– А тебя как зовут?

Прежде чем ответить, Пиб набрал воздуха в легкие. Эта девчонка странно подействовала на него, ему казалось, что он уже встречал ее в каком-то сне, в иной реальности. Мерное гудение мотора и тряска постепенно убаюкали ехавших, и теперь никто не обращал на них внимания.

– Пиб.

– Это твое настоящее имя?

– Мой дедушка, папин отец, обожал одного футболиста, аргентинца, Пиба де Оро. По-моему, это означает «золотой парень».

– А твои родители где?

– Бомба, бомба их…

Пиб захлебнулся слезами. Он никогда больше их не увидит, у него нет больше ни семьи, ни дома, ни прошлого, ни будущего. Девчонка села рядом с ним и обняла его с такой нежностью и лаской, которых никогда не дарила ему мать.

Стеф стала членом отряда «подонков» Южного Креста всего две недели назад. Никто не спросил ее, откуда она и как здесь очутилась. Она здорово орудовала во время грабежей, метко стреляла и без звука выполняла приказы – этого было более чем достаточно, чтобы оказаться на хорошем счету. Она дала всем понять, что к ней лезть не стоит, и никто из парней, за исключением немногих балбесов, которых она мгновенно отшивала одним крепким словцом или выразительным взглядом, к ней не приставал. Однако все было при ней, чтобы приманить любого из них, – плотно сбитое тело, которое она без стыда демонстрировала, идя в душ, молочная белизна кожи, вызывающе высокая грудь, пышные бедра, округлые и пружинистые ягодицы – отчего, видимо, и дали ей прозвище. Она дважды спасала Пиба от мучительных розыгрышей. Мальчишки и девчонки лет двенадцати-тринадцати загнали новенького в гараж, попытались сорвать с него выданные ему шмотки и, измазав жиром, извалять в пыли, по принятому у них обычаю посвящения в «подонки». Стеф не пришлось ни кричать, ни угрожать: ей достаточно было появиться, чтобы мучители разбежались, как стайка мышей, застигнутых котом. Она помогла Пибу одеться. Касания ее рук Пиб вспоминал с восторгом. В другой раз четверо парней обвинили новичка в краже коробки шоколадных батончиков и вынесли ему приговор: побить ногами и кулаками. Так как драться Пиб не умел, он лег на пол и свернулся, защищая голову и живот руками и ногами. Стеф вмешалась в схватку с яростью львицы и обратила в бегство четверых поборников правды. Позднее выяснилось, что они обвинили новичка несправедливо, только для того, чтобы внушить ему правила иерархии в отряде. После чего сами, по законам, принятым у «подонков», были заключены на десять суток в одиночные камеры размером в два квадратных метра без света, воды и сортира, «чтобы научились жить в своем дерьме», как сказал Сангоан, командующий Южным Крестом.

С тех пор никто больше не искал ссоры с Пибом. Раны и ссадины у него зажили, грохот бомбы в голове наконец-то стих. Один из декурионов поручил Саломе, одиннадцатилетней девчонке, которую все звали Соль, обучить его началам общежития. Три основных правила запомнить было нетрудно: беспрекословно выполнять приказы непосредственного начальника, не устраивать бардак и не трогать соседа.

– Это называется Выбарсед, – добавила Саломе, откидывая назад прядь волос. – Вы – это выполнять, бар – это бардак, а сед – сосед. Вообще-то этого слова нет, просто так легче запомнить.

Смешная эта Саломе, тощая, как бродячая кошка, каштановые волосы редкие, а непослушные, глаза орехового цвета, но тусклые, и вечно на ней намотана куча тряпок, которые ей велики. Она не снимала дырявых перчаток. Спала в декурии и, как большинство девчонок, демонстрировала лишь свою смазливую мордашку и ноги, стертые сапогами.

Они все спали в чердачных помещениях заброшенного завода, наспех переоборудованных в жилье. Каждому отводился металлический шкаф, запиравшийся на замок: там можно было хранить свои вещи, а если у тебя были деньжата, то и сладости, закупленные в кооперативе «подонков».

Саломе лишилась семьи в один из кровавых рейдов Южного Креста, но без колебаний присоединилась к убийцам родителей. У «подонков» она, по крайней мере, досыта ела, чувствовала себя в безопасности и, что самое главное, не подвергалась агрессии со стороны отца, этого жирного борова, подручного легионеров.

– Я плюнула на его труп, – сказала она с отвращением. – И на труп матери. Она никогда не пыталась помешать ему меня… в общем… понимаешь… меня…

Соль съежилась и прикусила нижнюю губу, чтобы не разрыдаться. А потом повела Пиба на экскурсию по территории отряда «подонков». Жилище командира Сангоана, трех капитанов и девяти цетурионов, у каждого из которых была своя собственная квартира или комната; дом декурионов, разделенный на общие спальни с тремя-четырьмя койками; места общего пользования, столовая, кухни, гаражи, мастерские, склад товаров и, наконец, склад оружия в бывших погребах. Десяток солдат обоих полов круглосуточно охраняли тысячи уложенных на стеллажах пистолетов, револьверов, автоматов, винтовок, гранатометов. Голые лампочки освещали также стоящие на поддонах ящики с боеприпасами, гранатами, детонаторами, взрывными поясами.

– Скоро ты сможешь выбрать что-нибудь себе.

Порывшись в складках одежды, Соль вытащила темный пистолет, приподняла его и внимательно изучила в ореоле света, излучаемого лампочкой, висевшей на перекрученном проводе.

– Я взяла вот этот, Беби Эгль, бывший CZ75:17 патронов, вес – один килограмм. Я его обожаю. Это мой настоящий беби. Он и спит со мной. Вот здесь. – Она кивнула подбородком, указывая на живот, и продолжала: – Он меня охраняет и греет. Первый, кто меня тронет, получит прямо в… в…

На глазах у нее выступили слезы гнева.

– Тебе дадут патронов на пять полных магазинов. А когда они кончатся, сам будешь изворачиваться, чтобы их раздобыть. Для этого есть все, что нужно. Я тебя научу.

Охранники были не намного старше нее, но такие серьезные и усталые, что на их лицах уже пролегли складки. От этого можно было легко представить себе их в старости, правда, отец Пиба утверждал, что этим чертенятам больше двадцати пяти лет протянуть не удается. «Пути Господни иногда совпадают с законами естественного отбора», – добавлял он и надувался от гордости за выданную сентенцию.

Папа, мама, Мари-Анн… Постепенно Пиб забывал их, от них оставались лишь клочки воспоминаний, и он с большим трудом мог представить себе их лица, они становились призраками, абстракцией.

Саломе подвела его к противогазам и защитным комбинезонам, развешанным на металлических стойках. Можно было подумать, что армия клонов из второго эпизода «Звездных войн» (одного из редких сериалов, не подвергшихся цензуре со стороны Комиссии по делам молодежи и морали) собралась в подземном складе боеприпасов Южного Креста.

– Тебе надо будет научиться надевать это. Сангоан говорит, что договор Мумбаи – полная чушь. Войска Джихада в любой момент могут сбросить ядерные, химические или бактерло… короче, полные всяких микробов бомбы. Или даже начиненные АДН, которые действуют на мозг, ну, в общем, от них становишься полным идиотом.

– Когда про это узнаешь, будет уже поздно, – заметил Пиб.

– Да ты чего! Здесь полно детекторов. Они орут как бешеные, когда улавливают изменения в воздухе или воде. Не волнуйся: предупредят вовремя.

Пиб не разделял оптимизма Саломе, но, будучи новичком, предпочел держать свое мнение при себе. Ему не терпелось уйти со склада, вдохнуть свежего воздуха без запаха металла и затхлости.

– Не представляю, как я выберу себе пушку, – пробормотал он. – Я никогда в жизни не стрелял.

Она окинула его взглядом, в котором смешались и удивление, и жалость, и воспоминание о прошлом, и махнула дулом Беби Эгль в сторону двери.

– Пошли, я отведу тебя на стрельбище.

Стрельбище, расположенное на задах одного из гаражей, на песчаных берегах Луары, было пустым. Ни у кого не возникало нелепой идеи разбазаривать запасы патронов для обычной тренировки. Саломе уступила Пибу восемь пуль – половину своего резерва. Взамен Пиб должен был помочь ей пополнить карабин. А она попутно научит его разбираться в калибрах, отмерять нужное количество пороха и обращаться с механизмами, это займет часа три-четыре. Она выбрала мишень в двадцати метрах от них – изрешеченную пулями человеческую фигуру. В общем, выбора не было: система автоматической замены задетых снарядами мишеней давным-давно не работала. Саломе объяснила Пибу, как надо снять предохранитель с оружия, зарядить его, нацелиться, нажать курок. Она выстрелила первой. Пиб увидел, как на человеческом силуэте в области сердца появилась черная дырочка. А еще он увидел, как зрачки Саломе расширились и ее личико, похожее на лисью мордочку, превратилось в устрашающее лицо воина.

– Ты… ты уже убила кого-нибудь?

Она опустила руку и взглянула на свое оружие с нежностью, прежде чем передать его Пибу.

– Это мой беби. Будь с ним очень аккуратен. Ах да, я тебе забыла сказать: тебе надо прикончить одного легионера или фараона, чтобы стать полноправным членом Южного Креста.

3

– В конце концов мы разделались с этим пид… с этим подонком!

Он вернулся с наступлением темноты, после целого дня осады, пропахший порохом, потом и кислым вином. Она подала ему ужин в кухне – вчерашнее рагу, разогретое в микроволновке. Он положил автомат-пулемет на закопченное стекло круглого стола. Купив его два месяца назад за целое состояние у заезжего торговца оружием, он с ним больше не расставался, даже когда шел на работу или ложился спать. Он до отказа набивал патронами и гранатами бесчисленные карманы холщовой куртки – свой переносной склад боеприпасов, дополненный кинжалом, ножны которого он приделал к поясу, и помятой каской, ржавой и слишком маленькой для его головы.

Она стояла в стороне, около холодильника, не зная, выплеснул ли он уже всю свою ярость или еще захочет драться. Иногда он бил ее кулаками, пока она не валилась на пол, а потом молотил ногами, прежде чем задрать ей платье, сорвать с нее трусы и взять ее окровавленную, полумертвую прямо на кафельном полу.

Сквозь щели в половицах донеслось взволнованное перешептывание детей. Самыми большими недостатками их дома – впрочем, это слишком сильно сказано по отношению к сборной хибаре, которая прогибалась и скрипела даже под весом двадцатипятилетней женщины, – были полное отсутствие звукоизоляции и доводящая до отчаяния невозможность уединиться. Правду сказать, это жилище не было пределом ее мечтаний. Она регулярно должна была лезть на крышу, чтобы сменить какую-нибудь черепицу или прочистить водосточную трубу, убивала время и здоровье, устраняя неполадки сантехники и электричества, ремонтировала кирпичную кладку и штукатурку.

Муж ходил на работу, но больше не делал ровным счетом ничего. При этом занят он был только через день. Его предприятие – металлургический завод, находившийся в соседнем городке, – по сообщениям местной газеты, переживало трудные времена: затяжная война на Восточном фронте не способствовала росту спроса на танки и боевые снаряды, а производство автомобилей уже добрый десяток лет было в полном упадке. Мужа вполне устраивала возможность охотиться, заниматься браконьерством, выпивать и шляться с ни на что не годными приятелями, у которых мозги полностью атрофировались. Их компания сошлась с деревенским помощником легионеров, дюжим скотиной, гораздым орать и орудовать огромными кулачищами, свернувшими челюсть не одному упрямцу. Злые языки поговаривали, что сей представитель властей сам организовывал в их округе торговлю из-под полы оружием, экстази, сигаретами и спиртным.

«Он укокошил Рафаэля, пид…, мразь! А потом еще Жана, сына Маро. Пустил им пулю промеж глаз. Представляешь себе? Несчастные парни! Еще и Реми ранил в ногу. К счастью, Ги в конце концов попал в него. Когда мы его сцапали, уж он получил свое, это факт! От него одно мокрое место осталось. Но мы так и не нашли ни его черномазую женушку, ни его щенков-полукровок. Смылись, мерзавцы!»

Она молча смотрела в пол. Заметила новую трещину в кафеле, изломанную линию, зигзаг, зажатый между двумя сероватыми плитками. Стойкий запах сливной ямы, засорившейся уже давным-давно, показался ей более резким, чем обычно, просто-таки невыносимым. Дождь шел почти не переставая с ноября. Ни огонь в камине, ни горячие батареи не избавляли от всепроникающей сырости. И хотя их регион не подвергался бомбежкам, они, как и все остальное население, страдали от ежедневных перебоев электричества и воды, от дефицита бензина и продуктов первой необходимости.

– Мы заставили эту сволочь жрать собственные яйца и кишки! Слышала бы ты, как он орал! Как теленок! Женился на этой мусульманской заразе, ты только подумай! Вот иуды, всех их прикончить мало!

Она неопределенно кивнула головой. Ей-то как раз хотелось, чтобы тот иуда, о котором шла речь, прикончил этих болванов – в том числе и ее мужа, – которые приступом взяли его дом. Конечно, это была далеко не христианская мысль, но религия, в которую внес коррективы архангел Михаил, сама стала далека от христианства. Легионеры снова отправили женщин на кухню, а общественную жизнь сделали епархией одних лишь мужчин. Те опять чувствовали себя хозяевами мира и приобрели замашки тиранов – в конце XX века эта ситуация была несколько исправлена и смягчена движением феминисток. Теперь же в одной только деревне огромное число женщин и девушек били, насиловали, лишали свободы и унижали.

Как ее саму.

Он посмотрел на нее игриво, хотя взгляд у него был мутный из-за дешевого вина и низменного желания. Увы, этот взгляд был ей слишком хорошо знаком. Значит, ночью ей придется терпеть его насилие, он засадит ей между бедер свое узловатое, несущее боль орудие, и, оглушенный алкоголем, будет бесконечно долго заливать ее, а как только закончит свое дело, уснет как убитый, оставив наедине с обидами, слезами и бессонницей.

После того, как он поужинал, она нарочно долго убирала на кухне, собрала его барахло, перепачканное землей и кровью, три раза подряд помыла раковину и оттягивала до последнего момент, когда надо было идти в спальню. Она надеялась, что он быстро уснет, но поняла, что ей не избежать тяжкой постельной обязанности, когда его нетерпеливый окрик донесся сквозь щели в потолке. Тогда она поспешила наверх, боясь, как бы он не разбудил детей и не набросился на них, раздраженный плачем. К счастью, ей удалось, благодаря своей лучшей подруге Кристель, раздобыть пачку противозачаточных пилюль. Она уже родила мальчика и девочку и не имела ни малейшего желания продолжать плодиться и размножаться в беспросветном раю архангела Михаила. Она разделась в ванной, умылась холодной водой, посмотрелась в зеркало, заметила, что кожа на всем теле поблекла, почистила зубы. Перед тем как надеть ночную рубашку, вылила на руку несколько капель миндального масла, смазала промежность, подавив желание продлить себе удовольствие, вошла в спальню, легла рядом с мужем и сжалась в ожидании его атаки. В качестве предварительной ласки он обычно задирал ей подол рубашки, взгромождался на нее, пыхтя, как бык, раздвигал ей ногой колени и проникал в нее резким движением паха. Если бы не миндальное масло, ей бы казалось, что в нее воткнули раскаленный штырь. Про смазывание ей рассказала Кристель, научившая ее массе других секретов. Кроме подруги, никто никогда и ничего не объяснял ей про секс, и она не знала ни одного мужчины, кроме того, что был навязан ей в мужья, когда ей исполнилось восемнадцать лет.

Тяжелое равномерное похрапывание нарушало тишину. Этот шум в ночи был для нее знаком утешения, освобождения. Не в силах побороть винные пары и волнения прошедшего дня, муж погрузился в сон. Едва сдержав крик радости, она подождала немного, чтобы убедиться, что он крепко уснул, затем ее рука невольно проскользнула между бедер и, сдерживая дыхание, она завершила то, что начала делать в ванной.

Она обожала дом Кристель – каменный, просторный, светлый, содержавшийся в идеальном порядке. Особенно ей нравилась величественно поднимавшаяся вверх лестница, разводы ковровой дорожки в пурпурных тонах, окна с витражами, в которые струились волны янтарного света.

– А его жена? А дети?

Вторая гостья представилась как председатель региональной ассоциации архангела Михаила по сбору фондов в помощь наиболее обездоленным, в частности, семьям жертв бомбардировок и детям легионеров, погибших на фронте. Это была женщина неопределенного возраста, с пучком, одетая в строгий костюм. Ее светлые блестящие глаза выдавали в ней святошу.

– Возможно, им ничего не угрожает, – ответила она. – Мы видели, как они сели в поезд.

– Никто не донес на них?

Кристель налила кофе в три чашечки и сняла серебряную крышку с сахарницы.

– Мы никогда этого не узнаем.

– А что бывает с мусульманами, арестованными легионерами?

Председательница пожала плечами:

– Точно никто не знает. Предполагают, что их высылают из Европы. Или определяют в лагеря.

Какое-то время три женщины поболтали о том о сем, погрызли сухое печенье, а затем, наконец, коснулись главного. На улице шел дождь, ночь вторгалась в мир средь бела дня, июнь стоял непривычно угрюмый.

– Кристель сказала мне, что вы хотите вступить в нашу ассоциацию…

Она поерзала на стуле и моргнула в знак согласия, внезапно испугавшись собственной храбрости. Чтобы скрыть смущение, отпила кофе. Не имеющий ничего общего с бурдой, подаваемой в большинстве других домов, кофе Кристель все же мало походил на черный бархатистый напиток, который она пила в детстве.

– Она говорила вам, в чем именно заключается наша деятельность?

Она опять моргнула. Ведь она вроде бы правильно поняла, что их ассоциация собирала гуманитарную помощь, организовывала распродажу по символическим ценам, ежеквартально распределяла одежду и продукты, а также служила прикрытием для дел, гораздо меньше отвечавших духу архангела Михаила.

– Кристель объяснила вам, что мы действуем на самых разных уровнях?

Кристель никогда не уточняла, откуда у нее противозачаточные пилюли и каким образом малышка Изабель Дюрвей, пятнадцатилетняя девочка, сумела сделать аборт, но теперь все становилось на свои места, она сознавала, что связывает свою жизнь с подпольем, переступает опасную черту. Она тем более должна скрывать свое тело, лицо, глаза, хранить тайну от своих близких.

– А в чем состоит… в чем состоит…

Она никак не могла подобрать слов, чтобы задать наконец вопрос. Одним глотком допила оставшийся кофе. От его кислого вкуса у нее свело челюсти.

– Одно собрание в месяц. В каком-нибудь из ближайших больших городов. Вместе с другими ассоциациями. Не считая поручений и дел… дополнительных.

Председательница поставила чашку на блюдце с нарочитой аккуратностью. Дождь припустил с удвоенной силой. Его шум напоминал гул эскадры бомбардировщиков. Тьма сгустилась внутри дома, словно в него проникла армия теней.

– Вас оповестят наши связные. Вы можете просить у нас любой помощи через них же, например, через Кристель. Мы постараемся посодействовать вам чем можем. Некоторые наши услуги бесплатные, за кое-какие надо платить. Ежегодный взнос составляет пятнадцать евро. А теперь мне пора. У вас есть вопросы?

У нее и в самом деле готовы были сорваться с языка вопросы. Только не про ассоциацию, а про то, как отреагирует на все это ее муж, про ложь, к которой ей придется прибегнуть, про то, насколько рискует она сама и подвергает риску детей, переступая закон архангела Михаила. Она ведь умрет от горя, если у нее отнимут детей, плоть от плоти ее, чтобы отправить загнивать в какую-нибудь из школ архангела.

– До сих пор у ассоциации не было никаких проблем с легионом, – продолжила председательница. – И не будет, пока каждая из нас не станет распускать язык. Надо приучить себя опасаться всего. В первую очередь детей. Мы располагаем лишь очень небольшой свободой. И никто, кроме нас самих, ее не сохранит и не прибавит.

Сдав пятнадцать евро на ежегодные взносы, она шла домой растерянная. Она заберет детей у золовки, у этой мегеры, чей полуразвалившийся дом был со всех сторон окружен ржавым барахлом. Ей казалось, что все мужчины и женщины, идущие ей навстречу, свободно читают ее мысли.

– Мадам Приу!

Она вздрогнула, сжала руки детей и перешла наконец главную улицу. Дюжая фигура выплыла из сумерек и двинулась к ней. Помощник легионеров, в черном берете, в темных очках, в черной униформе с тисненым серебряным копьем, в черных ботинках. Она остановилась и, замерев от ужаса и уставившись в носки его ботинок, подождала, пока он подойдет.

– Рад вас видеть, мадам Приу.

Она постаралась изобразить самую очаровательную улыбку. Он был выше ее практически на две головы. Почти по-детски ласковое выражение его лица плохо сочеталось с огромными кулаками, мощной шеей и широченными плечами и казалось неподобающим. Слой красного лака покрывал рукоять пистолета, торчавшего из кобуры на поясе, и крошечное копье, приколотое к берету. Деревенские гадали, почему его не отправили на Восточный фронт. Но никто из них не отважился задать этот вопрос ему самому.

– Я хотел вам сказать: ваш муж с честью выполнил свой гражданский долг, проявил себя как настоящий храбрец. И я намереваюсь…

Он снял берет и пригладил ладонью светло-каштановые волосы. На мгновение она почувствовала тошнотворный запах кожного жира. Из разверстых туч упали редкие капли. По желтоватому желобку вдоль тротуара течение гнало бумажки, листья, травинки. Влажная тень церкви простиралась, как спрут, на домами, сгрудившимися вокруг главной площади деревни.

– Я намереваюсь рекомендовать его в ячейку легионеров нашего региона. Он станет хорошим помощником. Для этого ему придется учиться полгода. Конечно, никому не нравится разлучать семью, но зато он будет зарабатывать в два или три раза больше, чем на заводе, он будет продвигаться по службе, вы получите хорошее жилье и право приоритета при снабжении продуктами. Как вы на это смотрите?

По его голосу и по тому, как он держал себя с ней, она поняла, что это предложение скрывало под собой иные, менее благовидные намерения. Его пламенный взгляд обжигал ей лицо даже сквозь темные очки. Мало кто из мужчин останавливал на ней свой выбор, но она умела распознать интерес по их манерам, голосу, молчанию. Она вдруг с удивлением обнаружила в себе мысль о том, что надо было бы надеть платье поярче и покороче, помыть голову, нарумянить впалые бледные щеки.

– Но ведь это касается в первую очередь мужа. Как он к этому относится?

– Прежде чем поговорить с ним, я хотел бы получить ваше одобрение.

Конечно, мысль о том, что она освободится на полгода от мужа, не могла ее не обрадовать, но тогда она окажется выбитой из привычной колеи, беззащитной перед помощником легионеров с его посягательствами. Она не знала, стоит ли игра свеч: ведь она уже кое-как приспособилась к своему мучителю. Дети тянули ее за руку, возможно, инстинктивно чувствуя, что маме грозит какая-то опасность. Да чем она рискует по большому счету? Несмотря на внушительную фигуру, помощник легионеров вряд ли окажется грубее мужа. И потом, отныне она не одна, она состоит в подпольной организации, ее сестры по духу помогут с ним сладить, если он окажется слишком назойливым, если она решит не отвечать на его авансы.

– Я… я вам его даю.

– Что именно?

– Ну… мое одобрение.

Ей показалось, что, произнеся эти слова, она приоткрыла перед ним дверь спальни. Она опустила голову, чтобы скрыть краску смущения, этот обжигающий щеки и лоб румянец, о котором она так мечтала пару минут назад. Потом, как будто бы уступая тянувшим ее изо всех сил детям, бросилась, словно воровка, в первый попавшийся переулок.

Уложив детей, она рассказала мужу, что намеревается вступить в ассоциацию помощи обездоленным и будет ходить раз в месяц на собрания. Он, на удивление, даже не пытался ее отговорить. Почему, она поняла, когда он, надувшись от гордости, как индюк, сообщил, что помощник предложил ему вступить в легион, а такую возможность он не имеет права упускать, даже если ему и придется уехать на полгода в Карпаты, в Румынию, колыбель архангела Михаила и его легионов. Она заверила его, что он может рассчитывать на ее помощь, хотя ей и «грустно думать, что они расстанутся на долгие полгода». Он отпраздновал свое продвижение, взяв ее прямо на диване с обычной грубостью, а затем застегнул брюки и вышел «по срочному делу» – встретиться со своими собутыльниками в деревенской забегаловке.

Несколько дней спустя ей позвонила Кристель.

– На той неделе ведь твой день рожденья?

Ой, да, она совсем забыла… В последние годы ее дни рождения заканчивались обычным вечером, проведенным в одиночестве, скучным, с убаюкивающим бормотанием телевизора. С тех пор, как комиссия М amp;М, Масс-медиа и Мораль, занялась судьбами культуры в Европе, большинство телевизоров превратились попросту в говорящие аквариумы.

– Ассоциация проводит небольшой праздник в Париже. Я беру тебя с собой.

– В Париже?… Но я не предупредила мужа. И потом, мне надо как-то пристроить детей.

– Разберемся ближе к делу. Это будет в следующий четверг. По официальной версии мы едем на собрание по подготовке ближайшей распродажи для малоимущих. А по неофициальной – я обещаю вечер, который заставит тебя забыть обо всех проблемах. Отъезд из моего дома около восьми вечера. Я точно все скажу в воскресенье, после мессы.

Мессу в деревне никто не пропускал, не столько из религиозных убеждений, сколько из страха репрессий. Повсеместное распространение легионов архангела Михаила снова оживило церковь, священников развилось видимо-невидимо, они снова увлеклись радостями духовного звания, выучили латынь, после долгого перерыва стали вновь причащать. Та скорость, с которой Рим смог отреагировать на появление фанатичных католиков-пассеистов на восточных границах Европы, наводила некоторых на мысль, что папа Иоанн-Павел III и его курия сами подготовили появление легионов архангела Михаила.