* * *

Какая разница,

Чем мы развлечены:

Стихов нескладицей?

Невнятицей волны?

Снежком, нелепицей?

Или, совсем как встарь,

Стеклянной пепельницей,

Жёлтой, как янтарь?

Мерцаньем полнится

И тянется к лучам…

Имел я, помнится,

Внимание к вещам.

И критик шёлковый

Обозначал мой крен:

Ларец с защёлками

И Жан Батист Шарден.

Всё это схлынуло.

Стакан, графин с водой

Жизнь отодвинула

Как бы рукой одной.

Смахнула слёзы с глаз,

Облокотясь на стол.

И разговор у нас

Совсем иной пошёл.

* * *

Среди знакомых ни одна

Не бросит в пламя денег пачку,

Не пошатнётся, впав в горячку,

В дверях, бледнее полотна.

В концертный холод или сквер,

Разогреваясь понемногу,

Не пронесёт, и слава богу,

Шестизарядный револьвер.

Я так и думал бы, что бред

Все эти тени роковые,

Когда б не туфельки шальные,

Не этот, издали, привет.

Разят дешёвые духи,

Не хочет сдержанности мудрой,

Со щёк стирает слёзы с пудрой

И любит жуткие стихи.

РАЗГОВОР

Мне звонят, говорят: – Как живёте?

– Сын в детсаде. Жена на работе.

Вот сижу, завернувшись в халат.

Дум не думаю. Жду: позвонят.

А у вас что? Содом? Суматоха?

– И у нас, – отвечает, – неплохо.

Муж уехал, – Куда? – На восток.

Вот сижу, завернувшись в платок.

– Что-то нынче и вправду не топят.

Или топливо к празднику копят?

Ну и мрак среди белого дня!

Что-то нынче нашло на меня.

– И на нас, – отвечает, – находит.

То ли жизнь в самом деле проходит,

То ли что… Я б зашла… да потом

Будет плохо. – Спасибо на том.

* * *

Он встал в ленинградской квартире,

Расправив среди тишины

Шесть крыл, из которых четыре,

Я знаю, ему не нужны.

Вдруг сделалось пусто и звонко,

Как будто нам отперли зал.

– Смотри, ты разбудишь ребёнка! –

Я чудному гостю сказал.

Вот если бы лёгкие ночи,

Весёлость, здоровье детей…

Но кажется, нет средь пророчеств

Таких несерьёзных статей.

* * *

Когда тот польский педагог,

В последний час не бросив сирот,

Шёл в ад с детьми и новый Ирод