И это заставляет меня с полной определенностью, с полной жесткостью задать вопрос: а что, бывает христианство без христианской морали? Без христианского отношения к человеческой жизни и человеческой личности? Без чувства общности с другими христианами — пусть иных конфессий?
И с такой же определенностью отвечу на свой же, сугубо риторический вопрос: НЕТ! Христианство состоит не в том, что люди носят кресты; не в том, что совершаются обряды. Для формального принятия «христианства», без принятия его духа, еще на Вселенских соборах было создано свое название — «ОБРЯДОВЕРИЕ». И было четко оговорено: «обрядоверие» — не христианство!
…Не берусь отстаивать подлинность этой истории, но говорят — примерно в середине XVI столетия отцы-иезуиты проникли в глубь Черной Африки. Их вел старый слух, что где-то южнее Эфиопии, за Великими Болотами, в краю саванн, населенных слонами и зебрами, живет черный народ, предки которого когда-то приняли крещение…
И слух подтвердился! Оказалось — есть такой народ, и этот народ свято хранил наследие предков, окрещенных египетскими миссионерами. Племя дружно плясало вокруг огромных, вкопанных в землю крестов, резало вокруг кур и коз, поливало кресты жертвенной кровью, просило Христа и его «мамми Марию» помочь в истреблении и последующем съедении соседнего племени; обещали за помощь принести в жертву всех пленных, захваченных у соседей…
Себя галла называли христианами; шаманов — священниками; творимое безобразие — литургией.
И я искренне не вижу, чем казаки лучше галла. Галла даже как-то приятнее — по крайней мере они осознавали себя частью христианского мира, не сжигали монастырей, а католических миссионеров встречали как дорогих единоверцев.
В общежитии нормальных людей война мыслится главным образом как акт обороны. Солдат подготавливается к ратному делу для защиты «своих» от внешнего нападения. Это самый благородный из всех оснований, по которым общество соглашается содержать Великого Дармоеда в лице армии и терпит все безобразия и преступления, неизбежно сопровождающие ведение военных действий.
Сами казаки тоже охотно объясняют свой образ жизни необходимостью что-то от кого-то «защищать». Но их объяснения — неубедительны.
Отродясь никого и ни от чего они не защищали. Более того — они не стремятся завоевывать какие-то земли. Представим на мгновение, что Сечь завоевала некую территорию…
Ну, и как будет она этой территорией управлять? На сходке буйного сброда? Силами выбранных лиц, порой боящихся собственных «избирателей», как давешний кошевой атаман: «Кошевой хотел было говорить, но зная, что разъярившаяся вольная толпа может за это прибить насмерть, что всегда почти бывает в подобных случаях…» [30. С. 251].
Стяжание богатств тоже не есть цель казаков. Для них вовсе не является престижным или социально значимым разбогатеть на войне. Наоборот — престижным является как раз расточение богатств… Хороший и «правильный» человек для них определяется, среди всего прочего, и способностью «презирать» добычу, и быстро спускать ее в грандиозных попойках.
В описаниях Н. В. Гоголя Сечь предстает сборищем людей, которые и не хотят обеспечить безопасность мирного труда — они его презирают — или жизни своего общества (они выпали из него).
Но они и не стремятся ни к захвату новых земель, ни к приобретению богатств.
В сущности, они вовсе не хотели бы победить своих врагов… Действительно — а что, если казаки в один ужасный для них момент окажутся «победителями»? Что, если они войдут в Варшаву и в Стамбул и польский король и Высокая Порта подпишутся под договором о безоговорочной капитуляции?
Не говоря ни о чем другом, казаки окажутся тогда в ужасном положении — им окажется не с кем воевать!!! Вот ведь кошмар… Ведь все, что написал Н. В. Гоголь о казаках, свидетельствует: война для них — самоценна.
Это и образ, и самый смысл их жизней. Если войны нет — они ее организуют. Сюжет повести завязывается на том, что, вообще-то, Сечь находится в некоем аномальном для нее состоянии мира со всеми. Никак не хочет пан кошевой организовать такой маленькой славной войны! Никак не хочет понять, что парни уже подросли и пора их бросить в горнило очередного побоища. Эта уверенность, что раз парни подросли, то пора, — сама по себе характерна.
А бравый Тарас Бульба, не в силах стерпеть мира, напаивает огромные толпы казаков, свергает прежнего кошевого. К власти приходит ставленник Тараса и ему подобных и тут же нарушает договоры и с татарами, и с Польшей…
Наши знания о казаках обогащаются еще двумя истинами — воспитание казака заканчивается только войной. Война, соответственно, нужна уже для этого самого воспитания.
И второе — верить казакам нельзя в принципе. Любой «мир» они разорвут с легкостью необычайной, как только это станет для них выгодно или удобно.
Давайте назовем вещи своими именами — казаки у Н. В. Гоголя — это просто-напросто сброд. Подонки общества, которые либо оказались не способны к производительному труду и семейной жизни, либо предпочли им… ну, скажем так, походно-полевой образ жизни, очень близкий к уголовному.
Образ жизни, при котором необходимое для жизни не зарабатывают и не создают, а воруют или отнимают.
Собственно говоря, история знает немало сообществ полууголовного или прямоуголовного типа. В разные эпохи и в разных культурно-исторических условиях возникали сообщества скандинавских викингов, испано-португальских «конкистадоров», новгородских «ушкуйников», латиноамериканских «бандейрос», итальянских «кондотьеров», англо-франко-голландских «джентльменов удачи».
При всем разнообразии их объединяет одно — в эти сообщества собираются люди, не способные или не склонные к производительному труду. Люди, вырванные силой, а чаще — сбежавшие от всего, что составляет стержень нормальной человеческой судьбы.
Всякое сообщество объединяет людей с особым типом сознания. А костяк всякого сообщества составляют самые яркие носители этого «типа». Люди, чьи психофизиологические качества идеально предназначены для образа жизни и деятельности этого сообщества.
Ядро академической системы составят наиболее яркие ученые. Ядро профессиональной армии — самые приспособленные для образа жизни и для карьеры кадрового офицера.
Ядро казаков по неизбежности составят люди, в наибольшей степени выпадающие из нормального образа жизни. Те, которым не нравится созидание. Которым не хочется, не интересно «построить дом, вырастить сына, возделать поле». Которые равнодушны даже к сексу: им больше нравится сжигать женщин живьем, чем иметь от них детей. Не радует семейная жизнь. Которым даже собственные сыновья нужны только для того, чтобы бросить их в топку никогда не кончающейся бойни — самодостаточной и самоценной.
Солдат идет в бой, защищая нормальную человеческую жизнь и будучи сам ее частью. Именно это придает высокий смысл его судьбе. В самоотдаче во имя продолжения своей истории — смысл солдатского подвига. Нет большей награды солдату, чем знать — за его спиной продолжают колоситься поля, матери кормят детей, а деды по вечерам собираются на завалинке, вспоминая минувшие дни.
Вероятно, таковы и польские (скорее всего и магометанские) солдаты. Но судя по всему, что написал о них Николай Васильевич, казаки — люди особого психического склада. Даже особого физиологического склада, отличные от нормальных людей не меньше, чем евнухи или педерасты.
Это те, кто не обрадуется первым всходам. Не постоит, размышляя, пока гаснет августовский закат. Не умилится матери, кормящей грудью. Не задержится специально, не остановится, чтобы посмотреть, как утка учит утят нырять или как жеребенок играет с мамой. Все это для него — «бабство», глупость, признак неполноценности и всяческие «вытребеньки».
Выброс адреналина в кровь, приятное возбуждение, какие-то чувственные переживания возникают у них при виде багрового зарева на горизонте, перечеркнувших небо клочьев черного дыма, от гула скачущей конницы, буханья ружей, страшного крика гибнущих в огне людей; от зрелища умерших с голоду, луж крови, зарезанных и застреленных. И они умеют организовывать для себя эти сладостные впечатления.
…Как герой повести Тарас Бульба…Как его удачный старший сын, достойный наследник и продолжатель.
Аналогия Сечи проста и возникает совершенно ненавязчиво — Двор чудес Виктора Гюго в Париже. Двор отбросов в Лондоне Марка Твена. А точнее всего — континентальный вариант «острова Тортуга», прибежища карибских пиратов.
Стоит сделать это предположение — и многое становится понятно. Например, совершенно уголовные нравы этой самой Сечи…
Ведь в мирное время казаки не заняты абсолютно ничем. Они даже не готовятся к новым битвам.
Их быт вне войны — дикие танцы и столь же дикое пьянство, «бешеное разгулье веселости» — «признак широкого размета душевной воли» [30. С. 246].
Даже под стенами Дубно, как только несколько дней не было «дела», казаки ухитрились перепиться, и их перебили и похватали сонных.
Но тут же, на сходке, найдено и оправдание: «Как же может статься, чтобы на безделье не напился человек? Греха тут нет. А мы вот лучше покажем им, что такое нападать на безвинных людей» [30. С. 282].
По-видимому, в представлении казаков «безвинные» — это как раз те, кто насаживал на пики младенцев и отрезал груди у женщин?
Но отмечу — они действительно не представляют себе, что такое дисциплина, планирование, последовательное выполнение намеченного и т. д. Казаки способны только на бешеный натиск, на импульс. Они способны действовать только на пределе физических и психических сил, и очень недолго. Как только внешнее напряжение спадает, им «не остается ничего другого», как напиться.
Это — яркая черта уголовной антикультуры. Так же характерно и вполне антикультурное отвращение к производительному труду, и садистское отношение к женщинам. Положение в семье матери Остапа и Андрия — вполне в духе эссе В. Шаламова об устрашающей судьбе жен «воров в законе». Там, где супружество не уважается, у женщин возникают другие формы семейной самореализации. А люди, лишенные нормального супружества, нормального отцовства, ищут в отношении к матери единственную общественно допустимую форму эмоциональной жизни. Не случайно же уголовные так любят Есенина, с его душевным раздрызгом, истерической демонстрацией собственной опустошенности… и с культом матери… — постоянно предаваемой, постоянно оставляемой для общества приятелей и шлюх.
«Культ матери при злобном презрении к женщине вообще — вот этическая формула уголовных в женском вопросе», — свидетельствует В. Шаламов [32. С. 490]. У казаков, судя по Гоголю, — тоже.
Любая культура уважает сложное, ставит сложное выше примитивного, стремится учиться и прилагает усилие для достижения результата…
В логике же уголовной антикультуры лежит четкая ориентация на самое простое решение совершенно любого вопроса.
Поэтому даже на войне «брать крепость, карабкаться и подкрадываться, как делают чужеземные, немецкие мастера… и неприлично, и не казацкое дело» [30. С. 283].
Заниматься чем бы то ни было, учиться, читать книги, даже просто-напросто думать — противоречит нормам жизни казаков, которые «считали необходимостью дать образование своим детям, хотя это делалось с тем, чтобы после совершенно позабыть его» [30. С. 237]. Например, писатель Н. В. Гоголь на Сечи совершенно неуместен и даже попросту нелеп.
Или потчевали юношей люмпенскими сентенциями в духе: «То-то, сынку, дурни были латынцы: они и не знали, есть ли на свете горилка» [30. С. 230].
Или даже: «Ну, разом все думки к нечистому!» [30. С. 241]…А сам то он хоть раз думал о чем-нибудь — хоть раз за всю свою короткую, нелепую, до смешного никчемную жизнь?
В той же логике уголовной антикультуры — поразительное однообразие и всех элементов казацкой жизни, и всех членов казацкого сообщества.
Интересно, что Н. В. Гоголь не называет даже имен поляков. Даже такие важные персонажи, как возлюбленная Андрия, ни ее отец и брат… словом, совершенно никто не назван, не выделен.
Но у читателей возникает ощущение разнообразия, многообразия, пышности, движения во всем «польском мире». Разнообразна архитектура Дубно. Разнообразны роды войск, ярки, пышны, индивидуально разнятся одежды. Буквально во всем присутствует Европа (ритуально ненавидимая казаками; вероятно, за «зелен виноград» — других причин ведь нет).
Вот множество казаков Н. В. Гоголь называет по именам и пишет о «подвигах» каждого. Но и сами «сечевики», и их «подвиги» оказываются до скукоты однообразны. Это как у В. Иванова: «А потом многие рыцари поскакали на многих рыцарей и сломали копья, и одни упали, а другие не упали с коней и потом взяли новые копья…» [33. С. 492].
Все их «подвиги» прекрасно укладываются в старый, еще XIX века, злой анекдот: «Встал утром, рэзал… Кофе попил — рэзал; пообедал, водки выпил — опят рэзал. Весь дэнь рэзал и рэзал… Скюшно!»
Вообще надо сказать, что в одном отношении сообщество казаков очень первобытно — им даже не приходит в голову, что человек может действовать не как часть какой-то группы, а индивидуально. Что у него вообще могут быть какие-то свои суждения об окружающем, свои желания, свои планы…
В своем архаическом примитиве они вполне искренне полагают, что человек не может и не должен сам решать, что ему подходит, а что — нет. Не имеет права и не должен определять свой образ жизни и род занятий. Он естественным образом должен жить по правилам, которые определены для него, за него и до него. Определены тем сообществом, в котором он имел неосторожность родиться.
Верность своей группе — краеугольный камень морали первобытного, родоплеменного общества. Гнев и отвращение вызывают любые формы индивидуального сознания, тем более — индивидуального поведения. Тот, кто имеет собственное мнение, тем более собственную жизненную стратегию, — предатель!
Так само родовое общество выбрасывает, изгоняет людей умных, ярких, самостоятельных. Людей, способных на индивидуальные поступки.
В общении Андрия с панночкой ясно видно — у девушки есть представление о культуре ухаживания, об индивидуальной эмоциональной жизни, о каком-то душевном сближении. Сам Андрий с большим трудом, скорее интуитивно, плавает в этих водах. Не зря же бедняга, не в силах выразить своих эмоций, «…вознегодовал на свою казацкую натуру» [30. С. 277].
И обрекается на бегство Андрий, вдруг понимающий, что «Отчизна есть то, чего ищет душа наша, что милее для нее всего» [30. С. 280].
«И погиб казак!» — комментирует Н. В. Гоголь [30. С. 281]. Да, наверное, «казак» и правда погиб. Вопрос, жалеть ли об этом? У каждого, имеющего за спиной хотя бы несколько поколений образованных и культурных предков, есть некто, с кого «началось». Тот, кто «предал» убогую родоплеменную жизнь в общине «своих» и стал руководствоваться совсем иными соображениями и принципами.
Пример? Пожалуйста, причем пример личный.
Мой прадед в 1880-е годы не захотел стать провинциальным купчиком; он хотел учиться в гимназии, потом — в университете… С точки зрения его отца, вполне подобного персонажам А. Островского, он был «предателем». И когда прадед попросту сбежал из дому, прапрадед, его добрый папочка, проклял его — по всем правилам, торжественно, в церкви. Как мог бы сделать Тарас Бульба с Андрием — но даже для этого оказался слишком примитивен. Что поделать! Это ведь умный действует языком. Казак, как видите, способен решать проблемы только кулаком.
Что же касается моего прадеда, Василия Егоровича Сидорова… Да, в нем умер купец, человек «темного царства». Родился русский интеллектуал, в начале века работавший в Великоанадольском лесничестве вместе с великим В. В. Докучаевым. Жалеть ли, что в нем умер тот, кто мог торговать ситцем и «бакалейными товарами»?
Наверное, лишь в той же мере, как об «пропадании казака» в Андрии.
Жаль, что этого пути Андрий не смог пройти. Не успел, сделал только первый шаг.
А вот чего я не вижу в сцене между полячкой, западнорусской девушкой, дочерью дубенского воеводы, и Андрием — так это никакого «совращения» бедняжки Андрия. Никакой подлой игры прожженной красотки. Тем паче — никакой политической игры.
Н. В. Гоголь как раз хорошо показывает откровенно увлеченную девушку, разрывающуюся между долгом и страстью.
Другое дело, что есть в этой девушке вовсе не только женский соблазн… В ней есть многое, чего явно хотел бы Андрий, но что дать казачки вряд ли способны.
Панночка — дочь сложного, индивидуализированного общества, она сама ведет любовные речи, сама пытается решать свою судьбу. Сама, а не как член группы, клана или слоя.
Панночка и достаточно развита, чтобы за ней имело смысл ухаживать; достаточно начитана, чтобы на нее подействовало явление Андрия в роли романтического спасителя; достаточно культурна, чтобы вслух выразить, что Андрий «речами своими разодрал на части мое сердце…»[30. С. 280].
Если учесть, что «будет свадьба сейчас, как только прогонят запорожцев» [30. С. 286], возникает скорее желание по-отечески сказать милой девочке что-то типа: «Не торопись ты, оглянись, не спеши вешаться на шею…»
Можно, конечно, приписать и ей любые гнусности — но ведь в тексте Н. В. Гоголя их нет. Они есть только в грязном воображении составителей учебников литературы.
Невольно возникает мысль: а может быть, казаки — стихийные сатанисты? Им, конечно, очень далеко до мрачных миро- и человеконенавистнических фантазий манихейцев и альбигойцев. Чтобы понять теоретические трактаты, мало краем уха слыхать о Горации. Придется и его, и много другого еще и почитать. Но — отсутствие любви к миру и к людям; постоянное одурманивание себя; анонимный, свально-групповой характер культуры в целом; жажда разрушения; отсутствие любви ни к чему, кроме разрушения и процесса разрушения. Это наводит на размышления! Похоже, что казаки — очень подходящий материал для проповеди патаренов и павликиан. Пожалуй, их счастье, что миссионеры сатаны не посетили их дикого, невыносимо «скюшного» уголовного захолустья.
Но что самое интересное — тенденция миро- и человеконенавистничества у казаков распространяется и на самих себя!
Известно, что в любом сражении больше всего гибнет новобранцев. Иногда первая же атака уносит до 90 % новичков. Солдат, вышедший из первых своих сражений, уже будет жить долго, и 300 сержантов стоят 2000 первогодков.
Казалось бы, одна из самых первых задач любой вообще армии — это обеспечить, так сказать, подготовку кадров. Если не из человеколюбия (хотя воюют-то своими же парнями…), то уже из самых прагматических поползновений.
Но видите ли, «Сечь не любила затруднять себя военными упражнениями и терять время» (??? — терять время ни на что, кроме пьянства? Это так следует понимать? —
Получается, что юноши попросту заманиваются на Сечь; там им быстро прививают определенный взгляд на вещи, так сказать, идеологически обрабатывают. В том числе — их быстро спаивают.
«Скоро оба молодых казака стали на хорошем счету у казаков», — свидетельствует Николай Васильевич [30. С. 249].
…А в первом же сражении большая часть из них погибнет, и это прекрасно известно как раз тем, кто их натаскивает в истинно «казацких» делах.
Предательство? Недоумие? Бог весть… Точно так же принимаются меры, чтобы поменьше казаков выживало бы после ранений — ведь лечатся казаки строго сивухой и порохом. «Если цапнет пуля или царапнет саблей по голове или по чему иному, не давайте большого уважения такому делу» [30. С. 260].
Стоит ли удивляться, что потери казаков всегда несоразмерно велики и что у Тараса, не достигшего и 50, на Сечи не так уж много живых сверстников.
Вообще, складывается впечатление, что Н. В. Гоголь довольно точно описывает некий природный процесс. Описывает сообщество людей, которые, по точному определению И. Г. Шафаревича, «действуют как единое существо» [34. С. 371]. Так действует стая саранчи или легендарные лемминги. Размножившись в благоприятный год, лемминги сбиваются в огромные стаи и движутся… они сами не знают, куда. Изредка им удается найти богатые кормовые угодья и расселиться в них. Несравненно чаще лемминги погибают тысячами и десятками тысяч. Тем более что обезумевшие зверьки движутся по простейшей прямой, независимо от того, что встретится им по пути. Они пытаются переходить реки по дну, бросаются в море, даже в огонь.
Действия казаков поразительно похожи на действия эдаких высокоорганизованных леммингов.
И ведь давно известно: у людей и впрямь есть аналоги поведению леммингов. Любой биологический вид иногда, размножившись чрезмерно, оказывается не в состоянии прокормиться на прежней территории. И тогда начинаются безумные миграции, цель которых — убрать избыточное население. «Лишние» обрекаются на расселение… или на гибель. Второе тоже устраивает популяцию — после ухода и гибели «избыточных» вид может кормиться на прежней территории и жить по-прежнему.
Человек — единственное животное, которое умеет реагировать на кризисы природы и общества, на социоестественные кризисы{1} не только расселением и гибелью.
Человеческое общество способно еще и переходить к более интенсивной жизни — грубо говоря, получать больше от той же самой земли. Поэтому всякое перенаселение ученые так и называют — «относительное перенаселение». На территории современной Скандинавии во времена викингов жил от силы 1 миллион человек — и пищи им не хватало. «Пришлось» посылать ватаги викингов — на добычу или на смерть. «Приходилось» порасселяться по всему миру, спасаясь от нехваток и гибели на родине.
Но, конечно же, в любом обществе возможен выбор — начать работать и жить более интенсивно, научиться получать больше на той же территории. Или пытаться судорожно расселиться за пределы своих земель. Или ввязаться в войну, после которой население уже не будет «избыточным».
По описанию Н. В. Гоголя, казаки — типичные маргиналы, выбрасываемые или уходящие сами из популяции, которой стало не хватать привычной пищи. Их поведение построено на двух мощных, хотя и вряд ли осознаваемых ими программах:
1. На отторжении всего усложненного, интенсивного, многовариантного. Все, что выходит за пределы самых простых дел и понятий, отвергается ими с предельной агрессивностью.
2. На ощущении, что людей в мире слишком много, и их число необходимо поубавить…Но в число «лишних», конечно же, легко попадают и они сами…
От самоуничтожения казаков может спасти только то, к чему они относятся с наибольшим отвращением. Кстати, и запойное пьянство — ведь тоже совсем неплохой способ самоуничтожения. Стоит прекратиться одному способу массового самоубийства, как на смену приходит другой.
Поразительно, но другой певец поляко-казацкой войны, Генрих Сенкевич, тоже описал идущий природный процесс…
Если внимательно читать Сенкевича, особенно «Огнем и мечом», легко заметить у него два интереснейших феномена.
Во-первых, для него запорожцы — чисто природное явление. Правда, Н. В. Гоголь никак не различает казаков, украинцев и русских. А Г. Сенкевич очень видит между ними разницу: «Сечь, занимающая незначительное пространство, не могла прокормить всех своих людей, походы случались не всегда, а степи не давали хлеба казакам — поэтому масса низовцев в мирное время рассыпалась по окрестным селениям. Вся Украина была полна ими, и даже вся Русь! …Почти в каждой деревне стояла в стороне от других хата, в которой жил запорожец» [35. С. 72–73].
Поделиться книгой: