больше не хотелось есть. Он был сыт по горло своими мыслями, ужасом и горем и отказался от первого куска хлеба, который Стеф ему протянула.
– Ты должен поесть, если хочешь дойти до ближайшего вокзала.
– И что я там буду делать? На кой я тебе сдался? На кой вообще тебе кто-нибудь?
Она уселась поудобнее на скалу, сняла плащ и джинсовую куртку. На ней был телесного цвета бюстгальтер с косточками – этот лифчик она наверняка стибрила у их «тети» из разбомбленного особняка. Ее грудь была практически не видна, но Пиба пронзило острое желание, может, при виде ее белой лоснящейся кожи, может, из-за запаха ее пота, а может, из-за того, что они сидели вместе под внезапно полившим дождем.
– Ты думаешь, надо было убить того типа, который отнимал часы у старичка?
Пиб энергично кивнул головой.
– Ты думаешь, надо убивать всех грабителей?
Он было кивнул опять, но вдруг вспомнил, что сам еще пару дней назад грабил вместе с остальными членами Южного Креста.
– Ты думаешь, легионеры правы, уничтожая всех «подонков»?
Она сравнивала собравшихся вместе сирот со взрослым, которого неожиданная катастрофа превратила в настоящего подонка.
– У нас не было выбора!
Сказав это, Пиб прикусил губу. Стеф хватило и трех вопросов, чтобы он нарушил данное себе слово не разговаривать с ней.
– Выбор есть всегда. Потому что мир каждое мгновение меняется.
– Но только бомба мне выбора не оставила. И моим родителям и сестре – тоже.
– Я ведь тебе уже сказала – прошлое не изменишь. Но никто не заставляет нас оставаться у прошлого в плену. Покажи мне твое прошлое! Видишь – его нет. Наша память – это ловушка, она нас связывает и постоянно возвращает назад.
На сей раз Пиб взял у нее хлеб и ломоть сыра. Первые куски он проглотил с трудом, но затем от вкусной еды у него проснулся аппетит, и он наелся только после того, как проглотил три бутерброда. Когда они уже заканчивали есть, полило как из ведра. Под проливным дождем они дошагали до первого населенного пункта, через который проходила железная дорога. Это был заброшенный поселок с полуразвалившимися домами. Они укрылись в более или менее уцелевшем сарае, хотя его шиферная крыша местами прохудилась, а стены поросли плющом. Судя по запаху, когда-то в нем держали коз или овец.
– Давай немного просохнем здесь.
Предложив это, Стеф сбросила рюкзак, затем сняла плащ и джинсовый костюм и развесила их на вязанках сена, сваленных в углу сарая. Она осталась в одном нижнем белье, но кольт по-прежнему висел у нее на боку – Стеф сняла предохранитель. Пиб поначалу не хотел раздеваться, боясь, что не сумеет скрыть острое желание, которое прожигало его от самой макушки и выпирало внизу живота. Он снял только куртку и тенниску, но решил не расставаться с брюками, носками и пистолетом. Задрожав от неожиданной прохлады и стараясь унять дрожь, он посмотрел на пистолет Стеф:
– Ты и впрямь боишься, что в этой дыре на нас могут напасть?
Она не ответила, насторожившись и устремив глаза на дверь сарая. Пиб не услышал ничего, кроме стука капель по шиферной крыше.
– Ох, Задница, ты…
Она выразительным жестом приказала ему замолчать. Тогда Пиб различил равномерный скрип гальки на дорожке.
13
Человек, сидевший без сил на стуле, был тряпка тряпкой. Ему сообщили, что это молодой писатель с большим будущим. Не будучи прорицателем, он бы и гроша ломаного за него не дал теперь, после того как будущего гения застукали на одной из вечеринок, где пытали и умерщвляли детей, купленных в лагерях, которые власти стыдливо окрестили центрами эвакуации выходцев исламских стран, ЦЭВИС. Этого типа схватили как щенка вместе с другими важными шишками из числа политиков, бизнесменов и представителей творческой элиты.
Это была великолепно организованная облава, дело рук помощника легионеров Тальвара, сыщика, предпочитавшего методы такие же резкие, какими были движения его могучих плеч и рук. Его-то и в самом деле ждала в будущем отличная карьера. Именно Тальвару принадлежала неоспоримая заслуга завершить дело, начатое Джоном Вейном, старым лисом, который утопился в водах Сены. На сей раз ни малейшей утечки информации, ни одного предательства. Ни одна собака не разнюхала про налет, подготовленный вспомогательным отделом. Сотня вооруженных до зубов человек окружила особняк в восточном предместье. Они приступили к операции в назначенный час, обезвредив охрану с помощью подкожных инъекций, и ворвались в главную залу с такой скоростью, что эти придурки, находившиеся под кайфом от острых ощущений, не успели удрать. Некоторых даже застали в тот момент, когда они насиловали несчастных детей, подвешенных к потолку – точнее говоря, повешенных, кое-кто из них уже скончался, а кое-кто еще продолжал трепыхаться – или привязанных к орудиям пытки. Сверхчувствительные цифровые фотокамеры запечатлели множество кадров, из которых добрая часть появится на страницах газет и будет расклеена повсюду. Всем без исключения мужчинам и женщинам, находившимся в доме, надели наручники. Их затащили в машины и отправили в камеры центрального отдела, не дав одеться. В комнатах дома обнаружили дюжину трупов детей от четырех до двенадцати лет. Все они были смуглыми, с курчавыми волосами. И всех подвергали всевозможным пыткам, чтобы в конце концов задушить, вспороть им живот или выколоть глаза. Немало помощников легионеров выбегали из дома в сад, где их выворачивало на изнанку. Его самого до утра тошнило, и желчь подкатывала к горлу.
Ему вместе с двумя коллегами было поручено добиться показаний от будущего великого писателя. Он поступил во ВКЛОГВ в семнадцать лет благодаря одному другу его матери, который знал одного человека, а тот, в свою очередь, знал одного ответственного работника из Военного министерства. Он вошел в число привилегированных молодых людей, приписанных к вспомогательному отделу легиона, которых не отправляли на Восточный фронт. Он не зевал: за год, проведенный во ВКЛОГВ, он стал сначала унтер-офицером, а затем офицером. Начальство хвалило его рвение, работоспособность и прочило ему неплохое будущее. Правда, внезапный провал писателя напомнил ему о том, что не следует слишком уж уповать на славное будущее.
Они поместили арестованного в камеру для допросов – три метра в длину, три в ширину, два в высоту, глухие обитые тканью стены, в углу параша, лампа мощностью в тысячу ватт, стол и два стула. Никаких ширм, все на виду. Ему завели руки за спинку стула, сложили крестом и привязали с помощью двух комплектов наручников левую руку к правой ноге, а правую руку – к левой ноге. В такой позе человек постоянно прогибал спину, а плечи и затылок через несколько часов пронзала кошмарная боль.
Теперь-то писатель сам почувствует, что за муки терпели от него и его приятелей те дети – конечно, исламское отродье, но все же… На нем не было ничего, кроме дырявого носка. В начале допроса он настойчиво требовал дать ему его вещи, но Дедок – один из двух его коллег, который получил свое прозвище три года назад, когда у него появился внук, – залепил ему очередь из оплеух. Дедок всегда начинал допрос с нескольких размашистых и звонких оплеух, а уж потом переходил к более серьезным способам воздействия. Оплеухи, объяснял он, оглушают, они звенят, как пасхальные колокола, повергают подследственного в состояние, похожее на эйфорию, и иногда их вполне достаточно, чтобы получить полное признание. Нужно только бить всей ладонью и сжав пальцы.
А потом писатель потребовал… адвоката! Адвоката? Может, еще и судебный процесс организовать? Дедок ответил ему, что мерзавцы вроде него не имеют права даже называться людьми, и дал ему со всей силы ногой по ребрам, чтобы показать, какая разница существует между сыновьями Господа и выродками Сатаны. Многообещающий писатель извивался от боли, сидя на стуле. Тяжело, если нельзя ни согнуться пополам, ни закрыться руками, когда боль вгрызается вам в плоть, в нервы, в кости.
Писателю предложили воды и стали задавать дежурные вопросы: имя, фамилия, адрес, возраст, профессия (они знали, кто он…). Вопросы перемежались замечаниями о достоинствах и недостатках богатства, славы, бедности, порока и добродетели. Писатель отвечал коротко, иногда невпопад, из-за мучившей его боли. Дедок ему объяснил, что его быстро отвяжут, если он будет готов им помочь: у них ночью есть дела поинтересней, чем потрошить сексуальных маньяков, – как у всех хороших учеников архангела Михаила, у них имеются семьи, им хочется поскорее вернуться домой и поцеловать утром детей. Тогда писатель вдруг выплеснул целый поток слов, которые иногда нужно было направлять в нужное русло, а иногда приостанавливать. Да, он несколько раз участвовал в закрытых вечеринках, да, он часто менял партнеров, женщин и мужчин, да, он пришел на вечеринку, устроенную одной знакомой его издателя, кто она? Ее зовут Мод, кажется, нет, я не знаю ее фамилии, пожалуйста, отвяжите меня, а то я сейчас… мне так хочется в туалет, что я сейчас не сдержусь… Так значит, Мод его пригласила на вечеринку, где обещала ему спуститься еще на одну ступень порока, он пришел туда из чистого любопытства, а также потому, что надеялся там найти источник вдохновения, которого ему не хватало, нет, он не знал, он клянется, что не знал, что там пытают арабских детей, отвяжите меня ради Бога, а то у меня лопнет мочевой пузырь.
Дедок отказался снять с него наручники. На каждом допросе помощники легионеров устраивали такую игру, своего рода пари: сколько времени продержатся обвиняемые, прежде чем сходить под себя? Эти кретины выпивали всю воду, которую им предлагали, не догадываясь, что это делается не из сострадания к ним. Допрашиваемые держались до последнего, но всегда наставал момент, когда, пребывая на грани сна и бодрствования, они забывали о своей гордости, а очнувшись, оказывались во влажной и унизительной реальности. В случае с писателем Дедок спорил на пятнадцать евро, что тот продержится три часа. Жерфо, его второй коллега, ставил пятнадцать, что четыре с половиной, он сам – пятнадцать, что шесть. Дедок ушел через три с половиной часа, признавая таким образом свое поражение. Жерфо прождал пять часов, после чего тоже удалился, проворчав, что коли Юнец (как прозвали его в отделе) заработал на них тридцать евро, сам пусть и разбирается с формальностями, сам пусть заставляет обвиняемого подписывать протокол допроса, по возможности добровольно, и запихивает его к остальным в одну из трех камер особого наблюдения. Нагишом? Ну разумеется, у тебя что, есть для него барахло?
По истечении семи часов писатель не упустил ни капли. Это не вдохновляло. Время от времени он задремывал и опускал голову, но наручники тут же тянули его за руки, притягивали к спинке стула, и он, вздрогнув, просыпался. Иногда у него начиналась эрекция, непроизвольная и болезненная, как бывает у мужчин на грани нервного срыва. Когда он это замечал, то клал одну ногу на другую и пытался сесть прямо, но тут же от боли садился по-прежнему, а эрекция только усиливалась, отчего он испытывал еще большее унижение.
Тряпка, настоящая тряпка! Но немало светских львиц с удовольствием ласкали это тонкое тело, этот красиво очерченный член. Ему же самому, хотя он и выглядел в парадном мундире легионера невероятно представительным – так по крайней мере утверждала его мать, – до сих пор не представилось счастливого случая познать женщину. Все знакомые девицы отворачивались от него с подозрительным единодушием. Иногда его охватывал ужас при мысли, что он умрет, так и не испытав того восторга, который другие парни и коллеги по работе стыдливо называли незабываемым. О том, чтобы переспать с одной из тех, кого отныне называли не шлюхами, а компаньонками, не могло быть и речи. Легионеру, которого застали с проституткой, грозила немедленная отправка на Восточный фронт. Однажды он было достиг успеха с Изабель, невзрачной дочерью консьержки, дежурившей в доме его матери. Но в самый последний момент, когда ему уже удалось стянуть с нее трусы и повалить на забытый в погребе покрытый плесенью диван, она все-таки вырвалась. Его неловкость и лихорадочное желание добиться своего помешали завершить так удачно начатое дело. Изабель стала вдруг брыкаться, он попытался ее удержать, прижать к дивану и лечь сверху, но она смогла удрать, оцарапав ему щеку. Эти царапины вызвали шквал вопросов у его матери. Он отвертелся, наврав, что на него напал дикий кот. Конечно, он никогда бы не женился на Изабель – разве женятся на девушках, которые уступают мужчине до свадьбы, даже если тот наведывется с черного хода, – но ему было обидно, что он так и не смог продемонстрировать ей свое мужское достоинство.
Писатель в сотый раз попросил его отвязать. Он встал и в раздражении залепил ему пощечину, потом еще одну, и еще, а потом несколько раз ударил его кулаком по лицу. Бледное лицо писателя сделалось багрово-красным от крови, которая лилась у него из носа и губ. Тогда, осатанев от злобы, потеряв контроль над собой, он вышел из-за стола, опрокинул стул допрашиваемого и стал бить его ногами по затылку и по спине. Они не помнил, сколько времени он так безумствовал, может, и больше десяти минут, ему показалось, что он колотит по мешку с костями и тряпками или по груше. Он перестал, только когда увидел, как желтая лужа растекается вокруг бедер писателя: этот подонок наконец-то сходил под себя.
– Вы немного переусердствовали.
Капитан – ходячий скелет, обтянутый кожей, – смотрел на него одновременно с интересом и укором. Лампа, горевшая в кабинете, не могла рассеять внезапно воцарившуюся в помещении ночь. Казалось, никакой ветер не в состоянии разогнать нависшие над Парижем тучи.
– Он не был самым виновным из этого сборища говнюков, – добавил капитан. – Он из тех, кто полагает, что надо перепробовать все острые ощущения, чтобы почувствовать себя свободным и избежать удела смертных. Эдакие провокаторы, новоявленные Прометеи. Вы знаете миф о Прометее?
Он покачал головой, признавая свое невежество.
– Это не важно. В конечном счете они получили по заслугам, я имею в виду двоих – Прометея и вашего подопечного. Никто не может сказать, выйдет ли он когда-нибудь из комы, по той простой причине, что государство не потратит ни цента на то, чтобы спасать всякое дерьмо. Как не станет оно тратить ни цента, чтобы содержать всех придурков, попавшихся во время облавы. Наименее виновные отправятся в лагеря на восточной границе. Остальным же выпадет честь быть публично казненными, в назидание массам. По крайней мере, они принесут хоть какую-то пользу, прежде чем сдохнут.
Он гадал, куда клонит капитан. Этот офицер, известный своими витиеватыми речами, не был непосредственным начальником ни его самого, ни кого-либо из его ближайших коллег. Его регулярно видели прогуливающимся по коридорам ВКЛОГВа, в черном берете и мундире легионеров архангела Михаила, и даже начальники принципата вставали перед ним по стойке смирно. Из этого было понятно, что он занимал очень высокий пост, быть может, посланника хоров, престолов, серафимов или херувимов. Его почти болезненная худоба в любом случае выдавала в нем аскета и преданного делу сотрудника, неподкупного и сурового. Молодому помощнику легиона, который накинулся на допрашиваемого и довел его до состояния комы, было от чего оробеть, оказавшись с ним один на один в крохотном кабинете. Дедок и Жерфо, вручая Юнцу выигранные тридцать евро, заверили его, что он может во всем на них рассчитывать. Ты сделал все, что требовалось от тебя, успокаивал его Дедок, а то слишком уж много времени тратится на этих сволочей…
– Что же касается вас… – Капитан откинулся на стуле и пригладил волосы ладонью. – Ваша… энергия безусловно принесет больше пользы Европе за пределами ВКЛОГВа.
У него перехватило дыхание: вот сейчас капитан произнесет страшные слова «Восточный фронт» – предел всех ужасов, кошмарная мясорубка, гигантская могила на границе Румынии и Польши. Его мать умрет от горя, как только он сядет в военный поезд, едущий в Восточную Европу. А он будет сражен исламской пулей или снарядом и так и не узнает иного трепета, чем тот, который пробегал у него по коже, когда он касался единственной женщины в его жизни. Мать иногда звала его к себе в постель среди ночи, обнимала его за пояс, прижималась к нему. Он постоянно испытывал сильное влечение к ней, которое подавлял всеми силами, понимая, что настоящий христианин не признает такого рода стремлений. Надо было бы потребовать, чтобы она отпустила его, уйти в свою комнату, но ему была нестерпима даже мысль о том, что он сделает ей больно. Когда ему не было и двух лет, бомба, пущенная усамами, обрушилась на здание, в котором работал его отец. Мать перенесла всю свою любовь на него, и когда он повзрослел, их отношения стали далеко не безобидными. Она не упускала возможности потереть ему спину, когда он мылся, и ее нежные прикосновения были мало похожи на ласки матери. Он отчаянно сопротивлялся тому мощному импульсу, который толкал его к ней, но сейчас, в этой маленькой мрачной комнате, от внезапного страха навсегда ее потерять он запаниковал. Чтобы взять себя в руки, он изо всех сил вцепился в край стола.
– Нам нужны такие молодые люди, как вы, чтобы успешно проводить некоторые операции на территории Европы, – продолжил капитан. – Например, обеспечивать нормальное функционирование ЦЭВИСов. Что такое ЦЭВИСы вы, наверно, знаете?
– Центры, где сосредоточены выходцы из исламских стран, не захотевшие покинуть Европу.
Капитан встал из-за стола, подошел к единственному окну и несколько секунд смотрел на не§о.
– «Э» в данном слове означает «эвакуация». Это эвфемизм, означающий тотальную эвакуацию, то есть… ликвидацию. Европейское государство не собирается пригревать змей на своей груди. И нам нужны ответственные люди, чтобы как следует проводить чистки. Наши сограждане поняли, что это в их интересах доносить на исламистов и иммигрантов, которые пытаются укорениться на европейской почве. Доносы растут как на дрожжах, и мы не можем не радоваться такому усердию. Но у каждой медали есть своя оборотная сторона. Лагеря переполнены, а их нынешнее начальство, похоже, не понимает, насколько серьезно создавшееся положение.
Капитан резко обернулся и посмотрел ему прямо в глаза.
– Речь не о том, чтобы содействовать лагерной торговле детьми, женщинами или человеческими органами. И не о том, чтобы давать наживаться дурным христианам, которые пользуются ситуацией, и потакать пороку во всех его видах. Архангел Михаил глубоко страдает, видя, как его овцы блуждают по неверным путям, в то время как его легионы героически преграждают путь исламским ордам на Восточном фронте. И вскоре его гнев обрушится на нехристей, на похитителей огня, которые презирают Бога и Его вечные законы. Речь идет о том, чтобы вырвать с корнем все сорные травы, будь то исламисты, нечестивцы или диссиденты. О том, чтобы вернуть Европу на славный путь, прочерченный Карлом Великим, повелителем Империи. Вы понимаете?
Он энергично кивнул, охваченный восторгом, от которого у него прошел весь страх. Первый хор делал его причастным к великой судьбе Европы, его, юнца из ВКЛОГВа! Приближенные архангела Михаила выбрали именно его, чтобы вырвать все плевелы из сада Господа Бога!
– Я предлагаю вам службу в ЦЭВИСе Центрального района, в округе Шатору.
Шатору? Да это же двести или триста километров от Парижа, максимум день на поезде. Его мать сможет к нему приехать, как только он там устроится. Он чуть на подпрыгнул от радости.
– Вы будете отвечать за весь лагерь. Под вашим началом будет пятьдесят человек. На вас возлагается обязанность осуществлять… тотальную эвакуацию всех, кого будут к вам направлять, – мужчин, женщин, стариков, молодежь, детей. На этом посту нельзя проявлять ни малейшей слабости. Никакого ненужного сострадания, ни ошибочно истолкованной христианской милости. Идет повсеместная война. Представьте себе, что ждет нас, если исламистам удастся прорвать Восточный фронт. Нам нечего ждать от них хоть какой-то жалости. Чувствуете ли вы себя готовым занять эту должность несмотря на ваш юный возраст, на вашу неопытность?
Восторг мешал ему сказать хоть что-нибудь внятное, и он только убежденно кивнул головой. Капитан встретил его согласие улыбкой, в которой обнажились его крепкие выступающие вперед зубы.
– На первое время мы произведем вас в принципаты. Затем, скажем, на будущей неделе, служебная машина доставит вас в ваш ЦЭВИС. На месте вас встретит ваш помощник, человек, досконально знающий все механизмы и особенности работы лагеря. Впрочем, вы сами решите, оставлять его при себе или нет. Он замешан в незаконной торговле, но может быть вам полезным, по крайней мере, в первое время. У вас есть вопросы?
У него не хватило духу спросить, почему они выбрали именно его, когда ему едва исполнилось восемнадцать лет, почему такого рода должность не предложили кому-нибудь более опытному.
– Нет? Ну что ж, увидимся завтра с самого утра, чтобы оформить документы.
Не заходя к Дедку и Жерфо, он сел на метро и поехал домой, так ему не терпелось объявить прекрасную новость матери. В подъезде он столкнулся с Изабель, дочерью консьержки, удивился, вновь испытав вожделение к этой девчонке с крысиным лицом, рыбьими глазами и неуклюжим телом. Впрочем, и ее охватило не меньшее отвращение к нему: она отскочила в сторону, как будто встретила самого черта.
Мать ждала его, прекрасная, сияющая в своем летнем платье. Она жила, ожидая его, уверенная, что волны океана жизни непременно прибьют сына к ее берегам. Она встретила его с улыбкой победителя.
Когда они обнялись, он спросил себя, будет ли когда-нибудь в его жизни другая женщина.
14
Пиб спрашивал себя, что же хранилось в банках, которые рядами стояли на стеллажах. Тысячи банок закрывали стены огромного добротного дома. Что-то темное, непонятное плавало в мутной желтоватой жидкости. Тяжелые, едкие запахи стояли в комнатах и коридорах, в частности, характерный и потому вполне узнаваемый запах формалина.
Стеф и Пиб едва не открыли огонь по двум мужчинам, вбежавшим в сарай. Пришельцы не сразу сообразили, что эта девушка в нижнем белье и голый по пояс парень навели на них настоящие пистолеты, стрелявшие самыми настоящими пулями. Они подняли руки вверх в доказательство своих мирных намерений, а затем рассказали о себе: они жили в километре отсюда и пришли в поселок, чтобы дождаться поезда, а в сарай прибежали, ища защиты от дождя. Они казались совершенно безобидными, но все же вызывали у Пиба недоверие и отвращение, возможно – из-за их внешнего вида (они были круглыми с лунообразными лицами), из-за нездоровой бледности, сальных волос, совиных глаз, грязной, мешком сидящей одежды. Трудно было сказать, сколько им лет. Казалось, они навсегда застряли в малоприятном, наполненном депрессиями отрочестве.
Стеф приняла приглашение провести несколько дней в их доме, несмотря на страшные рожи, которые строил ей Пиб. У него не было ни малейшего желания задерживаться еще хоть на секунду в обществе этих людей, но ему ничего не оставалось, как последовать за ними, когда дождь прошел. Они прошли по безлюдному поселку, а затем углубились в лес по заросшей дороге. Минут через двадцать добрались до двора капитального дома, частично скрытого под густой листвой деревьев. Правда, дом был обветшавший, хотя крышу и покрывал брезент, а наиболее крупные прорехи были кое-как заделаны.
То, что дом стоял на отшибе, уже вызвало беспокойство у Пиба: при архангеле Михаиле лес четко ассоциировался с демонами, колдунами, персонажами легенд, безусловными врагами человека. Это был мир мрака, логово змея – неукротимого существа, приведшего к беде Адама и Еву в Эдемском саду. Архангел Михаил, носитель света, не переносил буйной растительности, символа хаоса и тьмы. Он обещал после окончания войны распахать все земли в Европе, наполнить ее громадными закромами зерна и плодов, исполнив таким образом Святые Заповеди Господа. Но пока что Восточный фронт высасывал из деревни все силы, и лес с населявшими его зловредными существами каждый день распространялся все дальше и дальше.
– А зачем вы каждый день ждете поезд? – спросила Стеф на крыльце.
– Не каждый, но по крайней мере раз в неделю, – ответил старший из двух. – Вагон с бакалейными товарами снабжает отдаленные деревни. Достаточно дать сигнал на бывшем вокзале, чтобы машинист остановил состав. Железнодорожная кампания взвинчивает цены, вовсю наживается на нас и на тех, кто живет в медвежьих углах. Но иного выхода нет.
– Только если переехать, – пробормотал Пиб.
Мужчина посмотрел на него как-то странно:
– Нам необходимо уединение, чтобы продолжать нашу деятельность.
– Какую деятельность?
– Вроде той, которую не всегда одобряют в кругах, близких архангелу Михаилу.
– Я бы на вашем месте не рассказывал об этом кому попало, – заметил Пиб.
На мрачном лице мужчины появилось некое подобие улыбки.
– Вы к таким не относитесь.
– Откуда вы знаете?
Поделиться книгой: