— Я поговорю с ним. Но скажите, Гадес интересовался, видели ли вы меня вместе с Дельфоро утром двадцать девятого августа, когда была убита девушка?

— Да, он спрашивал об этом, но мы сказали, что ничего не знаем, Тони. Мы вообще-то спим по ночам и не шляемся не пойми зачем на рассвете. Мы блюдем свою репутацию. Многие, видишь ли, думают, что раз мы живем здесь, то и сами можем быть шлюхами.

Асебес мыл мусорный контейнер во внутреннем дворике. Я спустился вниз и задержался в дверях, наблюдая, как он работает. Одетый в светло-синий комбинезон, консьерж драил щеткой железный бак. Его имя было Гумерсиндо, но все называли его только по фамилии. Когда я снял эту квартиру, он уже тут служил.

— Асебес! — окликнул я.

Он повернулся, медленно и удивленно, будто зверь, которого оторвали от добычи. Это был тщедушный мужчина примерно моего возраста с длинным, бледным лицом и слегка голубоватым из-за пробивающейся щетины подбородком. Он подкрашивал в черный цвет остатки волос на голове и тщательно зачесывал их на затылок, чтобы скрыть лысину. Откровенно говоря, ему это плохо удавалось.

— А, Тони, — ответил он. — Ты уже вернулся?

Асебес, как, в сущности, многие люди, вел двойную жизнь. Правда, у него она была не совсем такая, как у других. Он был геем. Раньше он частенько шлялся по барам в окрестностях улицы Постас и забредал в туалеты старых кинотеатров этого района — «Карретас», «Плейель», «Соль» и «Постас», — выглядывая мальчишек, прогуливающих занятия в школе, или молодых солдат, которые до зарезу нуждались в быстрых и легких деньгах. Это был тот тип гомиков, которые выслеживают своих жертв, глядя, как те отливают, — таких называют «смотритель шлангов». Асебес всегда выходил на поиски безукоризненно одетым, с торчащими из-под пиджака рукавами тщательно выглаженной рубашки.

Когда кинотеатры позакрывали, а старые и красивые бары в районе начали превращать в заведения в стиле постмодерн, он расширил зону поисков до Пласа Майор, где присматривался к туристам, выбирая тех, кто приехал из-за границы «дикарями». Если удача улыбалась ему, он вел парней в ту самую квартиру, сдававшуюся за почасовую оплату. Я далеко не один раз видел его на лестнице. Мальчики всегда были очень молодые.

— Да, вернулся вчера. Слушай, я тут кое-что хочу у тебя спросить. Любопытно просто. Меня не было почти месяц, и в доме произошли кое-какие интересные события, так ведь? Не хочешь ввести меня в курс дела?

— Ты это о сеньоре Дельфоро, да? Скандал на весь район, все только об этом и болтают. И во всех газетах писали — сущий кошмар. Обо мне тоже в газетах упоминали. Я тут кучу интервью журналистам надавал.

Он улыбнулся, демонстрируя крупные и желтые передние зубы. Но темные глаза Асебеса не смеялись, а внимательно следили за происходящим, отчего сходство консьержа со зверем усилилось.

— Рад за тебя, Асебес, наверное, здорово быть знаменитым, так?! А скажи, правда, что Дельфоро не жил здесь постоянно?

Он отвернулся и снова принялся надраивать щеткой свой бак. Я поднажал:

— Асебес, я с тобой вообще-то разговариваю! Ты что, не понял? — Я сделал несколько шагов вперед, приблизившись к проклятому гею. Каждый раз, встречая этого человека, я мучительно боролся с желанием выбить ему зубы. — Ты плохо воспитан, Асебес.

Он молча продолжал свое занятие, не глядя на меня. Потом пробормотал:

— Дело в том, что я должен… понимаешь… почистить вот эту мусорку… и… ладно, мне ведь придется все тебе рассказать, да?! Хорошо, будь что будет. Ты что, вообще не читаешь газет? Там же все подробно расписано!

— Нет, я не читаю газет. Для этого у меня есть ты. Ладно, давай рассказывай и прекрати юлить. Что за бред — Дельфоро не жил здесь? Он больше двадцати лет был моим соседом и всегда обитал в квартире «А». И вот что тебе следует усвоить: я с детства очень вспыльчивый. И чем старше становлюсь, тем больше меня раздражают подобные вещи. Я превращаюсь в старика без тормозов — думаю, это как-то связано с изменением уровня тестостерона в крови. Так что советую тебе не быть идиотом и ответить на мои вопросы. Не испытывай мое терпение, Асебес, я еще не ужинал.

— Хе-хе-хе, Тони, какой ты… старик без тормозов… мы ведь с тобой пока не совсем древние развалины, а?! Ладно, не кипятись. Дело в том, что Дельфоро был не таким жильцом, как… ну, как вы — ты и сестрички Абриль. Если ты понимаешь, о чем я.

— Нет, не понимаю, будь добр пояснить.

— Да как тебе сказать… Сеньор Дельфоро, то есть дон Хуан, снимал квартиру, что называется, на время. Это не было его настоящим домом, так, холостяцким пристанищем. Он тебе никогда этого не говорил? И… ладно, я с ним тоже дружил, ему нравилось со мной общаться, а иногда он даже приглашал меня куда-нибудь пропустить по рюмочке. Больше всего он любил одно заведение тут неподалеку, на улице Постас, — бар под названием «Жемчужина», и сильно разозлился, когда его закрыли… Но мы бродили по другим заведениям, он расспрашивал меня о жизни, делал какие-то пометки в блокноте. Слова плохого про него не могу сказать. Так я и объяснил полицейским. Их набежала целая толпа, они ввалились в квартиру и учинили обыск… правда, ордер у них имелся, как и положено. Кое-что они забрали… прежде всего какие-то бумаги.

Глаза Асебеса сверкнули, и он снова отвернулся, чтобы продолжать работу. Я схватил его за плечо — оно было тощим, но жилистым — и крепко сжал:

— Ты присутствовал во время обыска, Асебес?

— Да, Тони, и я все подписал. Эти идиоты меня кое о чем спрашивали. Я ведь консьерж! Как ни крути, а представляю собой кое-какую власть в этом доме!

— Что ты им рассказал обо мне и Дельфоро, Асебес?

— Ну, значит, я им сказал, что сеньор Дельфоро, то есть дон Хуан, часто здесь бывал, так? Что он более двадцати лет появлялся в этом доме и был обходителен как никто, настоящий сеньор. А о тебе… да не знаю я, что мне им было сказать? Что ты раньше служил в полиции, а сейчас уехал куда-то по делам… Ну и то, что ты друг сеньора Дельфоро. Близкий друг.

— Послушай-ка, что я тебе скажу. У меня еще остались кое-какие связи в комиссариате, и я в любой момент могу получить доступ к твоим показаниям. Так что давай рассказывай все сам, не заставляй меня тратить мое драгоценное время. Ты сказал полицейским, что это жилье сдается нелегально?

— Ну, Тони, ты же должен понять, что… в конце концов… так получилось… кажется, нет, так уж прямо я им этого не сказал.

— Люди из агентства по найму присутствовали при обыске?

Асебес пожал плечами и переступил с ноги на ногу. Я продолжал наблюдать за ним. За более чем двадцать лет, что я снимаю эту квартиру, мне так и не довелось увидеть никого из этого агентства. Я только знаю, что оно называется «Недвижимость Педраса С. Л.», с юридическим адресом где-то в Викальваро — рабочем пригороде Мадрида. И то потому, что это значилось на счетах, получаемых мной ежемесячно. А оплачивал я их непосредственно Асебесу.

— Послушай, Тони, все ведь не так просто. Надо зарабатывать на жизнь, и я стараюсь ни с кем не ссориться, просто делаю свое дело. Сеньор Дельфоро снимал эту квартирку на нужное ему время, как я уже сказал, смекаешь? Учти, сеньор Дельфоро не хотел ничего официально оформлять, никаких бумаг, весь год он мог пользоваться квартирой, когда желал, и платил мне определенную сумму каждый месяц. Он сюда девочек водил, понимаешь, нет?

— Ты мне так и не ответил. Люди из фирмы присутствовали при обыске квартиры Дельфоро?

Он молчал, глядя в сторону.

— Лучше не выводи меня из себя! Я уже и так на грани. Хотя послушай-ка. Я, кажется, начинаю понимать! Ты и есть хозяин, не только консьерж, но и владелец всех четырех квартир. Четырех незаконных, нигде не зарегистрированных квартир! Как тебе разрешили это, Асебес? Почему ты не отвечаешь? Позволь предположить — ты как-то связан с полицией? Ты осведомитель… старый осведомитель одной из бригад или еще того похуже. Я даже боюсь вообразить, что скрывается за этим «похуже»!!! Скорее всего, ты занимался или еще занимаешься грязной работенкой? Ну, тогда это объясняет, почему тебя никто не трогал все это время и почему тебе так безнаказанно позволяют рыскать по сортирам в поисках мальчишек. Ты продажная девка, Асебес, тебе это известно?

— Оставь в покое мою личную жизнь, Тони, имей уважение. Я вот всегда относился к тебе с уважением. У тебя хоть раз возникали ко мне какие-нибудь претензии? Ты платишь жалкие гроши, так?! Пятнадцать тысяч за квартиру в таком месте в наши-то времена! Ты никогда не задумывался — почему? А все потому, что ты бывший полицейский — и я это ценю. Ты когда снял ее — служил еще, так?! А сейчас ты уже никакой не полицейский — и ничего не изменилось. Так что изволь заткнуться: моя жизнь — это моя жизнь, а ты не смей лезть в нее, договорились?

— Да я чихать хотел на твою жизнь и все эти махинации. Я только требую, чтобы ты рассказал, видел ли нас с Дельфоро вместе на рассвете двадцать девятого числа!

— Единственное, что я им сообщил, это то… что сеньор Дельфоро снимал квартиру и использовал ее для свиданий, что он частенько приводил сюда женщин… что он всегда вел себя как воспитанный и обходительный человек… настоящий сеньор! И платил всегда точно как часы. Ну и был твоим близким другом. Так это же правда, так, Тони? Вы что, не были приятелями? Мне всегда казалось, что да. Иногда выпивали на пару во всех близлежащих барах, разве нет?! Ну, признайся, разве это не так, Тони?

— Ты только это им сказал? Я тебе не верю, Асебес.

— Да, только это, Тони. Клянусь своей дорогой матушкой, мир праху ее! Само собой разумеется, я сказал только правду. Только то, что вы были друзьями и что ты сейчас уехал из Мадрида, но я не знаю куда. Они… ну да, они знали, что ты работаешь на сеньора Драпера, то есть на комиссара Драпера, в этом его детективном агентстве на улице Фуэнкарраль. Они много о тебе знают. Это нормально, как ты думаешь?

— К тебе приходил тип по имени Гадес, Роман Гадес?

— Да их много было вначале. Но вот этот Гадес еще и потом появлялся, очень такой воспитанный господин, настоящий сеньор — с головы до ног.

— Не нужно излагать мне все подробности, Асебес, давай короче, меня не интересуют детали и вообще может стошнить от твоих рассказов. Давай-ка выкладывай, что ты им рассказал про убитую девушку, эту Лидию?!

— Они мне показали фотографии бедной журналистки. Той, что с телевидения… Лидии Риполь, которую убил сеньор Дельфоро. И я подтвердил, что частенько ее встречал тут вместе с сеньором Дельфоро. Ну, и что он водил ее в свою квартиру. Она много раз приходила и… ну ладно, понятно же, что я убираюсь в квартирах, так? В общем, я понял, что они там сношались.

В любом случае то, что рассказал сегодня Гадес, а теперь Асебес, могло значить лишь одно: Дельфоро, мой друг Хуан Дельфоро, водил меня за нос больше двадцати лет. Двадцать лет он лгал мне. Этот проклятый день перечеркнул все.

— Ты просто образчик честности, Асебес. Но признайся, на кого ты работаешь? И в глаза смотреть, когда я говорю, — кто твой хозяин, крыса?

— Оставь меня в покое, Тони, ладно?!

Хорошо одетый мужчина с очень короткими светлыми волосами казался здесь главным. Он снова спросил у Лидии:

— Это все, что вы помните об этом парне?

— Вообще-то я уже говорила в прошлый раз, что мне было всего четырнадцать лет, ну хорошо, почти пятнадцать, но я не очень помню детали. Это произошло в Сан-Рафаэле, летом восемьдесят седьмого, кажется… да, именно в восемьдесят седьмом году. Его звали Артуро, и он происходил из немецкой семьи, по крайней мере его мать была немкой. У них было еще несколько детей и дом неподалеку от нашего. По-моему, Артуро учился в Германии. Я его больше никогда не видела.

Блондин вперился взглядом в бумажку, которую она ему вручила неделю назад. Это был список всех ее мужчин — тех, с кем она когда-либо встречалась, любовников, друзей. Прежде всего тех, с кем они когда-то переписывались. Он очень настаивал на том, чтобы девушка вспомнила всех своих возможных адресатов. Еще его интересовали фотографии и более всего — не снимал ли ее кто-нибудь кинокамерой.

Он постоянно об этом твердил, но Лидия упорно все отрицала — нет, она никогда не снималась в любительских роликах ни в каком качестве.

— Вы помните, сколько раз писали ему, сеньорита?

Ну вот, опять одни и те же вопросы.

— Да, как я уже сказала, я послала одно или два письма, но Артуро мне не ответил. Думаю, он уехал в Германию. По крайней мере, именно так он говорил тем летом. Он был красивый голубоглазый блондин. Я сходила по нему с ума.

Двое других мужчин продолжали обыск. Они выдвинули ящики из шкафа и тщательно все просматривали. Один из них разглядывал фотографии, которые достал из ящика, другой подал голос:

— Вы написали вовсе не два письма, а гораздо больше. Его мать и в самом деле немка, а отец испанец. Сейчас Артуро живет в Бильбао, женат, работает управляющим в импортно-экспортной фирме. Он хранил ваши письма и помнил о вас все эти годы, но не отвечал ни на одно из них, так как в Германии у него еще тогда была невеста, на которой он в итоге и женился. У них родилось двое детей. Вы продолжали ему писать. Все послания теперь находятся у нас.

Мужчина со светлыми волосами внимательно смотрел на говорившего. Когда тот закончил, главный вновь повернулся к Лидии:

— Последнее письмо вы отправили всего два месяца назад. Постарайтесь вспомнить получше. — Слова его были любезны, но он говорил холодным и строгим тоном, отчего Лидия чувствовала себя неуверенно. — Одно-два письма — это совсем не то же самое, что полдюжины, сеньорита. Вы бы очень нам помогли, если бы попытались освежить свою память.

— Я постараюсь.

— Спасибо, сеньорита.

— Я могу получить свои письма?

— Мы их уничтожили, сеньорита.

Другой мужчина достал одну из фотографий и потряс ею в воздухе:

— У вас есть негативы этого фото?

Он подошел к столу и показал карточку блондину. Тот принялся ее разглядывать. На обратной стороне было написано шариковой ручкой: «Каньос-де-Мека, июль 1993 г.» И она быстро вспомнила. Неделя в палатке, проведенная в кемпинге вместе с Пилукой и Матильдой. А эту фотографию они называли «Фото титек». Камера принадлежала Пилуке, а снял их тот красавчик хиппи из Бельгии, который жил в соседней палатке и в конце концов уехал с Пилукой.

Она помолчала. Мужчина со светлыми волосами снова принялся разглядывать фотографию, потом посмотрел на оборотную сторону.

— Лето девяносто третьего, — прочитал он. — У вас сохранились еще какие-нибудь фото из той поездки?

— Нет, Пилука порвала все. Она говорила, что это неприлично — иметь… такой большой бюст. Я и забыла, что сохранила эту.

— А негативы?

— Не знаю, Может, они у Пилуки. Это ведь был ее фотоаппарат.

— Хорошо.

Она заметила, что он записал что-то в маленькой тетрадочке с черной обложкой.

— Эту фотографию мы пока оставим себе.

И впервые за все время улыбнулся ей. Другой мужчина сказал:

— Вы должны вспомнить, сеньорита. Всегда что-нибудь да забудется. Это тяжело, но необходимо. Я надеюсь на ваше понимание.

— О да, я понимаю, не беспокойтесь!

— Тогда скажите, вы последовали нашим советам?

— Да.

— Говорили с кем-нибудь? Рассказывали подробности?

Она отрицательно помотала головой:

— Нет, ни с кем. Только Пилука знает, что… ну, что я видела его на празднике у Педро, то есть я имею в виду, у сеньора Асунсьона. Только это.

— Хорошо, очень хорошо. А ваша мать?

— Моя мать? Нет, ей бы я сказала что-то в последнюю очередь. У нас не очень хорошие отношения. Она, видите ли…

Лидия замолчала. Не было никакого смысла объяснять сейчас этим незнакомцам, что за человек ее мать. Блондин помолчал немного, ожидая, что она продолжит. Потом сказал:

— Мы уже встречались с вашей матерью, сеньорита. И я гарантирую вам, что она согласна проявить понимание в сложившейся ситуации. Кроме того, она обещала оказывать нам всяческое содействие. Естественно, прочие ваши родственники ничего не должны знать. Пока. Вы отдаете себе в этом отчет?

— Да, конечно.

— Хорошо, тогда слушайте. Сегодня в пять часов вечера вы записаны на прием к доктору Лавилье в клинику Рубера. Это будет гинекологический осмотр. Там же вам назначат время, когда вы сможете пройти прочих специалистов.

— Сегодня вечером?

— Да, сегодня в пять.

— Вы в курсе, что я работаю в это время? У меня эфир в шесть.

— Вам не следует волноваться по этому поводу. Сеньор Асунсьон осведомлен обо всем. Если желаете, мы можем прислать машину к четырем тридцати.

— Не стоит беспокоиться. Я доеду на своей или возьму такси.

— Прекрасно, как вам будет угодно. А сейчас… Я хотел бы, чтобы вы еще раз рассказали нам обо всем, что связано с сеньором Дельфоро, Хуаном Дельфоро. Он был вашим преподавателем в университете лет пять тому назад, так?

— Совершенно верно. В выпускной год я записалась на курс, который вел Хуан, то есть, я хотела сказать, сеньор Дельфоро. Меня заинтересовало название «Реальность и вымысел в композиции рассказа». Занятия длились год… то есть я имею в виду академический год. С октября девяносто четвертого по июль следующего — девяносто пятого, три дня в неделю. Я в самом деле многое узнала за это время, в группе было мало студентов — всего четырнадцать человек… Хотите, я расскажу о тех, с кем училась там?

— Не стоит, сеньорита. У нас есть полный список студентов, до этого мы еще дойдем. Сейчас, будьте так любезны, продолжите рассказ о сеньоре Дельфоро.

— Хорошо… Так вот… Я многому научилась на этих занятиях, сеньор Дельфоро — он такой, знаете… Я хочу сказать, он умел быть очень убедительным. Вообще он хороший преподаватель, и у него очень интересные взгляды на то, как надо переплетать вымысел и реальность. Прежде всего его теория базируется на текстах трех писателей: это Исаак Бабель, Дэшил Хеммет и Эрнест Хемингуэй. Хотя он и других приводил в пример — Рульфо, Горького, Чехова, Флобера, Гальдоса, По… Но больше всего ему нравился Бабель, Хуан даже написал о нем докторскую диссертацию. Он часто говорил о том, как постепенно формировались в современную эпоху, то есть в наше время, идеологические предпосылки, как он это называл, которые заставляли ставить воображение выше реальности. Речь шла о воображении, оторванном от реальных обстоятельств, в которых происходит действие того или иного рассказа, ну вы понимаете, от классовых противоречий, капиталистического развития, империализма… Он полагал, что… — Лидия запнулась, заметив, как внимательно трое мужчин слушают то, о чем она говорит, и спросила: — Мне продолжать?

— Да, будьте так любезны.

— Хорошо. Он рассказывал о том, что идеология господствует над искусством и самим творческим процессом, конечно, в данный момент, на данном этапе капитализма, говорил он… Она формировалась на протяжении всех тех веков, пока буржуазия контролировала производство и распределение материальных благ, и, следовательно, идеология такой порядок поддерживала. А эта идеология, в сущности, является попыткой замаскировать действительность. Она не желает, чтобы стала известна настоящая жизнь человека в данный исторический момент, его реальная жизнь. Иначе говоря, личность отчуждается, эксплуатируется и унижается, превращаясь всего лишь в производителя материальных благ и их потребителя.

В комнате воцарилась тишина. Помолчав, она продолжила: