— Как это?

— Любил охоту на медведей. Хорошие собаки были. Много берлог находил. Которых зверей сам бил, а других в берлогах продавал разным городским охотникам-любителям. Так и состарился. Однажды мой отец с дядей нашли берлогу, да и решили сами убить зверя: дома мяса не было. Дед тоже с ними потащился, не вытерпел... А брал он медведей на берлогах всегда только рогатиной, не признавал ружья в такой охоте. Вот и подготовил дома легкое, сухое древко, насадил на него свою испытанную рогатину. Когда медведь вышел, старик хорошо принял его. А зверь-то оказался огромный, пудов на двадцать. Напоролся он на рогатину, заревел, ударил лапой по древку, сломал его, как тростинку, да и навалился на деда... Пока отец с дядей убили зверя да стащили с деда, все было уже кончено. Задавил медведь старика.

— Ошибка делал... Эх! — сокрушенно махнул рукой Ибрагим, покачав головой.

— Да... Отец сказывал, что для рогатины древко надо брать не сухое, а сырое и пружинистое, а дед же его выстрогал из хрупкой, сухой еловой жерди. Видно, понадеялся на себя, лень было найти нужную жердь. А я этих медведей в лесу еще и не встречал, — переключился на другой разговор Василий.

— А я брал... Пять! — сказал башкир, показав широкую ладонь с растопыренными пальцами.

— Страшно?

— Нет. Чего бояться, сам идешь.

Охотники помолчали. Потом Ибрагим снял с головы ушанку, поцарапал бритый затылок, снова заговорил:

— Ваша деревня знает мой батька Хабибулла. Охотник был. Раз он делал яма, маскировал его, козел попал. Старый зверь был, рога — как лес... Наша такой закон был, если мясо зверя сам будешь есть, то надо его нога вязать, молитва делать, ножом резать... Вот батька на козлиный рога аркан вязал, зверь из яма тащил, давай нога вязать да молитва читать. А козел бодал его да лес бежал... Долго батька ходил, зверя искал. Нет, ушел зверь и аркан на рогах тащил. Батька всем рассказал — козел жалко, новый аркан жалко... Ваша парень Вершина Миньяр Степка Жигаль стрелял этот козла, а аркан батьке тащил. Смех много был. Тогда Хабибулла весь народ знал... — Закончил свою речь Ибрагим, погладил бородку и засмеялся.

Смеялся и Василий, Так, рассказывая друг другу разные истории, охотники почистили ружья. У Ибрагима была курковая двустволка тульского завода, а у Василия — бескурковая «Ижевск».

Собрав ружье, Ибрагим обул лапти, достал тушки белок и начал с них снимать шкурки. Василий долго наблюдал за ловкими руками опытного охотника и тоже приступил к этому занятию. А горностая оставил для домашней обработки.

Осниманные тушки белок охотники бросили собакам. Лайки наелись мяса, свернулись калачиком и улеглись прямо на снег.

...Утро выдалось тихое и пасмурное. Охотники плотно затянули опояски, заткнули за них топоры и пошли к перевалу. Снег в лесу был мелкий, идти легко. Отдохнувшие за ночь собаки энергично пошли на поиск. Найдя белок, они облаивали их. Охотники подходили, отыскивали среди веток затаившегося зверька и стреляли. Но бывало и так, что собаки лаяли, а белки нигде не видно. Тогда кто-нибудь из охотников вставал у дерева с ружьем наготове, а другой обухом топора ударял по стволу. Зверек от удара вздрагивал, делал передвижку,выказывал себя.

— Вдвоем лучше ходить, — заключил довольный Василий.

— Лучше... Я раньше с собой малайку[2] брал. Он стучит, я стреляю. Теперь он в Уфу учиться пошел.

Охотники поднялись на перевал и начали спускаться к глухой лощине речки Яман-Елга. Здесь был настоящий таежный лес, еще не тронутый топором и пилой. Острые шпицы елей и пихт уходили в серое небо до сорока пяти метров. С такой высоты дробовым зарядом и белки не взять! Но зверьки редко уходили в вершину.

Подошли к оврагу. Вдали послышался злобный, захлебывающийся лай Бурзая. Охотники остановились, прислушались.

— На зверя лает, — тихо проговорил Ибрагим.

— Что ты сказал? — переспросил Василий.

— Я сказал — на крупный зверь лает. Может, медведь?.. У тебя пуля есть? Заряжать надо.

— Пули? Пули есть, — ответил Василий и почувствовал, как какой-то холодок пробежал по спине.

— Заряжай. Опасно... Сейчас снег мало, зверь легко ходит. Кругом смотри да слушай, — предупреждал Ибрагим, быстро перезаряжая свое ружье пулевыми патронами.

Василий сделал то же самое. И странное дело, как только в стволах оказались патроны, снаряженные пулями, парень почувствовал себя спокойнее и увереннее.

А Бурзай злобно надрывался. Вскоре к его голосу присоединился и заливистый лай Трезора.

Охотники прошли немного вдоль оврага, затем пересекли его и начали подъем на косогор. Идти здесь было нелегко.

Валялось много бурелома, а местами густо разросся липняк.

Скоро они увидели небольшую полянку и какую-то заснеженную кучу, на которую с лаем бросались собаки. Ибрагим присмотрелся и сказал:

— Медведь лежит! Ай! Ай! Какой злой собака, как лает... Бить будем?

— Надо бить, но я на такой охоте первый раз. Давай уж ты, Ибрагим, будь командиром, говори, что и как.

Ибрагим стал бесшумно обходить стороной полянку. Василий не отставал от него.

Медведь не показывался. Временами охотники слышали под ногами глухое ворчание зверя, какое-то царапанье, возню. У берлоги они остановились, держа наизготовку ружья. Так прошло минут десять, пятнадцать.

— Вот шайтан!.. Гонять его надо! Давай, Василий, стой тут, смотри. Пойдет, тогда стреляй затылок, между лопатка. А я жердь берем, — сказал Ибрагим и, закинув ружье на плечо, достал из-за опояски топор.

Он отошел в сторону, вырубил и обделал колом молодую елку, вернулся и начал этим колом пробивать мерзлую землю, чтобы просунуть жердь в берлогу и обозлить зверя. Ворчание медведя стало громче, собачий лай ожесточеннее.

— Чего там делался? Смотреть надо, — решительно заявил Ибрагим и отбросил кол в сторону.

Он взвел у ружья курки и стал осторожно обходить берлогу, чтобы заглянуть в чело.[3] Василий, готовый к выстрелам каждую секунду, беспокойно следил за приятелем: вот он спустился, зашел стороной, заглянул...

— Э-э-э-й! Айда сюда, Василий, смотри. Вот какой ловушка медведь попал! — весело закричал Ибрагим.

Василий спустился вниз и увидел небольшое отверстие в земле, в котором временами показывалась морда медведя.

По какой-то причине зверь не мог выбраться из берлоги. Морда хищника была в крови: видимо, собаки уже не раз хватали ее зубами...

— Что теперь делать будем? — спросил Василий.

— Стрелять надо, потом земля топором рубим, зверя тащим, — сказал Ибрагим. — Айда, стреляй. Моя интерес нет такой зверь бить.

Василий прицелился в отверстие, ожидая появления медведя. Прошла минута, другая. Показалась морда зверя с полуоткрытой, пастью. Парень выстрелил... В берлоге послышался шум, и из чела потянулся какой-то парок.

— Кончал! — улыбнулся Ибрагим и, поплевав на ладони, стал разрубать топором отверстие.

От земли, смешанной с мелкими камнями, летели искры, звенел топор.

Башкир рубил с ожесточением и ворчал. Он проклинал медведя, из-за которого теперь о камни испортит свой походный топор. А когда дыру довел до нужного размера, крикнул:

— Бурзай! Ал!..[4]

Лайка подскочила к отверстию, понюхала и прыгнула в берлогу. Следом заскочил и Трезор. Потом послышалось рычание и возня: собаки рвали тушу.

...Когда зверя вытащили на снег, охотники удивились. Медведь оказался маленький, тощий. Вся шкура его была покрыта слоем засохшей глины. Видимо, молодой, неопытный, он залег в берлоге самостоятельно впервые. Место выбрал слабое, сырое. Осенью случилось потепление, и чело берлоги осыпалось. Затем земля промерзла. Небольшое отверстие пропустило воздух, а выйти из ловушки медведь не мог.

Ибрагим обошел зверя, чмокнул языком и с веселым смехом воскликнул:

— Арлян! Настоящий арлян!

— Как ты сказал? — спросил Василий.

— Арлян я сказал. Суслик значит.

— Суслик? — удивленно переспросил Василий. Он взглянул на злополучного медведя и вдруг тоже безобидно засмеялся.

Молодой охотник почувствовал, как с этим смехом его оставляет острая напряженность сегодняшнего дня...

В лесу закружили крупные, пушистые снежинки.

ДЕНЬ НА АЗБАЕ

Николаю Петровичу Башилову поручили обследовать озеро Азбай. Надо было выяснить возможность зарыбления его зеркальным карпом и линем и организации стана для спортивной охоты на уток. Попутно он должен быть заготовить и тушки птиц для изготовления школам чучел. С ним попросился на озеро и сын Петя.

— Ну, что же, поедем, — не возражал отец. — Веселее будет. Только выезжать придется рано.

— Он согласен всю ночь не спать, только бы поехать, — улыбнулась мама, собиравшая мужа и сына в дорогу.

...Стоя на ногах и размеренно работая шестом, Башилов увлеченно гнал лодку к черневшему мысу. На носу, подложив под себя охапку сена, сидел Петя. Рядом лежала двустволка, большая сумка с патронами, чучела уток и другое снаряжение.

На востоке уже ширилась полоса рассвета. Ночные тени, мешаясь с туманами, бесшумно уходили, на запад. Предметы начали принимать четкие очертания.

С центрального плеса доносились крики савок, свиязей, хохлаток и морской чернети, звонкий шум гоголиных крыльев. А в зарослях рассвет приветствовали серые утки, лысухи, гагары.

Ветер шелестел мокрым от инея тростником, забивал о борт легкую зыбь.

...Но вот и мыс. Башилов повернул лодку и проехал по кромке тростников.

— Заросли плотные, значит, особой маскировки не требуется, — сказал он довольным голосом.

Выехав на чистую воду метрах в пятнадцати от тростников, Николай Петрович распустил шнурки с грузом и выставил утиные чучела. Пару гоголей поставил левее мыса, три хохлатые чернети — несколько правее, а двух чирков — поближе к зарослям. Затем загнал лодку в тростники, надломил их по направлению к чучелам и пересел на среднюю скамейку лодки, спиной к Пете. Рассветало...

Озерная сырость и прохлада, стена тростников, разноголосый крик уток сближали с природой и необъяснимо волновали. Утки, поднимаясь с центрального плеса или из зарослей, летели кольцевым путем через мыс. Другие партии также чаще через мыс «тянули» на прибрежные грязи, поля и обратно. Место для охоты было выбрано удачно, и Башилов сказал:

— Видишь, Петя! Мы сидим как раз на скрещении воздушных путей дичи. Это очень важно. Обычно утки... — но не успел закончить фразу.

— Летят! — вскрикнул настороженный Петя.

Пятерка хохлатой чернети вынеслась из обрывков тумана и снизилась к чучелам.

— Бах! Бах! — Дублет Николая Петровича сбил пару уток, и они грузно шлепнулись в воду. Тушки их перевернулись белыми брюшками вверх. Подгоняемые волной, они поплыли к зарослям...

Прошло мгновение... Прямо на мыс налетела стайка стремительных гоголей. Увидев чучела, утки сделали круг и подсели к ним.

Башилов не стрелял сидячих уток. На воде он только добивал подранков.

Николай Петрович приподнялся. Гоголи нырнули в воду.

Но вот один из них неожиданно выскочил из воды слева и упал, пораженный выстрелом в угон. Второй поднялся справа, но Башилов промахнулся. Пока он перезаряжал ружье, разлетелись и остальные.

— Видел, Петя, как гоголи хитрят? При опасности они вот так нырнут, а потом вылетают из воды там, где их совсем не ждешь. Гоголь под водой работает не только лапками. Он взмахивает крыльями, потому так быстро двигается под водой и буквально вылетает из воды.

— А гоголь на нашем озере утят выводит? — думая о своем, спросил Петя.

— Нет. Ему здесь негде гнездиться. Он, как и скворец, гнездо устраивает в дуплах, а тут дупляных деревьев нет. Но если по берегам озера расставить дуплянки нужного размера и устройства, то гоголь и здесь будет выводить птенцов. На некоторых водоемах так и поступают, — сказал Башилов, выплескивая из кормы скопившуюся воду.

Над водой летел табун чирков-трескунов.

— Слева утки! — вскрикнул Петя и спрятался за спину отца.

Николай Петрович подпустил их метров на тридцать, потом сбил троих дуплетом.

— Вот теперь и чучела добавим! — довольно усмехнулся Башилов и, взяв шест, вытолкнул лодку из зарослей.

Он быстро собрал битых уток и с помощью лежащих в лодке тычек подставил их к чучелам. У пары деревянных гоголей появился натуральный гоголь. Увеличился также табунок хохлатой чернети и чирков. Всего на воде теперь стояло тринадцать чучел.

— Как, Петя, натурально? — с улыбкой спросил сына Николай Петрович, загоняя лодку на старое место в тростник.

— Как живые сидят! У них и перо настоящее, и головкой против волны держатся. А тычек совсем и не видно, — восхищался Петя.

Такие временные чучела очень помогают. Чем больше на воде чучел, тем лучше охота.

— А что если снять с утки шкуру и сделать чучело? Так можно?

— Можно, хорошее чучело будет. Шкурку надо натянуть на деревянную «бакульку», потом зашить внизу разрез и укрепить головку. Но такие чучела трудно перевозить и они быстро портятся. Раз я встретил охотника. Он сидел на лодке в тростниках и постреливал гоголей. Перед ним на тычках были посажены сороки...

— Сороки? — удивился Петя.

— Да. Потому что на воде издали они очень напоминают гоголей.

Уже давно взошло солнце. Оно просушило тростники, и шум их стал звонким и певучим. Дружный лет уток начал ослабевать.

Выстрелы у мыса раздавались все реже и реже.

Николай Петрович предложил отдохнуть и закусить. Достал хлеб, молоко и вареные яйца.

Но в это время Петя услышал шум: к чучелам подсел табунок хохлатой чернети. У мальчика загорелись глаза, хотелось выстрелить самому. Николай Петрович передал ружье сыну и тихо сказал:

— Курки взведены. Я наклонюсь, а ты стреляй с колена по уткам, когда они полетят. Сразу два пальца на гашетки не клади, а то выстрелишь сразу из двух стволов и вылетишь из лодки, да и пальцы отобьет отдачей. Понял?

— Понял...

Петя впервые держал в руках такую хорошую двустволку! Сердце его радостно забилось. Он старался сдержать волнение, но не мог. А утки уже заплыли в чучела и насторожились, инстинктивно почувствовав обман. Увидев человека, они поднялись в воздух.

Петя выстрелил. Сноп дроби хлестнул по воде правее уток. Тогда он перенес палец на вторую гашетку и выстрелил вторично, но все утки благополучно улетели...