Тут все бросились поздравлять их, кричали «ура», а уж мы с Володькой громче всех, так что Леонид Георгиевич уверял, что мы оглушим его невесту и сделаем их несчастными на всю жизнь. Потом Леонид Георгиевич стал меня дразнить, что теперь он мне дядюшка, что я должна его уважать и почтительно к его ручке прикладываться. Но я ему сказала, что уважаю только совсем седых, у кого лицо сморщено, как печеное яблочко, a что он еще до этого не дорос, a пока я могу его только любить; в доказательство этого предложила ему поцеловаться. Все закричали «ура», a дядя Коля предложил тост за «дядюшку и племянницу».

Мамочка не успела оглянуться, как я и второй бокал выпила весь до дна. Потом мне стало тепло-тепло и так весело, что я еле за обедом досидела, До того мне танцевать хотелось. Я болтала ужасно много, не помню только что, и все страшно смеялись. После обеда я стала так дурачиться и так всех задевать, что мамочка со мной справиться не могла. Потом вдруг мне сделалось как-то тяжело-тяжело, я села на стул, положила руки на спинку, голову на руки; все начало передо мною вертеться, вертеться… Потом я ничего не помню. Чувствовала сквозь сон, что меня куда-то несли, потом точно на мягкие качели положили, будто целовал меня кто-то; a там совсем уже ничего не чувствовала…

Сегодня, когда проснулась, мне сказали, что это тетя Лидуша целовала меня на прощанье. Вот скандал! Это значит, я пьяненькая была. Ну, хорошо же я себя показала: отличилась в день тетиного приезда и на прощанье тоже.

Мысли о свадьбе. — «S. и E»

Слава Богу, через два дня и мы переезжаем на дачу! Я очень рада, a то уж надоело сидеть в четырех стенах. Скучно теперь: тети нет, Володя занят экзаменами, m-lle нет; я даже о ней начинаю скучать; все-таки я не одна была. Что меня только и развлекает, это тетина свадьба; я все думаю, как это чудно. Ведь когда она выйдет замуж, то будет всегда здесь жить, и можно постоянно к ней в гости ходить. A потом у неё родятся дети — вот весело будет! Я-то сама ни мужа, ни детей не желала бы вовсе иметь, но мне хочется, чтобы у других их было побольше, — веселее к ним в гости ходить, и потом теперь я изо всей нашей родни самая младшая, всех-то я слушаться должна, a когда у тети Лидуши будет такой маленький, миленький карапузик, белый, розовый, толстый — непременно толстый, — с большими синими глазами, так уж он меня будет слушаться; еще бы! конечно будет — ведь я гораздо старше его! Жаль, что я никак ему тетей придтись не могу, только двоюродная сестра… Вот Женя, Нина и Наташа, мамочкины кузины, совсем-совсем молоденькие, Наташа даже учится еще, a «тети» мне, счастливые! Наверно они в душе немножко важничают.

Эти дни я со скуки даже уроки хорошо учила: русскую диктовку совсем прилично написала и французская бы ничего, если бы не эти противные «s» во множественном числе и «е» в женском роде. Пусть бы они себе писались, это пол беды, но чтобы их и произносить, a то так всегда забудешь. Сегодня у меня не было бы ни одной ошибки во французском, если бы не «s» и «е», a то все, то забудешь, то не туда поставишь; в двадцати четырех местах мамочка подчеркнула, a больше ни одной ошибки.

Уже почти все упаковано, сейчас иду складывать и свои вещи, a после завтра — тю-тю! До свидания, зимняя квартира!

Новый член семьи

Сегодня утром, когда мы еще чай пили, вдруг входит горничная и говорит: «Письмо барышне, Марье Владимировне».

— Мне? письмо? воскликнула я, — наверно из Японии от Андреева.

— Нет, барышня, сторож из управления принес, извольте прочитать.

Я скорее разорвала конверт и нечаянно и кусок записки, но это не важно, я ее сложила вместе и прочитала: «Непочтительной племяннице от будущего дяди, чтобы она никогда больше не говорила „одной скучно“».

— Ну, a теперь, барышня, пожалуйте на кухню, вас там «суприс» ожидает.

— Глашенька, что там? Ребенка привели? Верно на улице нашли и привели к нам? Мамочка, ведь он останется, да? Будет мне вместо брата или сестры? Мамочка… Пожалуйста!

— Хорошо, — сказала мамочка, этого ребенка я позволю тебе оставить. Ну, поди же скорей и приведи его.

Я пулей вылетела из столовой; Глаша пошла за мной. «Где, где ребенок»? — спросила, врываясь в кухню.

— Ребенок? Ишь, что барышня надумала! И точно, что ребенок, али уж больно чудной! — проговорил сторож.

— Ну-ка, полезай сюда!

С этими словами он нагнулся и вытащил из-за кухаркиного сундука чудную мохнатую, серую собаку с черной мордой, черными глазами и торчащими ушами. Во рту она держала кость, которую раздобыла за сундуком, и ни за что не хотела выпустить. Песик был такой душка, что я не выдержала и кинулась его обнимать и целовать. Он верно подумал, что я хочу отнять его кость и стал ворчать на меня, но я его все-таки схватила на руки и с костью в зубах так и потащила в столовую.

Маме он тоже очень понравился; она сказала, что это очень редкий и дорогой серый шпиц, что Леониду Георгиевичу удалось раздобыть его по случаю у одной дамы, которая привезла его из-за границы; ему всего семь месяцев, и за ним нужно хорошо смотреть и беречь, потому что это очень нежная порода.

Мы сейчас же налили молока и пригласили его покушать. Он сначала не знал, что ему делать, кость грызть, или молоко пить; наконец сообразил: подошел с костью вместе к тарелке, и, увидя, что там что-то вкусное, положив кость около тарелки, принялся лакать молоко.

— Какой же он миленький! Я никогда в жизни такого чудного песика не видела! A Леонид Георгиевич — вот хороший! Вот обрадовал меня! Теперь уж я, конечно, никогда больше скучать не буду.

Я назвала его Ральфом, — красивое имя, иностранное, но ведь и сам он иностранец. Мы с ним очень скоро познакомились; ему ужасно понравились бантики на моих туфлях и вообще мои ноги, так и хватает за них, a когда я бегу, он мчится за мной, лает и с такими уморительными прыжками кидается на мои ноги, что это надо со смеху умереть. Но мамочка не так много смеялась, когда увидала, что из одного моего чулка вырван большой кусок, a на туфле одного банта совсем нет (он его сжевал), a другой на ниточке визит и весь обсусленный.

Вот он меня за обедом насмешил: сперва он около стола вертелся и прыгал, но мамочка сказала, чтобы его не приучать попрошайничать, что ему потом дадут. Ему надоело просить, и он куда-то убежал. Через некоторое время папа говорит: «поди, посмотри, чтобы твой Ральф чего не набедокурил». Пошла по всем комнатам, наконец вижу, на моей кровати масс калош и зимних, и летних, a на них сверху лежит Ральф, во рту торчит моя старая летняя калоша; скосил на меня глаза и рычит, и рычит. Вот была потеха!

Весь день мы с ним провозились, пока мама спать не погнала меня.

Завтра на дачу — там будет, где разбегаться.

Дача. — Морские путешествия

Вот уже целая неделя, что мы на даче. Здесь не то, что в городе, — и посидеть смирно некогда, всюду надо сбегать, со всяким уголком познакомиться. Сегодня с утра противный дождь, как из ведра льет, a то и сегодня не пришлось бы взять пера в руки.

Место здесь очень красивое, и дач немного, — всего двадцать, a потом есть еще маленькие кривые домики, где живут бедные люди, огородники, молочница наша и разные мастеровые. Наша дача самая большая и самая красивая. Папа говорит, что она построена еще при императрице Екатерине II, и что там жил какой-то важный граф. Все комнаты у нас большие, но зала огромная с колоннами, a в двух углах стоят ужасно смешные диваны, большие-большие и тоже углом. За дачу эту мы ничего не платим, — это папе казенная полагается. Сад у нас тоже прелестный и перед дачей, и за ней. Мне больше нравится та половина, которая за домом; дача наверху, a сад спускается вниз прямо к реке; там стоит купальня и лодки. Я обожаю и купаться, и на лодке ездить, и прекрасно умею грести. В реке, говорят, около берега, очень много раков, и мужики их часто ловят. Одно здесь скверно ничего не видать, что на соседних дачах делается, потому что направо и налево высокий-превысокий забор из досок.

Как только мы приехали, сейчас же побежали с Ральфом повсюду. Первое дело, что я хотела, это на лодке покататься. Мамочка была занята, m-lle, слава Богу, тю-тю, мы с Ральфиком свободны. Я-то в лодку прямо с мостков так и прыгнула, но мой бедный пес боялся сделать такой большой скачок, и стал страшно визжать, так что я должна была вылезть, взять его на руки и внести. Потом я отвязала лодку, взяла весла и поехала, не далеко, a тут возле берега, вокруг купален. Вот хорошо!

Но через некоторое время мне стало ужасно холодно ногам; посмотрела, a в лодке оказывается пропасть воды, я ее под досками-то и не заметила. Ноги у меня насквозь промокли, a у бедного Ральфа и живот даже мокрый был. Причалили мы, и стала я с ним бегать, чтобы согреться, да и башмаки чтобы высохли, — нельзя же мамочке такие ноги показать! Я-то по траве бегала, a противный Ральф лег на песок и давай в нем кататься; вымазался так, что смотреть страшно; a тут уже время обедать. Моих ног мамочка, может быть, и не заметила бы, a как увидала, какое Ральф страшилище, мокрый, в песке, сейчас и сообразила, что мы где-то вместе около воды куролесили. Я сказала, что мы были около Реки, но промолчала только, что делали. Мамочка рассердилась и запретила мне туда ходить, сказав, что иначе она меня совсем из сада одну выпускать не будет. Но я все-таки каждый день к реке хожу и вчера была, только уж я не сажусь в ту глупую дырявую лодку, из-за которой мне досталось, a катаюсь в другой, новенькой, хорошенькой, с надписью «Голубка»; a Ральф так хорошо выучился в лодку прыгать, как настоящий матрос.

Слава Богу, дождь перестал, надо скорей в сад бежать, да и Ральфу дома сидеть надоело; я пишу, a он все время за ноги кусает… Ай-ай-ай, вот скандал! — ведь он мне весь правый каблук сгрыз!..

Починка каблука. — Круглый остров. — Наказание

Вот я и наказана… И как все это неудачно сложилось… Я думала хорошо повеселиться, a вот тебе и веселье — сиди под замком! Еще счастье, что здесь есть перо и чернила, a тетрадь моя всегда хранится в кровати между двумя матрацами.

Сегодня с утра мамочка сказала, что едет в город и вернется только к обеду. Я, как только встала, первое дело пошла чинить свой каблук. Пробовала на все лады — ничего не выходит, a на одном каблуке ужасно неудобно ходить, все хромаешь; уж я вчера и то весь вечер сидела, чтобы не заметили. Наконец мне пришла в голову хорошая мысль: я отломала кусок от переплета атласа, a затем раздобыла в маминой комнате клей синдетикон, — он, все-все клеит, даже стекло. Вот я к остаткам своего каблука и приклеила кусочек картона; мало, хромаю все-таки; второй, — еще мало; наконец, наклеила третий ряд, тогда обе ноги стали равной высоты. Оно не особенно красиво и как-то странно, точно шепчет по полу, когда идешь, но все лучше чем на одном каблуке ходить.

До завтрака я сделала свои уроки, потому что мамочка сказала, что непременно спросит, когда приедет, a после того побежала в сад. Подошла я к самому забору, и ужасно мне захотелось заглянуть в щелку, что там делается; но забор глупейший, доска на доску наезжает; a между тем я слышу, там смеются и как будто качели скрипят; вот бы мне туда! Я страшно люблю качаться. Нечего делать — походила-походила — скучно; позвала Ральфа, вышли мы с ним за калитку на улицу. Смотрю, много-много мальчишек идут, большую корзину тащат, a там чего-то полно наложено. Я их и спросила, что это? Оказывается, на Круглом острове раков наловили. A Круглый остров от нас близехонько, от купальни видно. Отлично, думаю, отправимся и мы туда.

Свистнула я своего Ральфа, который побежал за мальчиками, и все старался хватить кого-нибудь за голые пятки, зашла домой и взяла свою сетку для бабочек (ведь не руками же в самом деле раков ловить). Потом мы уселись на нашу «Голубку» и в путь! Доехали мы туда очень быстро, вода так и несла нас, почти что и грести не нужно было. К самому острову нельзя было причалить, слишком мелко, так что, вылезая, я немножко ноги промочила, и мой картонный каблук размяк; Ральф тоже лапы замочил; но это не беда, еще когда мама вернется!

Я стала ходить по берегу и смотреть, не видать ли раков; но совсем близко их не было заметно, нужно было посмотреть дальше. Тогда я сняла башмаки и чулки, подобрала юбки одной рукой, a в другую взяла свою сетку и влезла в воду. Бррр!.. холодно!.. И дно такое колючее! Окунула я глубоко свою сетку, вытащила — ничего, только немного мокрой травы. В другом месте я опять ее закинула и долго держала; поднимаю — тяжело так, что еле удержать могу; обрадовалась страшно, что столько раков сразу попалось. Вытянула — трах!.. Сетка разорвалась и из неё почти на самый берег шлепнулся большой дохлый угорь. Вот гадость! Еще хорошо, что дохлый, a живых я ужасно боюсь, — точно змеи. A рака ни одного… Нечего делать, начала я их ловить руками; полные руки тины набрала, a раков все нет… A холодно как!.. Верно противные мальчишки меня надули, столько времени ловлю, и ничего.

Я уже совсем собралась вылезать из воды, как слышу, Ральф мой заливается — лает. Повернула голову, смотрю, он то подскочит к самой воде, то отскочит. Подхожу ближе — о ужас… в реке плавает мой несчастный башмак, и даже не с картонным каблуком, a с настоящим, я пошла было за ним, но башмак себе плыл да плыл, a место там оказалось очень глубокое. Я так рассердилась, что ударила противного Ральфа, но он принял это за шутку и, схватив чулок, который лежал близко, пустился вскачь по острову; я за ним. Но ходить босиком ужасно больно, и я наколола и исцарапала себе ноги, a его, конечно, не догнала, a вместо этого села и начала плакать.

Господи, какая я в самом деле несчастная, ничто мне не удается! Другие дети, Бог знает, что вытворяют, и никаких у них неприятностей нет, a ведь я только раков поймать хотела! Разве ж это дурно? И столько бед: и ноги болят, и холодно, страшно холодно, и чулок нет, и башмак только картонный остался, — a дома-то, дома что будет!!! Скорей, скорей домой, авось еще мамочка не вернулась!..

На одну ногу я надела чулок, на другую башмак, — все не так больно идти — села поскорей в лодку и поехала. Но в обратную сторону лодка почему-то не плыла так быстро, грести было очень трудно, так что у меня стали болеть и руки, и грудь. Наконец мы доехали. Меня встретила бледная, перепуганная мамочка, которая думала, что со мной Бог знает, что случилось. Папа и прислуга побежали в разные стороны меня разыскивать. Я начала так горько плакать, что мамочка даже не бранила меня: переодела, дала горячего чаю с красным вином, потом накормили меня обедом и, увидя, что я жива и здорова… Отправили в мою комнату.

Господи, неужели же мамочка не придет проститься со мной на ночь? Никогда, никогда не сяду больше на эту противную лодку, сколько уж из-за неё огорчений и мне, и бедной мамочке! Я никогда, никогда больше не буду такой непослушной, только бы мамочка пришла поцеловать и простить меня!.. Кто-то идет… Верно она!..

Маленькая молочница. — Что видно через забор

Целых два дня я в комнате просидела, сильно болело горло и голова. Но погода была такая теплая, что мне, наконец, разрешили выйти на воздух, но только дальше сада ни гугу. Прощай, моя свобода! Я утром вертелась около кухонного крыльца, смотрела, как покупали салат и редиску, a в это время пришла наша молочница со своей девочкой. Бедная девочка! Какая она несчастная, совсем больная: бледная-бледная, волосы светло-желтые, глаза точно стеклянные, ножки у неё совсем кривые, точно две скобки (как в арифметике ставят) и желтые, прозрачные, а живот большой-большой и как будто от самого горла начинается, a внутри у неё все что-то булькает, когда она дышит. Молочница говорит, что ей все холодно, и она постоянно дрожит, a надеть теплого ничего нет. Мамочка сейчас же собрала кое-что из моих вещей (этой девочке шесть лет), a я ей дала несколько игрушек; бедная девочка так обрадовалась.

Когда они ушли, мамочка говорила, что эта девочка скоро умрет, что у неё водяная. Такая маленькая и уже умирать!.. A страшно верно умирать, особенно, когда грехов много! Но она еще маленькая, ей еще семи лет нет, a говорят, что до семи лет детям грехи не считаются, ведь и к исповеди их еще не водят, a когда они умирают, Бог их прямо на небо берет, и они становятся ангельчиками.

Мамочка хотела послать ей теплое одеяльце, но у нас на даче ни одного лишнего нет; тогда мамочка собрала много-много разных кусочков материи и велела мне их нарезать ровными треугольничками и квадратиками, a сама стала их сшивать на машине. Когда она все пристрочила, вышло две таких больших простыни; мама сошьет их вместе, a между положит ваты, и выйдет теплое одеяло. Мы так проработали до двух часов, a потом я пошла в сад; Ральф где-то спал и не хотел идти. Взяла я свою Зину и пошла. Ходила я, ходила из угла в угол — скучно ужасно! Пошла опять к забору, где тогда смех слышался; села там в беседку и прислушиваюсь. А там, видно, весело, — в крокет играют и кричат на кого-то, — верно сплутовал! Подошла я к забору заглядывала всюду, ну, хоть бы что-нибудь увидеть! Тогда мне вдруг пришла счастливая мысль, я полезла по перекладинкам беседки и благополучно добралась до её крыши; там забор приходился мне до колен, так что я преспокойно уселась и стала смотреть, что там делается. На площадке играли в крокет шесть человек: один гимназист и один реалист, лет по тринадцать-четырнадцать, как Володька; две рыжих девочки, одна лет двенадцати, другая, как я, верно сестры, — обе в серых одинаковых платьях; и еще две девочки, тоже верно сестры, тех же лет и ровно одетые в голубые платья. Старшая была очень хорошенькая, с чудными каштановыми волосами, длинными и толстыми, сама розовая, a глаза большие, серые. «Рыжики» были порядочные уроды, только у младшей посветлей, были прелестные локоны, и когда её голова попадала на солнце, блестели, как золото. Мальчиков я не разглядела — гимназисты, как гимназисты, все они на одно лицо, — только реалист чудно в крокет играет, никогда не промахнется и не «подкатывает». Младший «рыжик» был с ним в разных партиях и страшно злился на него, все говорил что, «с Ваней играть нельзя», что «партии неровные», a когда партия Вани выиграла, девочка так рассердилась, что ударила его молотком по голове; тогда Ваня ее схватил за волосы, a она начала кричать, как резаная. Я поскорей слезла и убежала.

Вот так компания! A зато у них весело, я бы с радостью согласилась, чтобы меня даже за волосы потрепали, только бы поиграть с ними в крокет и не быть одной. Да, еще у них в саду большие чудные качели — человек восемь может сесть, и «Гигантские шаги». Все то, что я люблю, — вот счастливые! У меня тоже есть качели, да маленькие, это не то.

Меня мучит совесть

Дождь идет да идет. Это просто невыносимо! Нечем заняться, так что волей-неволей приходится долбить уроки. За то мамочка меня похвалила, говорит, что я гораздо лучше учиться стала.

Я как-то опять ходила в беседку послушать, что делается за забором, но было совершенно тихо, верно никого в саду не было. В беседке на скамейке я увидела свою бедную Зину. Как я ее туда положила последний раз, прежде чем на забор лезть, так она и лежит. Подняла ее, смотрю — вот ужас! Что ж это с ней приключилось? Все лицо, шея руки, ноги (она была босая), точно потрескались, будто пузыри на них поделались, a руки так скрючились, совсем как у бабушкиной старой Василисы от ревматизма. Это верно от сырости, ведь она, бедная, трое суток здесь пробыла, a дождина такой лил, особенно по ночам. Вот я не люблю этих кукол из массы, всегда с ними что-то случается и играть неудобно: мыть нельзя, потом туловище твердое, только что руки, ноги и голову куда угодно повернуть можно. Понесла я свою Зину к мамочке посоветоваться, что с ней делать. Мамочка предложила мне отдать ее маленькой молочнице; её мать сегодня приходила, говорила, что девочке так плохо, что она больше встать не может. Я с радостью согласилась. Бедная Зина, не сладко ей у меня жилось, да и любила я ее мало, может новая мать будет больше ласкать и баловать ее. Я собрала все её вещи и сложила в отдельный пакет — не голую же ее отдавать из дому!

Бегала еще раз к забору, но там тишина, дети точно сквозь землю провалились. С горя начала я играть с Ральфиком. Милый мой пес, он всегда в хорошем расположении духа и никогда не прочь g повозиться.

За обедом мамочка объявила мне, что Зину вместе с теплым одеялом уже отправили к молочнице. Когда она это сказала, я сама не знаю, что со мной сделалось: так грустно-грустно стало и плакать захотелось… Мне не жаль Зины, нет, и я довольна, что бедная девочка порадуется, но мне стало стыдно и совестно, что я даже не простилась с ней, так без меня ее и унесли. Что она обо мне подумает? Сперва не досмотрела, потом выбросила из дому и даже не попрощалась! Я крепилась-крепилась, но не выдержала, и слезы так градом и полились у меня из глаз. И папа, и мама страшно удивились, не могли постичь, что со мной, a я им, конечно, не сказала: разве они поймут? Они будут смеяться, они ведь не верят, что и кукле может быть обидно, они уж давно с ними не играют, забыли, какие они, a может быть никогда не замечали и раньше; ведь и дети не все верят, что куклы слышат и понимают, но я-то наверное это знаю. Бедная Зина!..

Визит к молочнице. — Знакомство через забор

Сегодня утром мы с мамочкой ходили навещать маленькую молочницу и отнесли ей бульону и апельсинов. Домик у них маленький-маленький, совсем низенький; у них в одной комнате и плита, и спят они. Мягкой мебели совсем нет, ни дивана, ни кресла, только длинная белая скамейка и два белых табурета. Больная девочка лежала на кровати, под головой у неё была подушка с пестрой ситцевой наволочкой, твердая такая; девочка была прикрыта теплым одеяльцем, которое мы с мамочкой сработали, a сверх него, тоже головой на подушке, лежала моя Зина, и девочка крепко обняла ее своей пухлой, точно восковой рукой. Она нам что-то говорила, но мы не расслышали; тогда молочница попросила нас ближе подойти, потому что девочка хочет нас благодарить: «Так уж она вчера тешилась вашими гостинцами, особливо куклой, все ее около себя и держит. И то сказать, ведь сроду такой игрушки и не видывала».

Когда мы подошли, больная стала нас благодарить, но голосок её был такой слабый, что почти ничего слышно не было. Потом она с трудом подняла руку; взяла мою и стала целовать. Мне так ее жалко стало, что я не выдержала и заплакала. A как у неё страшно в груди хрипит и точно переливается что-то! Господи, какой ужас умирать! Неужели и со мной так будет?

После завтрака я не занималась, потому что у меня голова разболелась, и мамочка пустила меня в сад. Пошли мы с Ральфом.

Какой Ральф потешный: он почему-то терпеть не может нашу кухарку; как только она появится в комнатах, или подойдет за чем-нибудь к буфету, сейчас ворчит на нее и лает. A между тем она ему всякое утро приносит и сама дает сырое мясо. Когда она войдет, он уже знает, что у неё мясо, — не лает, только тихонько рычит; пока она его по кусочкам кормит — молчит, но как только все съедено, сейчас же облает ее, особенно, если ей еще вздумается с ним разговаривать, так и заливается лает, a когда она уходит, так за нею и идет и в самые пятки лает; она уж и дверь закроет, a он все еще тявкает.

Выйдя из дому, я пошла прямо к забору; на этот раз дети оказались там, слышны были разговоры и стук молотков. Я сейчас же взобралась на беседку и принялась смотреть; но Ральф не Зина, его в беседку на три дня на скамейку не положишь; он стал лаять и царапаться. Тогда я сошла вниз, взяла его на руки и вместе с ним полезла опять; право, это совсем не так легко, но все-таки добрались благополучно; я села и взяла его на колени.

Там опять играли в крокет, но детей было еще больше; кроме тех шести был еще какой-то мальчик, штатский, без формы, лет двенадцати, с круглыми глазами и лицом такого цвета, как пеклеванный хлеб бывает, и еще две маленьких девочки, одна лет восьми, другая лет шести, ровно одетые. Они, видно, уже кончали партию, потому что скоро перестали играть; и опять выиграл Ваня, но младший «рыжик» его не бил, потому что был в одной партии с ним. Они побросали молотки и побежали на гигантские шаги, которые совсем близко от того места, где я сидела.

Пока они катали шары, Ральф сидел, наставив свои торчки-уши, и следил за шарами, даже голову вытягивал и рвался в ту сторону, и я его должна была крепко держать, чтобы он не шлепнулся через забор; но когда они все стали подлетать на «гигантах», он так испугался, что отчаянно залаял. Сначала дети не заметили, но нужно было быть совершенно глухим, как папин старый дядя, чтобы не услышать такого лая, да и тот бы верно услышал.

— Смотрите! — закричала самая маленькая девочка, — вот на заборе девочка с волком!

Все повернулись, остановились и смотрят на нас.

— A правда, волк, — сказал кто-то еще. Две младшие девочки заревели и улепетнули.

Милый, бедный Ральфик, его за волка приняли! правда, что он похож, и порода то эта называется «Wolfspitz». Ваня и мальчик с пеклеванным лицом стали смеяться.

— Ведь это же собака, да еще какая красивая! Это ваша собака? — спросил он меня.

Глупый вопрос: конечно моя, раз я с ней сижу. Но я это только подумала, a сказала просто: «Да моя».

— Что ж вы там с ним на верхушке делаете? — опять спросил он.

— A вот смотрю, как вы играете, a то я одна, и мне ужасно скучно.

— Так идите с нами тоже играть, — послышалось несколько голосов.

Ужасно мне хотелось спрыгнуть к ним вниз, но я вспомнила, что мамочка никуда не позволила мне выходить из сада. Я это им и сказала; они спросили, почему; я им объяснила, как тогда все глупо вышло с этой ловлей раков; что же перед ними стесняться? Наверно и с ними такие штуки случались. Они все очень смеялись, a потом пеклеванный мальчик сказал: «Вы все-таки молодец, не трусишка; это хорошо»!

А старшая девочка, эта хорошенькая, и говорит:

— Да ведь ваша мамаша велела вам только в саду быть, a не на улице, и не на реке; так ведь и мы в саду, a не все ли равно по какую сторону забора?

И в самом деле, как это мне самой в голову не пришло? A она, — сразу видно, — умная девочка! Я сейчас же согласилась, не знала только, как мне слезть и что сделать с Ральфом. Тогда гимназист и реалист принесли откуда-то лестницу и приставили ее. Реалист (его зовут Сережа) влез на нее и взял Ральфа, a потом и я спустилась. Мы сейчас же перезнакомились и все вместе побежали на «гиганты». Потом я попросила покачаться на больших качелх. Перешли мы туда. Я и большая хорошенькая девочка (Женя) стали на концы, лицом к нам, тоже стоя, стал Сережа и пеклеванный мальчик (Митя), a остальные уселись на доску. Вот весело было! Мы так высоко качались, что у качели даже веревки сгибались. Меня все очень хвалили, что я такая храбрая, особенно мальчики.

Бедный Ральфик ужасно беспокоился все время и сам не знал, что делать, но мы на него не обращали внимания, и он, в конце концов, лег и стал грызть угол крокетного ящика.

Верно я слишком долго качалась, или просто отвыкла, но меня ужасно тошнить стало. Я им этого не сказала — еще насмехаться будут, — a объявила, что поздно, дома меня хватятся. Мы распрощались до завтра. К обеду я ничего есть не могла; так меня тошнило, мамочка говорила, что я страшно бледная и спрашивала, что со мной. Я сказала «голова болит», но больше ничего.

После обеда… Фу!.. После обеда со мной такое неприятное приключилось… Вечером мне стало легче, но я рано легла спать.

Новые друзья. — Смерть девочки. — Мой сон

Давно ничего не записывала, и сегодня только потому пишу, что принимала теплую ванну, a на дворе холодно, и ветер большой, мамочка меня и не выпустила в сад. Со своими соседями я теперь хорошо познакомилась и все про них знаю. Двух рыжиков и их брата-гимназиста фамилия Коршуновы; это их собственная дача, что рядом с нами. Старшую девочку зовут Оля, младшую — Лена, брата — Ваня. Девочки эти обе ужасные злючки, вечно придираются ко всем и ссорятся, но зато они очень весело умеют играть, и таких качелей, как у них, здесь ни у кого нет.

Красивую девочку, как я уже говорила, зовут Женя, её младшую сестру восьми лет — Лида, a её брата-реалиста — Сережа. Фамилия их Рутыгины, у них тоже своя дача в два этажа и наверху чудная башенка с балкончиком, откуда далеко-далеко все видно.

Мальчика с пеклеванным лицом зовут Митя, фамилия его Брик. Он здесь летом гостит у старушки-тетки Екатерины Карловны, которая дает уроки музыки, a отец его имеет в Киеве табачную фабрику; зимой он у отца живет. Уж не от табаку ли он и серый такой? Верно, он ему в кожу так забился, что и отмыть нельзя. Впрочем — едва ли: нашей кухарки муж сторожем на табачной фабрике, a он такой красный, что просто прелесть, я его сколько раз видела. Ничего, что Митя серый, он очень хороший мальчик, я его и Женю больше всех люблю.

Те две маленькие девочки, которые Ральфа за волка приняли, — Маня и Оля Орловы; они ужасно глупенькие, вечно ревут, a старшая такая противная шепелявка. Мы (большие) с ними, впрочем, никогда и не играем, это Лида только с ними возится, a на что нам такие карапузы?

Теперь уж не нужно больше перелезать через беседку и через забор — мамочка позволила мне ходить играть в сад и к Коршуновым, и к Рутыгиным, но взяла с меня слово, что на лодке я больше никаких путешествий совершать не буду. Я дала слово, и конечно, сдержу. Да теперь трудно и не сдержать, потому что после моей прогулки на Круглый остров папа приказал все лодки вытащить на берег; так они там и лежат вверх тормашками.

Мы очень весело всегда играем, только за крокетом происходят постоянные ссоры, — но без этого нельзя: какая же интересная игра обходится без споров? Больше всех скандалит рыжая Ленка; она один раз так Женю за руку укусила, что у той кровь пошла, a другой раз Сереже шар прямо в ногу пустила, — ужасная злючка! Что-то они теперь делают? Я их давно не видела.

Мамочка опять ходила навещать маленькую молочницу, и я упросила взять и меня с собой. Входим в сени, там много-много баб, a сама молочница им что-то рассказывает и плачет-плачет. Оказалось, что сегодня рано утром девочка умерла.

Мы вошли в комнату. Посередине стоял стол, покрытый белой простыней, a на нем лежала девочка в белом чепчике, в длинной белой рубашке с рукавами и в белых чулках, a за её головой стоял столик, на котором горели прилепленные к нему три восковые свечки.

Мамочка перекрестилась и встала на колени; я тоже. Мамочка начала молиться, но я только крестилась, a молиться не могла. Я совсем не знала, чего у Бога просить; первый раз я видела мертвого; что ему может быть нужно? Обыкновенно, когда молишься за живых, или за себя, просишь здоровья, помощи, хлеба насущного, не грешить, — но ведь ей всего этого не надо; грехов у неё нет, ведь ей еще не кончилось семь лет. Я просто смотрела на нее и думала: она уже теперь у Бога, она ангел; но неужели и там на небе у неё будут такое некрасивое желтое лицо! Верно Бог ей другое лицо сделает и большие белые крылья. Потом я взглянула на её ноги: в белых чулках они казались такими толстыми, a самый низ ноги (ступня кажется) точно подушки. Мне так захотелось пощупать их, но никак нельзя было.

Помолившись, мамочка встала и заговорила с молочницей, я же тогда подошла к столу и взяла девочку двумя пальцами за середину ступни, но сейчас же отняла руку и едва удержалась, чтобы не крикнуть. Я до сих пор помню, как мне вдруг страшно сделалось.

Ночью я тоже плохо спала. Снилось мне, что мамочка послала меня нарвать цветов, украсить гробик девочки. Вот иду я по большому-большому полю, и там столько васильков и такие красивые, большие, и синие, и розовые, и лиловые. Я тороплюсь, рву их, у меня уже большой букет в руках. Вдруг вижу я, недалеко точно сноп больших белых васильков, больших и пушистых, как маленькие розы. Я бегу туда, хочу их сорвать, вдруг вижу, между этими цветами стоит маленькая молочница, и глаза у неё широко раскрыты.

«Не тронь цветов, — говорит она: — это сам Боженька меня пока похоронил здесь. Ах, зачем, зачем ты не хотела молиться за меня! Ничего, что мне шесть лет, но моя душа без молитвы не может подняться на небо и мне тяжело, так страшно тяжело»! Она так горько плакала, так рыдала. «Молись, молись»!.. — говорила она.

Я упала на колени и тоже стала молиться и плакать; что-то давило меня в груди, и мне сделалось так холодно-холодно и так страшно, что я громко вскрикнула и от собственного крика проснулась. Мамочка подошла ко мне, но я все еще всхлипывала и дрожала. Мне дали каких-то капель и уж больше не тушили свечки. Наконец я успокоилась и заснула.

Мои успехи. — Поездка в Америку. — Пираты

Это время я с мамочкой гораздо меньше занимаюсь, потому что курс мы с ней весь прошли, только повторяем все. Уроков мне теперь больше не задают: что ж учить, коли все знаю? Диктовки мои совсем приличные стали, и «десть», и «одиннадцать» и даже «двенадцать» за них перепадает. Мамочка говорит, что она больше за меня не боится — не провалюсь. A стихами моими так она просто гордится. Право, я их очень хорошо декламирую, это все говорят; я очень люблю стихи и учить мне их совсем легко.

Вчера похоронили маленькую молочницу, но мамочка мне на похороны не позволила пойти, говорит, что я ночью опять кричать и плакать буду. A мне так хотелось посмотреть, как хоронят, ведь я никогда не видела.

Бедная моя Зина, вот ей не везет в жизни: одна мать не любила и из дому отдала, a другая хоть и очень любила, но зато умерла. Что ж с ней дальше будет?

Мы теперь выдумали очень веселую игру и уже несколько дней в нее играем: будто мы едем в Америку на пароходе (пароход это большие качели.) собой мы набрали всякого багажу и съестных припасов, нельзя же налегке пуститься в такую длинную дорогу. Когда пароход отходит от пристани, качели чуть движутся, и кочегар (Сережа) чуть слышно делает: «чух-чух, чух-чух»; потом пароход идет шибче и шибче и, наконец, полным ходом, т. е. веревки качели начинают немного сгибаться. Теперь я привыкла, и меня больше не тошнит. Здесь я еду сидя, потому что не может же дама быть кочегаром или капитаном парохода. Перед станциями пароход сбавляет ход и наконец останавливается; потом опять едем дальше.

Часто случаются у нас несчастья: вдруг кто-нибудь из пассажиров роняет что-нибудь в море; тогда на первой же остановке мы идем как будто в город и покупаем такую самую вещь. Но однажды случилось ужасное происшествие: я уронила в море своего ребенка Лили; ведь ребенка не купишь — по крайней мере я не знаю, где это можно сделать. Тогда один храбрый пассажир (Митя) с опасностью жизни бросился в бурное море и спас мою дочь. Он чуть не погиб от страшного морского чудища (Ральфа), которое, когда он барахтался и нырял в волнах, схватило его за панталоны и стало трепать во все стороны.

После этого ужасного случая мы все почувствовали, что страшно голодны, и с аппетитом начали уплетать пирог с капустой, который захватила с собой перед дорогой Женя Рутыгина. Вот странно, ведь я вообще терпеть не могу пирога с капустой, никогда его дома не ем, a здесь он казался таким вкусным. Это верно от морского воздуха, a потом, когда видишь, как другие за обе щеки едят и им что-нибудь нравится, самому вкусным кажется; a уж и нас ели с аппетитом.

Нам немного надоело представлять все одно и то же, и тогда Ваня выдумал очень интересную вещь; мальчики будут морские разбойники и сделают нападение на наш корабль. Мы, конечно, согласились, остановили пароход и спустили с него наших пассажиров, как будто они уже доехали, a потом они стали пиратами. Начинается буря: для этого мы качели раскачиваем не в длину, a толкаем ее в бок. Вдруг со всех сторон раздается стрельба и подплывает много-много пиратов. Они останавливают наш пароход и кричат, что убьют нас. Мы бросаемся на колени (я по ошибке на колени в море стала), умоляем пощадить, предлагаем им все наши богатства и сокровища, но они не согласны, не хотят нас и слушать. Наконец, один говорит, что пощадит нас, но мы должны согласиться выйти за них замуж. Быть женами разбойников? Ни за что!.. лучше умереть! — и мы все бросаемся в море…

Это ничего, мы все-таки дальше поедем, только будем иначе называться. Чудо, как весело было!

Мамочка сказала, что было письмо от тети Лидуши, где она пишет, что свадьба будет не осенью, a раньше, и просит непременно меня с мамочкой приехать; вот это настоящий праздник будет! Бегу порасспросить все подробнее.