— Он вообще не по этому делу, — говорит Пабло.

— Ты, кстати, в курсе, — спрашивает Элинор племянника, — что две дамы ждут во дворе, в машине, которая доставила к нам гостя?

Листер кидает взгляд на окно, однако же идет к стенному шкафу. Осторожно, одну за другой вытаскивает бутылки-банки со всяческими заготовками: джин на тмине, ананас в анисовке, вишню в коньяке, джемы всех сортов; одни явно закатаны по-домашнему, другие, судя по формам и наклейкам, прибыли аж из магазина Фортнума и Мэйсона в Лондоне, от Джорджа в Нью-Йорке. Все это Листер бережно сгружает на буфет с помощью Элинор, тогда как остальные за ними наблюдают в траурном, очевидно, приличном случаю, молчании. Листер снимает высвобожденную полку. В стене за шкафом — сейф, и Листер медленно, торжественно открывает замок, но дверцу пока не трогает. Он требует самопишущее перо и в ожидании, когда Адриан, подручный повара, его доставит, вынимает из внутреннего кармана конверт и на глазах у всех пересчитывает банкноты.

— Мелочевка, — замечает он, — в сравнении с тем, что еще будет или уже было, — это смотря по тому, придерживаться ли философии временного или вечного. В сущности, они уже умерли, несмотря на тот банальный факт, что некоему событию этой ночи еще дано свершиться.

— Листер сегодня в ударе, — говорит Кловис. Он бросил свой контракт и присоединился к остальным. Меж тем Адриан вернулся и протягивает Листеру обыкновенную шариковую ручку.

Наверху хлопают ставни.

— Сегодня сильный ветер, — говорит Листер. — Боюсь, мы не услышим выстрелов.

Он берет ручку, помечает на конверте сумму, ставит дату. Затем широко распахивает сейф, аккуратно заполненный конвертами и ящичками — металлическими, кожаными. Помещает новый пакет среди прочих, запирает сейф, водружает на место полку и, с помощью Элинор и Элоиз, в прежнем порядке расставляет банки и бутылки. Спрыгивает со стула, передает стул Адриану, а сам идет к окну.

— Да, — он говорит, — две дамочки ждут-пождут в машине. Спокойной ночи, дамочки. Спокойной ночи, милые, милые дамочки.

— А чего они вбок свернули, ждали бы себе на въезде, а? — спрашивает Элоиз.

— Ответ таков: они свое место знают, — толкует Листер. — У них достало смелости проводить своего родственника по его делу, но в распоследнюю минутку им недостало вкуса, который только и мог бы его спасти. Приедет барон, их не увидит, не спросит. И так же точно баронесса. И толку никакого от всех от их мильонов.

— Да на одно на то, что тут напихано, — Элоиз не может отвести глаз от запертого стенного шкафа, скрывающего сейф с сокровищами, — мы бы запросто отель «Монтрё Палас» купили.

— На кой он нужен, твой «Монтрё Палас»? — говорит Адриан.

— Губа не дура. — Пабло, мальчик на побегушках, охлопывает ее живот.

— Ой, как брыкается, — вздыхает Элоиз.

— Как странно, — говорит Листер, — тяга к смерти жажде жизни сродна! Как непреложно обуянность жизнью толкает на самоубийство! Поистине, уж лучше быть полубесчувственным и полусонным. Блаженнейшее состояние.

— Клопштоки были обуяны сексом, что она, что он, — подтверждает Элинор. Она накрывает длинный стол в людской.

— О сексе мы молчим, — говорит Листер. — Не то мы умалим, принизим их образ действий. В их случае секс не что иное, как передозировка жизни. Вот от чего они умрут или, строго рассуждая, уже умерли. Здесь, собственно, мы имеем дело как бы со спонтанным самовозгоранием. Секс мы убираем, как Генри Джеймс, английский американец, который все путешествовал.

— Они умирают от насилия, — говорит Кловис; он перенес на буфетную стойку свой контракт и документы, которые столь неотрывно изучал последние три четверти часа. Теперь он сидит ко всем спиной, поглядывая через плечо. — Точней сказать, от насилия они вот-вот умрут.

— Кловис, — просит Элинор, — может, вы бы в духовку глянули, а?

— А мой помощник где? — ворчит Кловис.

— Адриан пошел в сторожку, — объясняет Элинор, — занять парочку яиц. Он, на чердаке, еще не ужинал.

— Во всем доме яиц не оказалось? — ворчит Кловис.

— Сегодня пришлось обделывать бездну разных дел, — говорит Элинор, расставляя вдоль стола крошечные серебряные солонки, тщательно на глаз отмеряя расстояние. — До покупок руки не дошли.

— Все развалилось, все пришло в упадок, — говорит Листер, — когда пришла пора. Прежде дом был налажен, как Солнечная система.

— Сами себе обед поганый стряпайте. — И Кловис снова утыкается носом в свой контракт.

— А вы-то чего ж, не будете? — оживляется Элоиз. — Тогда я вашу долю скушаю. Я лопаю за двоих.

Кловис стучит кулаком, бросает перо, идет через всю кухню к белой сложно-затейливой плите, изучает регулятор температуры, поворачивает диск, открывает дверцу духовки и, заглянув вовнутрь, щелкает пальцами свободной руки. Элоиз, подбежав, вкладывает в эту руку тряпку и половник. Вооружась тряпкой, Кловис слегка выдвигает кастрюлю. Поддевает крышку черенком половника, заглядывает, внюхивается, снова прикрывает крышку, заталкивает кастрюлю обратно и прикрывает дверцу. Снова вертит диск регулятора. Потом черенком половника поддевает крышки двух бурлящих на плите горшков. В каждый заглядывает, снова прикрывает.

— Кастрюля пятнадцать минут еще потомится. Через семь минут сдвинете горшки. Сядем в полвосьмого, если повезет и те не вздумают до своей смерти отобедать.

— Не станут они питаться, — говорит Листер. — Мы мирно-спокойно пообедаем, покуда они будут делать свое дело.

Откуда-то издалека, из-под самой крыши, слышен вой и грохот.

— Я бы лично выпил водки с тоником. — Кловис через всю громадную кухню идет к своим бумагам, оставленным на стойке.

— Прелестно. — Листер всех обводит взглядом. — Что кому еще угодно заказать?

— Я ничего не буду. Я обойдусь морковным соком. Шерри мне сегодня в горло не полезет, даже подумать тошно, — говорит Элинор.

— Нервы-нервы, — вздыхает Листер и направляется уже прочь из кухни, но тут звонит внутренний телефон.

— Листер слушает. — Он недолго слушает, пока телефон трещит и крякает на всю комнату. — Очень хорошо, — говорит он в трубку, прежде чем ее повесить. — Барон, — он говорит, — прибыл.

Пока швейцар закрывает за ней ворота, большая машина барона отъезжает от сторожки. И, слегка вильнув, пропускает идущего по въезду Адриана.

Швейцар возвращается в сторожку. Его жена в холодной прихожей как раз вешает трубку внутреннего телефона.

— Листер разговаривает, ну как всегда, — говорит она мужу.

— А как он, по-твоему, должен разговаривать? И охота тебе, ей-богу?

— Но чтобы так, совершенно обыкновенным тоном! — шепчет она. — Ох, мне страшно!

— Ничего не будет, миленькая, — вдруг он крепко ее сжимает. — Ничего, ничего не будет.

— Нет, я просто в воздухе чую, это как электричество, — шепчет она. Он берет ее за руку, тащит в теплую комнату. Она маленькая, совсем юная. Хотя вид ее не вызывает подобных опасений, она говорит: — Я, кажется, с ума схожу.

— Клара! — почти кричит швейцар. — Клара!

Она говорит:

— Ночью я видела ужасный сон.

Сесил Клопшток, барон, — у себя на пороге, осунувшийся, дряблый. Дверь открыта, подле нее стоит Листер.

— Баронесса? — спрашивает барон, рассеянно роняя на руки Листеру свое пальто.

— Нет, сэр, баронессы нет еще. Мистер Пассера ожидает.

— Давно?

— С половины седьмого, приблизительно, сэр.

— Был с ним кто-нибудь?

— Две женщины, в машине, ждут снаружи.

— Подождут, — говорит барон, по белым и черным плиткам направляясь к библиотеке. Мешкает, собирается повернуть, потом говорит: — Там помоюсь, — разумея, очевидно, душ при библиотеке.

— Я счел за благо, — говорит Листер, входя в людскую, — сообщить ему про тех двух особ, которые ждут снаружи, по его лицу угадав, что он и сам их видел. «Был кто-нибудь с мистером Пассера?» — спрашивает, а сам в глаза заглядывает. «Да, сэр, — говорю, — две женщины, ждут в машине». И зачем понадобилось задавать мне этот излишний, праздный вопрос, ума не приложу.

— Это он вас пытал, — говорит Адриан, взбивая в мисочке яйца.

— Я, собственно, и сам так решил, — говорит Листер. — И я задет. Я открыл дверь библиотеки. Пассера встал. Барон говорит: «Добрый вечер, Виктор», Пассера отвечает: «Добрый вечер». После чего, поскольку услуги мои не требовались, я почтительно ретировался. Sic transit gloria mundi[3].

— Посидят, выпьют, — говорит Пабло. Он навел красоту и теперь издали любуется своими волосами в овальном зеркале. Так и сяк поворачивает голову, и волосы темно поблескивают.

— Льда не требовал? — спрашивает Элинор. — Вечно льда им не хватает.

— Льда у них в баре предостаточно, — говорит Листер. — Я сам положил, и под вечер еще поставил намораживать, я, лично, пока вы тут все были заняты собственными делами и названивали по телефону. Льда у них предостаточно. Им не хватает только баронессы.

— А-а, приедет она, будьте спокойны. — Кловис, встряхивая, тщательно уравнивает края в стопке своих бумаг.

— И где ее только носит. — Элоиз плюхается в пухлое, обитое кретоном кресло. — Уж хочется покушать тихо-спокойно.

Адриан приготовил поднос: поставил на него блюдо с омлетом, тарелочку с намасленными тостами, чашку на блюдце и серебряный термос с каким-то питьем. Элинор, оторвавшись от сервировки стола, рассеянно кладет на поднос нож, вилку, ложку; потом накрывает серебряными крышками тосты и омлет.

— Ты что? — Адриан сгребает с подноса нож и вилку. — Совсем уже?

— Ой, забыла. Весь день такое состояние. — Элинор заменяет нож и вилку большой ложкой.

Листер подходит к внутреннему телефону, снимает трубку, жмет кнопку. Телефон жужжит.

— Ужин направляется к нему, на чердак, — говорит Листер. — Ваш воспоследует.

Телефон опять жужжит.

— Мы будем держать вас в курсе, — говорит Листер. — От вас требуется одно: оставаться на месте вплоть до дальнейших наших указаний. — Вешает трубку. — Сестра Бартон дергается, — говорит он. — Этот, на чердаке, разгулялся и, возможно, к ночи еще ухудшится. Тот же случай — интуиция.

Адриан берет поднос, несет к двери, с порога спрашивает:

— Может, сказать сестре Бартон, чтобы доктора вызвала?

— Предоставим это сестре Бартон, — отзывается Листер мрачно, явно занятый другими мыслями. — Пусть уж она сама, как знает.

— Я с ним, на чердаке, тоже, если что, могу управиться, — говорит Элоиз. — Я всегда с ним очень даже хорошо умела.

— Ты бы, девушка, лучше, как поешь, прилегла поспать, — говорит Кловис. — Впереди у тебя важная ночь. Репортеры набегут с самого утра, а то и раньше.

— Это не случится раньше чем, примерно, в шесть утра, — говорит Элоиз. — Они как начнут ругаться, так всю ночь и не уймутся. У меня интуиция, вот и мистер Листер говорит, и...

— Только, что касается твоего положения, исключительно, — уточняет Листер. — В прочее время интуиция твоя равна нулю. В прочее время ты пень пнем. Просто, в твоем положении Ид[4] стремится одолеть Эго.

— Меня надо баловать. — Элоиз жмурится. — Почему мне винограду не дают?

— Дали бы ей винограду, — говорит Пабло.

— Только не перед обедом, — говорит Кловис.

— Клара! — кричит швейцар Тео. — Клара!

— Я умираю просто — такое желание спросить, что у них там творится в доме, — говорит она.

— Иди, иди сюда. Ну иди же, миленькая. — И он тащит ее в комнату, где огонь пылает за каминной решеткой. — Такое желание. — Он говорит.

— Тео! — говорит она.

— Вечно ты со своими кошмарами. — Тео говорит. Он прикрывает дверь комнаты, садится рядом с женою на диван и рассеянно оглаживает ее бедро, глядя на огонь. — Вечно ты со своими кошмарами.

Клара говорит:

— Нам-то все равно ничего не светит. Мы в Мадриде в «Ритце» лучше жили.

— Ну-ну. Нам и тут неплохо. Мы гораздо лучше тут живем. Листер щедрый. Листер очень-очень щедрый.

Тео берет кочергу, ворошит в камине угли, они вспыхивают, и Клара забрасывает ноги на диван.

— Тео, — она говорит, — я тебе сказала, что Адриан заходил, занял два яйца?

— А еще что, Клара? Что еще?

— Ничего. Просто два яйца.

— Только отвернешься, он тут как тут, — ворчит Тео. — Вот я завтра утром барону на него нажалуюсь. — Подходит к окну, опускает шторы. — И на Кловиса. — Он говорит. — Совсем за ним не смотрит. — Тео возвращается к дивану. Клара кричит:

— Нет, нет, не надо, я передумала! — Она его отпихивает, завязывает пояс отороченного шнурком халата.

— И не надоело тебе, Клара. — Тео говорит. — Да-нет, да-нет. Я бы баронессу мог иметь, была бы охота. В любой момент. В любое время дня и ночи.

— Ох, Тео, это же из-за тебя мне такие ужасы снятся, — шепчет Клара. — И зачем так говорить про баронессу, ведь у нее седые волосы. Постыдился бы.

— У нее, возможно, седые волосы повсюду, — говорит Тео. — Собственно говоря.