Мир, который По видел вокруг себя, совершая путешествие из Нью-Йорка в Балтимор, все еще хранил свой древний облик, черты которого мало изменились за многие столетия, разделявшие времена Юлия Цезаря и Наполеона. Скорости и ритмы этого мира задавали конная упряжка и водяная мельница, а мысль по-прежнему вращалась вокруг откровений греческих, римских и иудейских мудрецов и поэтов. Редкие пока знамения новой эпохи только начинали проникать в его жизнь. Время от времени белоснежные паруса заволакивали клубы дыма, рвущиеся из топок неповоротливых пароходов, кое-где вырастали фабричные трубы, бросавшие вызов высокомерному господству церковных и дворцовых шпилей; ландшафт то тут, то там пересекали голубые ленты судоходных каналов, а в сельской глуши квакеры в недоумении повторяли услышанное от путепроходцев странное словосочетание «железная дорога». Пройдет немного лет, и деревенскую тишину разорвет скрежет колес и пыхтение первого паровоза, и ликующие фермеры будут бросать в воздух шляпы, приветствуя проносящегося мимо «железного коня». Природе суждено было вскоре пробудиться от безмятежного сна, ибо в городах уже набирала силу промышленность будущего индустриального колосса. Непредвиденные излишки бюджетных средств федеральное казначейство делило между штатами, ассигнуя деньги на «национальное благоустройство». Производство и продажа товаров, ставшие со временем самодовлеющей целью американского общества, уже начали подчинять себе все его интересы. В последний раз По видел во всей полноте картину дышащего спокойствием мира, в котором родился. Через несколько лет в знакомом с детства пейзаже произошли огромные перемены, до неузнаваемости преобразившие окружающее и нарушившие утонченную взаимосвязь вещей, их вечную и мудрую гармонию, которую лишь природе под силу сотворить в столь грандиозной необъятности и которую люди назвали красотой. Процесс этот, происходивший так стремительно и в первых своих бурных проявлениях прямо на глазах у По, не укрылся от его взгляда и нашел отклик в его творчестве. Подобно древним божествам, которых «преобразившая все сущее» и «простершая рассудочности серые крыла» наука изгнала из стихий, где те некогда властвовали, он тоже искал спасения в иных пределах — там, куда звали его мечты и видения, в более цельном мире своей ранней юности, в грезах, навеянных книгами давних времен. Всей душой он стремился к этой недосягаемой области, глядя в прошлое с ностальгической тоской — с той странной печалью, что бросает романтический отсвет на некогда виденные уединенные уголки природы, воспоминания о которых наполняли его сердце мистическим восторгом. Воссоздать их очарование он пытался в «Долине разноцветных трав», «Зачарованном саде», новелле «Поместье Арнгейм». Вместе с желанием «вернуться к минувшему», столь безнадежно неосуществимым, с годами углублялась пропасть между царством его фантазий и окружающей действительностью, усиливалась и обострялась его психологическая несовместимость с реальностью, дисгармония между стремлениями и необходимостью, вызывавшая в нем растущее внутреннее сопротивление. Этот разлом, оставивший по одну сторону действительное, а по другую — воображаемое, следует постоянно иметь в виду, ибо иначе невозможно постичь смысл мучительной дилеммы По — личности, не нашедшей своего места в жизни. Попытки избежать боли или хотя бы облегчить ее, все рискованные уловки, к которым он прибегал, часто таили в себе еще большую опасность, чем сам недуг. Собственно, самые лекарства, что он для себя находил, были, по существу, симптомами прогрессирующей болезни, которую он старался превозмочь. То было странное, с годами все более запутывающееся переплетение причин и следствий, действием которых он был в конце концов извергнут из того мира, где жизнь казалась ему невыносимой пыткой. Развязка явилась трагедией, отголоски которой звучат и поныне.

Через несколько дней после отъезда из Нью-Йорка По прибыл в Балтимор. Тогда это был третий по величине город Соединенных Штатов, и он, подобно многим другим американским городам, в то время как раз вступал в период удивительно бурного развития. Расположенный у впадения в океан реки Потапско, устье которой образует удобную, защищенную холмами гавань, Балтимор уже в ту пору был крупным морским и речным портом. Его широкие улицы украшали многочисленные монументы и внушительные общественные здания, чьи архитектурные совершенства ограничивались в основном великолепными фасадами. Над низкими черными крышами домов возвышались купол городского собора, величественный памятник Джорджу Вашингтону, стройный шпиль церкви св. Павла и круглая, диковинного вида дроболитейная башня.

Тетка По Мария Клемм жила в деловом районе города, где были сосредоточены арматорские конторы и всякого рода торговые заведения, у подножия пологого холма, на склоне которого раскинулись фешенебельные кварталы. Сюда, в гостеприимный дом на Милк-стрит, По возвратился в конце марта 1831 года. Нетрудно представить, с каким безудержным восторгом Вирджиния (ставшая уже совсем большой девочкой) встретила кузена Эдди, который поднялся в комнату, не снимая щеголеватой кадетской шинели; как немного растерянная, однако искренне обрадованная миссис Клемм бросила шитье, чтобы заключить странника в крепкие материнские объятия. Бледный, с ввалившимися щеками Генри приветствовал брата слабым, но сердечным рукопожатием; даже изможденное лицо разбитой параличом бабки По, уже не покидавшей постели, на мгновение озарилось улыбкой. В тот вечер Мадди, как звали в семье миссис Клемм, поставила на стол еще один прибор и налила в кастрюлю с супом еще одну чашку воды, пока Эдгар распаковывал свой нехитрый гардероб и раскладывал по полкам привезенные книги и бумаги. Он снова поселился в мансарде вместе с Генри. Благодаря миссис Клемм у братьев была пища и крыша над головой. Эдгару предстояло прожить так много лет. Дни Генри были сочтены.

Глава четырнадцатая

Весной 1831 года По принялся за поиски постоянной литературной работы. 6 мая он пишет Уильяму Гвинну, владельцу и редактору балтиморской «Федерал газетт», прося предоставить ему должность в редакции еженедельника. Женитьба Джона Аллана, говорит По, совершенно изменила его виды на будущее, и, кроме того, его опекун хочет, чтобы он оставался в Балтиморе. Когда-то между По и Гвинном вышла размолвка по поводу оценки, которую последний дал «Аль-Аарафу». Теперь По приносил извинения и просил редактора отнестись к нему великодушно. Однако Гвинн не счел нужным ответить. По не мог встретиться с ним лично, потому что не покидал своей комнаты из-за «сильного повреждения колена». Следующим шагом было письмо к его другу Нэйтану Бруксу с просьбой предоставить ему пост младшего учителя в школе для мальчиков, которую д-р Брукс недавно открыл в Райстертауне, штат Мэриленд. Однако вакансия оказалась уже занятой. Возможность поступления на службу в качестве преподавателя По постоянно имел в виду во время пребывания в Балтиморе — эта работа давала постоянный доход и какой-то досуг для занятий сочинительством.

Спустя два месяца смерть избавила бедствующее семейство миссис Клемм от тяжелого бремени, каким был для нее совершенно беспомощный Генри По. Он скончался от туберкулеза 1 августа 1831 года; весь июнь и июль Эдгар продолжал заботливо ухаживать за умирающим братом. Как и Джон Китс, не отходивший от постели брата Тома в его предсмертные дни, По наблюдал за неотвратимым угасанием Генри, пораженного тем же страшным недугом. Времени для работы оставалось очень мало, и к тому же все происходящее оказывало на По невыразимо гнетущее воздействие, усугубляемое крайней бедностью.

Генри По не стало, и миссис Клемм, чей собственный сын «мало что собой значил» (говорят, что позднее он ушел из дому и сделался моряком), хорошо понимала, что в доме нужен мужчина — защитник и, поелику возможно, кормилец. Всякий, кто способен зарабатывать деньги игрой в слова, думала она, должен быть гением. К тому же, и это было главное, она питала глубокую привязанность к Эдгару По. Его душа, облик, связывающее их кровное родство были достаточны сами по себе. Однако особой притягательной силой для женщины ее склада обладало то обстоятельство, что По нуждался в помощи. Переступив порог дома миссис Клемм по возвращении из НьюЙорка, он нашел убежище в крепких объятиях этой мужественной, властной и в то же время бесконечно нежной и отзывчивой женщины, из которых, преодолев отчаянное и самоотверженное сопротивление, его смогла вырвать лишь смерть. Последующая женитьба на Вирджинии скрепила отношения, наложившие самый глубокий отпечаток на вторую половину его жизни. Ибо на протяжении остававшихся ему двадцати лет миссис Клемм играла в делах По ту же роль, какая в первые два десятилетия принадлежала Джону Аллану. Впрочем, ни в чем ином этих двух людей сравнить нельзя. Без ясного понимания значительного влияния, оказанного на По Марией Клемм, невозможно составить верного представления о нем самом.

Мария По (Клемм) родилась 17 марта 1790 года и была на пять или шесть лет младше своего брата Дэйвида, отца Эдгара По. Родители ее, «генерал» Дэйвид По и Элизабет Кернс По, жили тогда в Балтиморе. В возрасте 27 лет она вышла замуж за Уильяма Клемма, вдовца с пятью детьми, очень небольшим состоянием и кое-какими видами на будущее. Спустя девять лет, в 1826 году, мистер Клемм умер, оставив жену без средств к существованию и с двумя детьми на руках, родившимися от их брака — восьмилетним Генри и четырехлетней Вирджинией. Немногое оставшееся после него имущество частью отошло детям от первой жены, частью попало в тяжбу. Генри, как уже говорилось, стал каменотесом, но проку от него было мало, ибо он страдал запоями. После его исчезновения место сына для миссис Клемм окончательно занял Эдгар По, который теперь делил кров с самыми близкими из его оставшихся в живых родственников — теткой, бабкой по отцовской линии и двоюродной сестрой. Вирджинии было в ту пору только девять лет, однако спустя всего лишь четыре года она стала женой По.

Летом 1831 года По, по-прежнему помогая ухаживать за братом, попытался хоть как-то облегчить тяжелое положение семьи, приняв участие в устроенном газетой «Филадельфия сэтэрдей курьер» конкурсе на лучший рассказ, за который была назначена премия в 100 долларов. По послал несколько новелл, но награда все же досталась некой Делии С. Бейкон за рассказ «Мученик любви». Старания По, впрочем, не пропали даром, потому что редактор согласился напечатать его «Метценгерштейна», который появился на страницах упомянутой газеты 14 января 1832 года. Это был первый опубликованный По рассказ.

Однако рассказ, напечатанный в январе 1832 года, никак не помог прокормить семью летом 1831-го, и миссис Клемм приходилось отправляться с рыночной корзиной не в торговые ряды, а к родственникам и знакомым. Эта большая плетеная корзина хорошо запомнилась многим из тех, кому не раз доводилось вносить лепту в ее содержимое. В черном вдовьем чепце, дородная, с круглым добродушным лицом, омраченным взывающей к состраданию скорбью, миссис Клемм являлась нежданной, сеявшей замешательство гостьей; в руке у нее была уже описанная корзина, в чистых серых глазах — тревожная мольба, а на устах — печальный рассказ о претерпеваемых ее домочадцами лишениях, который заставил бы разрыдаться даже маску Комедии. Устоять перед ней не мог никто, ибо все, что она говорила, было горькой правдой: Вирджиния ходит в лохмотьях, «милый Эдди» очень болен, старая миссис По стоит одной ногой в могиле (агония ее продолжалась уже пять лет), сама она — бедная вдова, сын Генри снова заглядывает в бутылку, огонь в камине погас, и в доме совсем нечего есть! Что можно было ответить этой осанистой, опрятной, просящей о помощи женщине, которая столь красочно описывала свою нелегкую долю? Слов не находилось — оставалось лишь положить что-нибудь в корзину. Ее темный, ненасытный зев проглатывал детское платьице, цыпленка, несколько картофелин, реп или хлебных караваев и захлопывался в унисон с прощальными благословениями хозяйки. Некоторое время корзина не покидала дома, однако рано или поздно снова наставал ее час. Ибо череде бедствий, в таком изобилии обрушившихся на миссис Клемм, не было конца. К счастью для великого поэта, женщина эта обладала редкостным, изощренным нуждой умением находить прямую дорогу к человеческому сердцу, минуя воздвигнутые умом преграды. Духом она была чемто сродни тем сестрам-черницам, на которых в своем вдовьем трауре походила и видом, что от века скитаются по миру, стучась в каждую дверь, чтобы напомнить благоденствующим о нищих, сиротах и страдальцах, живущих рядом и ждущих подаяния. Как ни противна была эта роль ее врожденному чувству собственного достоинства, играла она ее превосходно, так что сам св. Франциск мог бы гордиться такой ученицей. Ее слова, жесты и жертвенное самоотречение взывали о милосердии к голодной старости, обездоленному детству и беспечному гению. Противостоять ей могли лишь редакторы, но и они делали это со слезами на глазах. Несколько раз ей удалось одолжить денег даже у издателя. Поистине, благотворительность не знает более блистательного триумфа!

Тем не менее даже ее поразительные способности иногда оказывались тщетными. 7 ноября 1831 года Эдгар Аллан По был арестован за неуплату долга, который он «и не помышлял платить». Речь, очевидно, шла о 80 долларах, взятых взаймы при поручительстве По его покойным братом Генри, который был теперь свободен от всех земных обязательств. Эдгар немедленно написал Джону Аллану. Молодому поэту реально угрожала тюрьма. Он чувствовал себя нездоровым и писал, что уже не в состоянии переносить такие суровые тяготы, как раньше. В Балтиморе закон был очень строг к несостоятельным должникам. Неуплата долга в каких-нибудь пять долларов могла повлечь за собой тюремное заключение, и, кроме того, уроженцы других городов не имели спасительного права объявлять себя банкротами. В постскриптуме По добавляет: «Я предпринял все возможные усилия, но напрасно». Письмо было отправлено 18 ноября, однако осталось без ответа. Спустя более двух недель, 5 декабря, миссис Клемм сама пишет Джону Аллану душераздирающее письмо, в котором присоединяется к просьбе По. Стиль и содержание этого послания делают ей честь. Ей каким-то чудом удалось самой собрать 20 долларов, однако этого недостаточно. Она напоминает Аллану, что По больше не к кому обратиться за помощью, и говорит, что, кроме упомянутых 80 долларов, у него нет других долгов, что молодой человек был все это время очень добр к ней и помогал чем только мог. Письмо содержит указание на то, что Джон Аллан «отказался» выручить По, хотя под этим, вероятно, подразумевается лишь его затянувшееся молчание.

Еще через десять дней По в полном отчаянии снова пишет Аллану. Ему казалось, что перед ним уже отверзлись двери темницы. То было одно из самых униженных и умоляющих писем, с которыми По когда-либо обращался к опекуну.

Впрочем, Джон Аллан не был столь бездушен, как можно предположить из письма его воспитанника, хотя то обстоятельство, что косвенным образом в бедах По был повинен и он, давало последнему достаточные основания так думать. Как мы видели, письмо миссис Клемм было послано 5 декабря, а 7-го Джон Аллан написал распоряжение для своего агента в Балтиморе «предпринять необходимое для освобождения Эдгара По и передать ему сумму в 20 долларов, дабы избавить его от дальнейших затруднений», но по какой-то причине забыл отправить письмо адресату и вспомнил о нем лишь 12 января 1832 года. Не на шутку встревоженный столь несвойственным ему небрежением в денежном деле, он пишет на обороте письма По от 15 декабря: «Самому отнести распоряжение на почту». Тем не менее помощь, видимо, подоспела вовремя, ибо достоверно известно, что в тюрьму По не попал.

1832 год представляется самым неясным в жизни Эдгара Аллана По. В его биографии период этот во многих отношениях остается белым пятном. Относящейся к нему переписки не сохранилось, где находился По в течение значительной части года, неизвестно, что создает благодатную почву для всевозможных гипотез. И все же немногие заслуживающие доверия сведения заставляют предположить, что все это время По провел в доме на Милк-стрит и что «Рассказы Фолио клуба» и стихотворение «Колизей», появившиеся в 1833 году в газете «Балтимор сэтэрдей визитэр», были написаны именно там. Другие его прозаические вещи, печатавшиеся в «Филадельфия сэтэрдей курьер» на протяжении 1832 года, были, вероятно, завершены годом раньше.

Главным событием этого периода была романтическая любовь По к некой Мэри Девро, молодой девушке, жившей по соседству с Клеммами. Ее воспоминания были опубликованы лишь сорок лет спустя, и поэтому сейчас трудно точно сказать, к какому именно времени относится описываемый в них эпизод из жизни По. Однако многочисленные свидетельства указывают на то, что некоторые из событий, о которых там идет речь, произошли в 1832 году.

Мансарда, где обитал По, выходила окнами во двор, образуемый несколькими домами по Эссекс-стрит, которые находились в старом городе. По часами просиживал за письменным столом у себя в комнате и однажды, взглянув через двор, почти сплошь завешанный полощущимся на ветру стираным бельем, он заметил в окне дома напротив хорошенькую девушку с золотисто-каштановыми волосами, завитыми по тогдашней моде в крупные, свободно ниспадающие локоны. Она тоже увидела его, и со временем молодые люди, проникшись взаимной симпатией, стали подавать друг другу знаки взмахами платка; к их невинному флирту вскоре присоединилась подруга Мэри Девро, Мэри Ньюмэн. Обе девушки знали, что По был молодым солдатом и поэтом, и сердца их при виде его трепетали не меньше, чем зажатые в руках платочки.

Одним летним вечером, когда Мэри Девро и Мэри Ньюмэн сидели, беседуя на смежных, разделенных лишь балюстрадой верандах их домов по Эссекс-стрит, мимо проходил Эдгар По, направлявшийся к дому миссис Клемм. Увидев девушек, изящный молодой человек остановился и поклонился. О том, что произошло потом, нам лучше всего поведает — быть может, с некоторыми опущениями, — сама Мэри Девро:

«Мистер По пересек улицу и подошел к крыльцу Ньюмэнов. При его приближении я отвернулась, потому что была еще очень молода и застенчива. Он сказал: „Здравствуйте, мисс Ньюмэн“. Она представила его мне, и тут ее зачем-то позвали в дом. По тотчас перепрыгнул через балюстраду и присел рядом со мной. Он сказал, что у меня самые прекрасные волосы, какие ему когда-либо приходилось видеть, именно о таких всегда грезили поэты. С той поры он стал приходить ко мне каждый вечер; так продолжалось около года, и за все это время, вплоть до нашей последней ссоры, он, насколько я знаю, не выпил ни капли вина… Как он был ласков!.. Любовь его была полна страсти… Сблизившись с мистером По, я оказалась в довольно большом отчуждении. Многие из моих подруг боялись его и перестали со мной видеться. Я чаще встречалась тогда с его друзьями. Он презирал невежественных людей и терпеть не мог пустой светской болтовни. …Если он любил, то любил до безумия. Нежный и очень ласковый, он тем не менее отличался вспыльчивым и порывистым нравом и был до крайности ревнив. Чувства его были сильны, и владеть ими он почти не умел. Ему не хватало уравновешенности; ум его был чрезмерно развит. Он насмехался над святынями веры и никогда не ходил в церковь… Он часто говорил о какой-то связанной с ним тайне, проникнуть в которую он был не в силах. Он думал, что рожден для страдания, и от этого жизнь его переполняла горечь. Миссис Клемм тоже туманно упоминала о некой семейной тайне, заключавшей в себе нечто позорное. Однажды По дал мне прочесть письмо от мистера Аллана, в котором тот, имея в виду меня, грозил оставить По без единого гроша, если он женится на такой девушке.

Как-то летом, лунной ночью, мы гуляли на мосту, который находился неподалеку от того места, где я жила. У противоположного конца моста стоял дом священника. Внезапно Эдди взял меня за руку и потянул за собой, говоря: «Идем, Мэри, идем и обвенчаемся теперь же! К чему нам ждать?!» Мы были в тот момент всего лишь в двух кварталах от моего дома. Эдгар продолжал сопровождать меня и вошел в дом вслед за мной. Мы не были официально обручены, но хорошо понимали друг друга. Однако в ту пору обстоятельства его были таковы, что он не мог жениться. Когда мой брат узнал, что у нас часто бывает По, то спросил меня: «Неужели ты собираешься выйти замуж за этого человека, Мэри? Мне легче было бы увидеть тебя в могиле, чем его женой! Он и себя-то не в состоянии прокормить, не говоря уж о тебе!» Я отвечала, будучи столь же романтична, как Эдди, что предпочту разделить черствую корку с ним, чем дворец с кем-нибудь другим. Единственное, что меня в нем отталкивало, это его высокомерие. Он был горд и относился с пренебрежением к моему дяде, чье занятие ему не нравилось. Зато отца моего он любил и часто подолгу с ним беседовал…

Разлучившая нас ссора произошла так: однажды вечером я ждала Эдгара в гостиной, но он все не шел. Наконец, уже около десяти часов, в комнату заглянула моя мать и сказала: «Пойдем, Мэри, пора спать». Окна в гостиной были отворены, и я сидела перед одним из них, склонившись на подоконник и положив голову на руки. Из глаз у меня текли слезы. Эдди появился вскоре после того, как мать вышла, и я сразу заметила, что он пил. Это был первый за весь год случай, когда он притронулся к вину. Найдя парадную дверь запертой, он подошел к окну, подле которого я сидела, и распахнул настежь почти закрытые ставни. Он приподнял мою голову и стал рассказывать, где он был. Ему встретились на мосту какие-то кадеты из Вест-Пойнта, которые оказались его старыми друзьями, и пригласили его в «Барнумс-отель», где все вместе поужинали и выпили шампанского. Он постарался оставить их как можно скорее, чтобы прийти ко мне и все объяснить. Выпив только один бокал, он опьянел. Думаю, что в тот вечер он выпил гораздо больше. Что до рассказов, будто он был отъявленным пьяницей, то я его никогда таким не знала.

Я вышла, открыла дверь и присела рядом с ним на залитом лунным светом крыльце. Спустя короткое время между нами произошла ссора, о причинах которой мне не хотелось бы говорить. В конце концов, я бросилась прочь с крыльца, пробежала вокруг дома и оказалась в комнате, где была мать.

— Мэри, Мэри! Что случилось? — спросила она. По, кинувшись за мной, тоже вошел в комнату. Я была очень испугана, и мать велела мне подняться наверх. Так я и сделала. По сказал:

— Я хочу говорить с вашей дочерью! Если вы не скажете ей немедля спуститься, я сам пойду за ней. У меня есть на это право!

Моя мать была рослой женщиной и, заслонив собой вход на лестницу, сказала:

— Вы не имеете права! Я не позволю вам подняться!

— Нет, имею! — возразил По. — Теперь она жена моя перед небесами.

Мать ответила, что ему лучше идти домой спать, и он ушел…

После ссоры… я перестала видеться и переписываться с мистером По и отсылала его письма назад нераспечатанными. Мать отказала ему от дома. Он прислал мне письмо с Вирджинией. И его я отправила обратно, не вскрывая. Потом он написал снова, и на этот раз я прочла письмо. Обращаясь ко мне официально «мисс Девро», он в саркастических выражениях укорял меня за мое бессердечие и непреклонность. Я показала письмо матери, а та — бабушке, которая в это время гостила у нас. Прочтя письмо, бабушка отнесла его моему дяде Джеймсу. Дядя был так возмущен и оскорблен, что без моего ведома написал мистеру По резкий и язвительный ответ. В это же время мистер По опубликовал в одной балтиморской газете стихотворение из шести или восьми строф, назвав его «К Мэри». Речь в нем шла о ветренности и непостоянстве, и тон его был очень суров. Все мои друзья и друзья По знали, к кому обращены стихи, что еще больше усилило возмущение дядюшки.

Мистер По пришел в такое бешенство от полученного письма, что купил плеть из воловьей кожи и, придя в магазин к дяде, избил его. В ту пору дяде было больше пятидесяти лет. Тетушка и оба ее сына бросились в магазин и, защищая дядю, порвали черный сюртук его обидчика на спине от пояса до воротника. Тогда мистер По засунул плеть в рукав и, как был, в разорванном сюртуке направился вверх по улице к нашему дому, сопровождаемый толпой мальчишек. Войдя к нам, он спросил отца и, когда тот вышел к нему, сказал, что только что видел дядюшку; показав написанное последним письмо, он заявил, что глубоко оскорблен и что избил дядюшку плетью. Меня позвали вниз. Увидев меня, мистер По достал из рукава плеть и бросил к моим ногам, сказав: «Возьмите, я ее вам дарю! «

Вскоре после того, как произошла эта волнующая мелодраматическая сцена, Девро уехали из Балтимора, и лишь много лет спустя судьба снова свела их с По. В рассказе Мэри Девро, девушки не очень образованной, но умной, есть кое-что примечательное, и как свидетельство человека, знавшего По столь близко, он заслуживает большого доверия. Едва ли нужно говорить, как неимоверно трудно жить вместе с таким нервным и легковозбудимым человеком, каким был По. Лишь преданная любовь и долготерпение миссис Клемм могли выдержать подобное испытание.

Приблизительно в то время, когда, по словам Мэри Девро, опекун угрожал оставить По «без единого гроша», если он на ней женится, Джон Аллан был как раз занят составлением завещания. Этот документ, продиктованный напоминаниями о всесилии смерти, был подписан 17 апреля 1832 года, ибо даже после поездки на воды в Хот-Спрингс в 1829 году здоровье Аллана продолжало неуклонно ухудшаться. «Напоминания» вновь приняли вид прогрессирующей водянки. Известия об этом вскоре дошли до По, который вел тогда оживленную переписку с Ричмондом. Старые слуги в ричмондском доме, не забывшие ни добрых старых дней, ни «мистера Эдди», изредка сообщали ему последние новости. О делах опекуна он мог узнать и от Макензи, по-прежнему друживших с мисс Валентайн.

У По было множество причин стремиться в Ричмонд. Помимо того, что там был его «дом» — обстоятельство, само по себе немаловажное, — он еще питал некоторую надежду на благосклонный прием со стороны опекуна, что означало бы для него немедленное облегчение его отчаянного положения и перемены к лучшему в будущем. По приехал в Ричмонд, где он не был более двух лет, в июне 1832 года. Возвращение в родные места всегда вызывает к жизни связанные с ними чувства и переживания. Маленькая столица Виргинии едва ли могла измениться с тех пор, как он видел ее в последний раз, — даже узор виноградных лоз, увивавших стены домов, казался все тем же. И когда он отворил железную дверь ограды и ступил на знакомую дорожку, у него не было и тени сомнения в том, что он действительно «возвращается домой». Все, что он видел вокруг, жило в самых сокровенных его мечтах. Ему открыл пожилой дворецкий, и По велел отнести вещи в «его комнату». Это не был жест, которым он хотел заявить о своих притязаниях, а просто давшая о себе знать старая привычка. Одновременно он выразил желание видеть мисс Валентайн. Ее не оказалось дома, а дворецкий сообщил ему, что комната «мастера Эдди» теперь отведена для гостей. По этому поводу между слугой и По возник спор. По считал комнату своей безраздельной собственностью. Ведь там все еще оставались его вещи, думал он. Чернокожий старик слуга пришел в замешательство. Тогда По попросил позвать миссис Аллан, которая вскоре спустилась в гостиную.

Там она нашла какого-то незнакомого молодого человека, который вел себя так, точно был членом семьи Алланов. К вящему своему изумлению, она услышала от него упреки в том, что она осмелилась распоряжаться в собственном доме так, как считала нужным. Что до По, то он, как и всегда в минуты сильного волнения, не сумел совладать с чувствами и принялся укорять эту «чужую женщину», захватившую место Фрэнсис Аллан без всякого на то права. Донесшийся из комнаты наверху капризный крик «наследника» нимало его не успокоил. Говорят, что даже ребенок не избежал его едких замечаний и будто в запальчивости он заявил, что, выходя замуж за Джона Аллана, теперешняя жена опекуна руководствовалась далеко не бескорыстными соображениями. Миссис Аллан отвечала, что отнюдь не рассматривает По в качестве члена семьи, с чьими желаниями надлежит сообразовываться в делах домоустройства, но, напротив, знает его всего лишь как нахлебника, живущего милостью ее мужа. Разговор получился весьма неприятным и привел обоих в крайнее раздражение. Для миссис Аллан присутствие в доме По явилось нежеланным напоминанием о правах любимого приемного сына первой жены, угрожавшего самим устоям, на которых зиждилось благополучие ее детей (их было уже двое) и ее собственное. Она послала в контору за Джоном Алланом, написав в записке, что она и Эдгар По «не могут оставаться и дня под одной крышей». В какой-то момент По исполнился решимости отстоять свои «права» и остался сидеть в гостиной. Но вот с улицы послышался сердитый стук трости и тяжелое топанье хромой ноги Джона Аллана, и этого оказалось достаточным, чтобы изменить если не чувства По, то, во всяком случае, его намерения. Он пересек зал и вышел через парадную дверь в то самое мгновение, когда Аллан вошел через боковую.

По отправился к Макензи и рассказал им о происшедшем. Макензи были простыми, отзывчивыми и все понимающими людьми. С ними еще жила Розали, а Джэк Макензи был по-прежнему его верным другом. Мисс Валентайн, которой По не застал, когда пришел к Алланам, прислала ему денег со слугой. Помогли, наверное, и Макензи. Через некоторое время он возвратился в Балтимор.

Известие о неудачном завершении визита в Ричмонд принесло мало радости прозябавшему в бедности семейству миссис Клемм. Единственное, чего удалось добиться По, — это еще больше углубить отчуждение между собой и Джоном Алланом. Последний больше никогда ему не писал, да и сам По пытался возобновить связь с опекуном лишь однажды. Рассчитывать оставалось только на себя, и он продолжал испытывать усердным пером новые и новые страницы с самой малой надеждой на то, что старательно выведенные красивым и четким почерком строки будут когда-нибудь напечатаны.

Следует заметить, что большинство домов, в которых По бывал в это время, привлекали его преимущественно тем, что там жили и собирались хорошенькие молодые девушки. В их кругу он чувствовал себя свободнее и приятнее, нежели в обществе молодых людей своего возраста, ибо неизменно становился предметом особого внимания и немалого восхищения, что приводило его в прекрасное расположение духа. Даже трудные месяцы, проведенные в Балтиморе, не были лишены светлых мгновений. Прислушавшись получше, на фоне безрадостного лейтмотива нужды и лишений можно различить мелодичные звуки фортепиано, которым По внимал в окружении юных прелестниц, их звонкие голоса, шорох длинных платьев и легкую поступь расшитых бисером туфелек по мягким, еще не расцветшим викторианским узором коврам. Спустя полвека одна старая дама написала о человеке, в ее памяти навсегда оставшемся молодым:

«Мистер По ростом был около пяти футов восьми дюймов, с темными, почти черными волосами, которые он носил длинными, зачесывая назад, как принято у студентов. Волосы его были тонкими и шелковистыми. Ни усов, ни бороды он не отпускал. Нос у него был длинный, прямой, черты лица правильные и тонкие, прекрасный рисунок губ. Он был бледен, и щеки его никогда не окрашивал румянец; кожу его отличал красивый и чистый оливковый оттенок. Выражение лица он имел меланхолическое. Худощавый, но великолепно сложенный, он держался по-военному прямо и ходил быстрым шагом. Но более всего пленяли его манеры. Они были полны изящества. Когда он смотрел на вас, то казалось, что он читает ваши мысли. Голос он имел приятный и мелодичный, но несильный. Одевался По всегда в черный, застегнутый на все пуговицы сюртук со стоячим, на кадетский или военный манер воротником; отложной воротник рубашки был схвачен черным, завязанным свободным узлом галстуком. Он не следовал за модой, а придерживался своего собственного стиля, который отличала некоторая небрежность, точно его мало заботила одежда. По виду его сразу можно было сказать, что он совсем не такой, как другие молодые люди».

Таков довольно полный портрет двадцатидвухлетнего По. Осенью 1832 года миссис Клемм переселилась с Милк-стрит в дом э 3 на Эмити-стрит, где жила вплоть до отъезда всего семейства в Ричмонд в 1835 году. Вместе с ней в новое жилище перебрались дочь Вирджиния и племянник Эдгар.

Глава пятнадцатая

Крайне мал был успех, выпавший до сих пор на долю По в его усилиях добиться известности или денег писательским пером. Иные из его стихотворений согрели несколько сердец, способных почувствовать жар божественного огня, и ближайшие знакомые говорили и думали о нем как о поэте. Если не считать этого, три его небольшие книжки словно провалились в пустоту. И он с горечью сознавал, что занятия изящной словесностью давно бы уже привели его в мансарду Чаттертона, не попади он раньше в мансарду миссис Клемм. Вот почему По, как мы уже видели, решил искать приложения своим талантам в другой, более прибыльной области. Он всерьез заинтересовался журналистикой и стал изучать выходившие в то время периодические издания, в первую очередь журналы. Результат был двояким: с одной стороны, он начал регулярно писать прозу, и в 1832 году пять новелл — первые из его опубликованных прозаических произведений — были напечатаны в газете «Филадельфия сэтэрдей курьер», той самой, чей конкурс на лучший рассказ он не сумел выиграть. Другой гранью нового увлечения По было появление его теорий об американской журналистике и литературной критике. Муза его тоже не была праздной — он работал над стихотворением «Колизей» и даже предпринял попытку написать драму «Полициан». Однако ему явно недоставало связей в издательских кругах. Приобрести их за то время, что он прожил в Балтиморе, ему не удалось, и зимой 1833 года казалось, что рассказам его, как и стихам, суждено кануть в небытие незамеченными и неоплаканными.

Достоин удивления тот факт, что с 1827 по 1833 год, в пору горестей и невзгод, По сумел совершить столь значительный литературный труд. Еще более удивительно то — и здесь мы находим убедительное свидетельство владевшей им неутолимой жажды творчества, — что он вообще нашел в себе силы что-либо сделать. Есть основания думать, что период нервного расстройства и болезни в Нью-Йорке был следствием слишком большого напряжения душевных и физических сил в предшествующие годы. Подтачивавший его недуг наступал путями, отчасти предопределенными наследственностью. Слабое сердце, делавшее его временами совершенно беспомощным, расшатанные нервы и первые признаки тех состояний, которые вызвали впоследствии помутнение рассудка, — все это отныне оказывало на него губительное действие. Ибо можно с полной уверенностью сказать, что с того момента, как По оставил Вест-Пойнт, он уже никогда не был совершенно здоровым человеком. Он, как и прежде, испытывал периоды душевного и творческого подъема, однако они снова и снова сменялись все более глубоким упадком сил. Голод, тревоги, разочарования и распущенный образ жизни привели к трагическому исходу — всего лишь шестнадцать лет спустя и в том же городе, где он впервые нашел приют у миссис Клемм.

Зимой 1833 года По целыми днями бродил по улицам Балтимора в поисках случайной работы. Несмотря на помощь родственников, места в газете ему получить не удалось.

За весь этот год он написал лишь одно письмо, в каждой строчке которого звучит отчаяние. 12 апреля 1833 года По в последний раз воззвал к Джону Аллану. Он говорит, что Аллан не помогал ему в течение двух лет и не пишет уже три года и что, хоть и мало надеясь на ответ, он не может удержаться от еще одной попытки привлечь к себе внимание опекуна. У него совершенно нет друзей, продолжает По. поэтому он не в состоянии найти работу и погибает, в прямом смысле слова погибает, лишенный всякой помощи. Хотя, добавляет он с горечью, его нельзя упрекнуть ни в праздности, ни в безнравственности, ни в оскорбительных для общества поступках, за которые он мог бы быть по справедливости наказан голодом и нищетой. «Ради всего святого, пожалейте меня и спасите от гибели!» Таковы были последние слова, написанные им опекуну.

Однако Джон Аллан уже приближался к тем пределам, куда не доходят письма. Его водянка быстро обострялась, и он чувствовал себя все хуже. Зимой и весной 1833 года он время от времени добавлял новые распоряжения к своему завещанию, которые носили столь конфиденциальный характер, что он писал их собственной рукой, дабы избежать необходимости засвидетельствования их подлинности посторонними лицами. В марте умер один из побочных детей Аллана, однако то обстоятельство, что теперь претендентов на его «благодеяния» стало меньше, не побудило его включить в их число Эдгара По, хотя он имел по крайней мере моральное право на его помощь.

В июле 1833 года «Балтимор сэтэрдей визитэр», выходившая одно время в Балтиморе еженедельная газета, которую в ту пору весьма успешно редактировал некий Лэмберт Уилмер, объявила конкурс на лучший рассказ и стихотворение, назначив за них премии соответственно в 50 и 25 долларов. В назначенное редактором жюри вошли гг. Джон П. Кеннеди, Джеймс X. Миллер и д-р Дж. Лэтроуб, который и оставил нам рассказ о том, что произошло дальше: «Мы собрались погожим летним днем, после обеда, на выходящей в сад веранде моего дома на Малбери-стрит и, расположившись вокруг стола, на котором было несколько бутылок доброго старого вина и коробка хороших сигар, приступили к многотрудным обязанностям литературных критиков. Я оказался самым молодым из нас троих, и мне было поручено вскрывать конверты и читать вслух присланные рукописи. Возле меня поставили корзину для отвергнутых нами опусов…

О большинстве представленных на наш суд произведений у меня не сохранилось никаких воспоминаний. Одни были отклонены по прочтении нескольких строчек, другие — очень немногие — отложены для дальнейшего рассмотрения. Эти последние затем тоже не выдержали критики, и жюри готово уже было заключить, что ни одна из работ не заслуживает назначенной премии, когда взгляд мой упал на небольшую, в четверть листа, тетрадь, до сих пор по случайности не замеченную, быть может, потому, что видом своим она столь мало походила на внушительных размеров манускрипты, с которыми ей предстояло состязаться…

Помню, что, пока я читал про себя первую страницу, г-н Кеннеди и доктор наполнили свои бокалы и закурили сигары. Когда я сказал, что у нас, кажется, появилась наконец надежда присудить премию, они засмеялись так, словно в этом сомневались, и поудобнее устроились в креслах, в то время как я начал читать. Не успел я прочесть и нескольких страниц, как друзья мои заинтересовались не меньше меня. Закончив первый рассказ, я перешел ко второму, затем к третьему и т. д. и не остановился, пока не прочел всю тетрадь, прерываемый лишь восклицаниями моих товарищей: «Превосходно! Великолепно!» — и тому подобными. Все, что они услышали, было отмечено печатью гения. Ни малейшего признака неуверенности в построении фразы, ни одного неудачного оборота, ни единой неверно поставленной запятой, ни избитых сентенций или пространных рассуждений, отнимающих силу у глубокой мысли. Во всем царила редкостная гармония логики и воображения… Анализ запутанных обстоятельств путем искусного сопоставления косвенных свидетельств покорил заседавших в жюри юристов, а поразительное богатство научных познаний автора и классическая красота языка привели в восторг всех троих.

Когда чтение было закончено, мы стали решать, какой из вещей отдать предпочтение, испытав большое затруднение в выборе. Были вновь прочитаны вслух отрывки из различных рассказов, и в итоге жюри остановилось на «Рукописи, найденной в бутылке»…»

Вскоре, 19 октября 1833 года, очередной номер «Сэтэрдей визитэр» вышел со следующим объявлением, которое, должно быть, принесло По не меньшее облегчение, чем осужденному приказ о помиловании.

«…Среди прозаических произведений было немало обладающих разнообразными и высокими достоинствами, однако исключительная сила и совершенство тех, что были присланы автором „Рассказов Фолио клуба“, не оставили никаких оснований для колебаний. Ввиду этого мы присудили премию рассказу, озаглавленному „Рукопись, найденная в бутылке“. Мы считаем также своим долгом заявить, что автору, заботясь о преумножении собственной известности, равно как и удовольствии читающей публики, следует сделать достоянием последней все вошедшие в сборник произведения. Рассказы эти в высочайшей степени отмечены пылким, живым и поэтическим воображением, богатством языка, неистощимой изобретательностью, разнообразной и удивительной ученостью.

Джон П. Кеннеди, Дж. Б. Лэтроуб, Джеймс X. Миллер».

В том же номере был напечатан и удостоенный награды рассказ.

В наше время, когда литературных премий стало так много, что их почти перестали замечать, трудно понять значение этой награды. Полученные деньги, разумеется, пришлись весьма кстати, однако не только в этом состояла ее ценность. Впервые По оказался в центре внимания довольно большого числа читателей, ибо сообщение о присуждении ему премии поместили и другие газеты. Покинув тень кулис, он наконец ступил на залитую ярким светом литературную сцену, и с той поры все, что он на ней делал, хотя и не всегда вознаграждалось рукоплесканиями, было озарено этим волшебным сиянием. Кроме того, ему удалось приобрести влиятельных друзей, что в тот момент было, наверное, важнее всего. Одним из самых верных и надежных из них стал Джон П. Кеннеди, эсквайр, — благожелательный и умудренный жизнью человек, известный балтиморский писатель.

В понедельник, после появления в «Визитэре» радостного для По известия, он посетил всех членов жюри, чтобы выразить им свою признательность. Мистер Клауд, владелец и издатель газеты, уже успел побывать у Джона Кеннеди, дав такой отзыв о молодом авторе, что в одно время пробудил и любопытство и симпатию доброго джентльмена. Явившись к нему на следующий день, По встретил весьма любезный прием; манеры и внешность гостя вполне подтвердили интересный рассказ, услышанный Кеннеди накануне. Молодой писатель был приглашен бывать в доме, слывшем в ту пору одним из самых блестящих литературных и светских салонов в Балтиморе. Одним словом, в смысле, хотя и ограниченном, но совершенно определенном, мистер Кеннеди сделался для По полезным покровителем. Едва ли другой начинающий литератор когда-либо нуждался в таком человеке больше, чем он.

Не забыл По поблагодарить и мистера Лэтроуба и доктора Миллера, с которым также завязал знакомство и позднее переписывался. Дружба с Ламбертом Уилмером, редактором «Визитэра», продолжалась довольно долго. Он и По обсуждали идею вместе основать в Балтиморе литературный журнал. Это был первый из многих подобных планов, с течением времени все больше захватывавших По и в значительной мере поглощавших его мысли и энергию. Всем этим проектам создания «великого американского журнала» всегда недоставало двух необходимых условий — капитала и. постоянства характера в предполагаемом редакторе и владельце.

По внял совету напечатать другие рассказы из «Фолио клуба» и в конце 1833 года отправился в Филадельфию, с тем чтобы убедить старых своих знакомцев, «Кэри энд Ли», издать сборник его рассказов, к которым он позднее добавил несколько новых. В этом деле немалую помощь оказал ему мистер Кеннеди. Кроме того, ему удалось поместить другую новеллу из упомянутой серии, «Видение», в «Гоудис лэйдис бук»; она появилась в январском номере этого журнала за 1834 год.

В начале года до По дошли вести о приближении события, которое не могло не оказать влияния на его дальнейшую судьбу и требовало его присутствия в Ричмонде. Джон Аллан умирал, и в феврале 1834 года По вновь оказался перед знакомыми дверями ричмондского особняка с твердым намерением встретиться и поговорить с опекуном. Должно быть, он хотел смиренно напомнить о своих «правах», поведать об одолевавшей его нужде, возможно, раз и навсегда объясниться, покончить со всеми распрями и, получив прощение, которого можно было ожидать от лежащего на смертном одре человека, вновь вернуться в лоно семьи с надеждой разделить благодеяния родственной любви. Конец был близок, и возможность примирения, пусть даже самая ничтожная, давала По шанс. Пренебречь им он просто не мог. Целый мир воспоминаний, связанных с Джоном Алланом, которого он когда-то считал своим отцом, и важные для его будущего интересы влекли По столь неодолимо, что он попытался силой проникнуть в дом, хотя оказанный ему там в последний раз прием не должен был оставить у него никаких сомнений относительно чувств, которые Алланы питали к своему злосчастному «родственнику».

После его визита прошлой весной слугам были даны распоряжения, как поступить в случае, если «мастер Эдди» вновь пожелает посетить ричмондский особняк. Однако прозорливость хозяев оказалась тщетной. По ворвался в дом, оттолкнув дворецкого, и проворно взбежал по лестнице, ведущей в большую комнату с окнами на передний двор, в которой, откинувшись на подушки, сидел и читал газету Джон Аллан. Рядом с ним лежала трость. Водянка сделала его совершенно беспомощным. Насмешливо-ироническая улыбка, часто игравшая у него на губах в молодости и придававшая лицу почти приятное выражение, давно угасла. Ставший еще более крючковатым ястребиный нос и кустистые черные брови угрожающе нависли над сообщающей последние новости газетой. Но вдруг его маленькие пронзительные глазки скользнули вверх и узрели в дверях призрак, явившийся из прошлого. Время точно вернулось вспять, и перед ним, как когда-то много лет назад, стоял его юный «приемный сын» и с мольбой глядел на «отца», по обыкновению чувствуя себя в его присутствии скованно и неловко. Несколько мгновений они пристально смотрели друг на друга, эти два непримиримых духом человека, встретившихся в последний раз. Затем По с довольно жалким видом попытался приблизиться и заговорить со стариком. Но Аллан, точно защищаясь от нападения, схватил прислоненную к креслу трость и стал свирепо ею размахивать, изрыгая поток брани и проклятий. Он кричал, что побьет По, если тот осмелится подойти к нему ближе, и угрожающе приподнялся с кресла, словно умирающая хищная птица — страшная, неукротимая, способная и погибая сразить врага. На его крики прибежала испуганная жена и слуги-рабы, которые с позором вытолкали По за дверь. Вслед ему неслись возмущенные вопли немощного, дрожащего от гнева старика. По возвратился в Балтимор, до глубины души потрясенный и удрученный фактом, что в мире существовал человек, ненавидевший его до последнего вздоха.

Возможно, появление По в Ричмонде ускорило кончину его опекуна. Впрочем, она не застала Джона Аллана врасплох. О том, что предшествующие два года прошли для него в тягостном ожидании этого дня, ясно свидетельствуют даты составления и характер его завещания. В декабре 1833 года он был занят тем, что вместе со своим старым партнером Чарльзом Эллисом приводил в порядок и сворачивал дела фирмы, совладельцами которой они были. Спустя несколько недель Ричмонд посетил По, и с этого момента состояние Аллана начало резко ухудшаться. Спустя еще неделю его не стало. 27 марта около одиннадцати часов утра домашние услышали ужасный крик миссис Аллан, хлопотавшей в это время в комнате больного. Поспешив туда, они обнаружили Джона Аллана мертвым в его кресле.

Завещание Аллана, где Эдгар По даже не упоминается, было странным и весьма сомнительным с правовой точки зрения документом, бросившим новый свет на ряд неприятных обстоятельств, в течение длительного времени угрожавших благополучию его домочадцев, — обстоятельств, в которых По сыграл столь важную роль. У Джона Аллана оказалось неожиданно многочисленное потомство, о котором он хотел позаботиться. Правда, смысл его намерений был слишком неясен, ибо излагались они в крайне туманных выражениях и с явными нарушениями юридической формы — могло возникнуть вполне оправданное подозрение, что автор завещания больше радел о сохранении своего доброго имени, нежели о благе наследников.

Не приходится сомневаться, что даже слабая надежда на получение наследства не переставала занимать мысли По, когда он жил в Балтиморе. Джон Аллан не был столь черств и непреклонен, чтобы оставаться глухим к просьбам о помощи, и, как мы видели, иногда на них откликался. Смерть его положила всему этому конец, и По мог рассчитывать теперь только на себя самого. Последние узы чувств и интересов, связывавшие его с прошлым, распались.

Свойство душевного склада По было таково, что он не мог не тяготеть к людям, способным преодолевать жизненные трудности, и всегда искал их поддержки. Сам он не обладал такой способностью, подобно очень многим художникам, для которых реальность заключена в их мечтах и фантазиях. Именно поэтому даже в мыслях он не смог до конца порвать с Джоном Алланом. В этом проявлялся не эгоизм, но лишь стремление как-то защитить себя, косвенным образом восполнить недостаток тех качеств характера, которых он был волей случая лишен. Вместе с тем, как это ни странно, он никогда не соглашался признать чью-либо власть над собой как вытекающее из такой зависимости следствие. Здесь-то и происходил неизбежный надлом, отношения тотчас же рушились, и По искал другую, более или менее надежную опору или другую грудь, на которую можно было бы склонить «гордое, но усталое чело». В будущем ситуации этой суждено было повторяться вновь и вновь так же, как и в прошлом: освободившись от Джона Аллана, голодающий По был вынужден прибегнуть к помощи другого покровителя — армии; не найдя в себе сил терпеть ее порядки, он поступил в Вест-Пойнт, где с ним произошло в точности то же самое; избегнув военной карьеры, но безвозвратно утратив расположение Джона Аллана, он обрел пристанище у своей тетки, доброй и любвеобильной миссис Клемм. Они, казалось, были посланы друг другу самим провидением, и с психологической точки зрения их отношения были действительно благотворны для обоих. Возвратившись в Балтимор, По всем существом своим ощутил, что именно маленький коттедж на Эмити-стрит, а не роскошный ричмондский особняк был его настоящим домом.

И поэтому неудивительно, что и По и миссис Клемм явилась мысль (если они не думали об этом даже раньше) скрепить взаимную привязанность, уже объединявшую обитателей дома на Эмити-стрит, брачным союзом. Вирджиния была еще юной, совсем юной девушкой — ей шел только тринадцатый год, — но она быстро расцветала, превращаясь в женщину, да и замуж в те времена, особенно на Юге, выходили очень рано. Многим матерям семейств часто не было и семнадцати лет. Связи Эдгара с другими девушками, должно быть, тревожили миссис Клемм. Если бы он женился на одной из них, то мог бы покинуть свою тетку или привести жену к ней в дом, где и без того царили скудость и теснота. И конечно же, миссис Клемм искренне любила По. Их связывали родственные узы, и теперь она считала себя его матерью. Женитьба По на Вирджинии наилучшим образом отвечала интересам всего семейства, и сами молодые люди, несомненно, испытывали взаимную склонность. Однако Вирджиния все же была еще слишком молода для официального вступления в брак, и, кроме того, балтиморские родственники миссис Клемм решительно возражали против его немедленного заключения.

Несмотря на новые надежды и некоторую известность, которые принесла Эдгару По полученная им литературная премия, положение его во второй половине 1834 года осложнилось более чем когда-либо. Предложение опубликовать сборник его рассказов, с которым он обратился к издательству «Кари энд Ли» в Филадельфии, оставалось без ответа, найти хоть какую-нибудь подходящую работу по-прежнему не удавалось. Все внимание миссис Клемм было поглощено уходом за старухой бабкой, доживавшей последние дни. Сам По тоже испытывал недомогание, приближаясь к одному из тех периодов полной прострации, причиной которых были истощенные нервы и слабое сердце. Неврастенического склада герой, появляющийся в рассказах, написанных им в Балтиморе, отражает тогдашнее его состояние. «Визитэр» напечатал в начале года стихотворение По «Колизей», однако даже его страницы стали менее гостеприимны с тех пор, как Лэмберт Уилмер вынужден был покинуть пост редактора, оказавшись при этом в крайне бедственных обстоятельствах, и место его занял некий Хьюитт, который сам писал стихи и видел в По опасного соперника. Маленькое семейство на Эмити-стрит изнемогало от безденежья, и в ноябре 1834 года По, озабоченный и встревоженный отсутствием известий из Филадельфии, пишет письмо своему другу мистеру Кеннеди с просьбой помочь ему добиться аванса от «Кэри анд Ли» в счет будущего гонорара за сборник рассказов.

Кеннеди получил письмо, когда уже садился в экипаж, чтобы ехать в Анаполис, и ответить смог лишь в конце декабря. Он сообщил, что издательство не отказалось от намерения опубликовать составленный По сборник и, приняв во внимание его, Кеннеди, просьбу по мере возможности помочь автору, поместило один из рассказов в местном еженедельнике «Сувенир», заплатившем по одному доллару за страницу. Вырученные таким образом 15 долларов находятся у Кеннеди и могут быть получены По в любое удобное для него время.

Однако дружеское участие, которое стареющий писатель принял в судьбе По, этим не ограничилось. Пятнадцатью долларами миссис Клемм распорядилась с величайшей бережливостью, не истратив попусту ни единого пенни. И все же в марте 1835 года По снова пишет мистеру Кеннеди, прося его употребить свое влияние на попечительский совет публичных школ с тем, чтобы он мог получить место школьного учителя. «…Есть ли у меня надежда?.. Заседание совета, где будет принято решение, назначено на 18-е, а объявление о вакансии только сейчас попалось мне на глаза». В ответ на письмо мистер Кеннеди в тот же день, воскресенье 15 марта 1835 года, послал ему приглашение на обед. Через несколько часов он получил от По следующую записку:

«Уважаемый Сэр!

Ваше любезное приглашение сегодня на обед больно ранило мои чувства. Я не могу прийти — и по причинам самого унизительного свойства, касающимся моей внешности. Вы можете вообразить, какой глубокий стыд я испытывал, делая Вам это признание, но оно необходимо. Если Вы друг мой настолько, что можете одолжить, мне 20 долларов, я буду у Вас завтра — в противном случае это невозможно, и мне лишь останется покориться судьбе.

Искренне Ваш. Э. А. По

Воскресенье, 15 марта».

Эта коротенькая записка ознаменовала собой поворотный пункт в литературной карьере По. Трудно представить, до какого отчаяния он должен был дойти, чтобы гордость, руководившая всеми его поступками, отступила столь далеко. Мистер Кеннеди был тронут до глубины души. Письмо полностью открыло ему истинное положение По. Занавески на окнах маленького гордого домика на мгновение раздвинулись, и взору его предстало бедно одетое семейство, сидящее вокруг пустого стола. Человек добрый и отзывчивый, Кеннеди не пожалел усилий, чтобы помочь, — он, конечно же, сделал бы это и раньше, если бы знал, как нужна его поддержка. По снабдили приличной одеждой, он был приглашен к Кеннеди и окружен всяческим вниманием за уставленным яствами столом (кое-что наверняка нашлось и для корзины миссис Клемм). Мистер Кеннеди даже предоставил в его распоряжение свою верховую лошадь «для прогулок». Последнее было для виргинца поистине верхом светской любезности. Оказавшись в седле, Эдгар По вновь почувствовал себя джентльменом.

Но самую большую услугу мистер Кеннеди оказал По тем, что представил молодого автора редактору ричмондского журнала «Сазерн литерери мессенджер», которому тот по совету своего покровителя предложил некоторые из своих рассказов. «Береника» была принята и появилась в мартовском номере «Мессенджера» за 1835 год в сопровождении весьма хвалебного предисловия от редакции. На редактора рассказ произвел большое впечатление, и, воспользовавшись ссылкой По на Кеннеди, он написал последнему, осведомляясь о своем новом корреспонденте. Кеннеди не замедлил ответить:

«Балтимор, 13 апреля 1835 года.

Уважаемый Сэр! По поступил правильно, сославшись на меня. Он искусно владеет пером и пишет в классическом и изысканном стиле. Ему не хватает опыта и руководства, но я не сомневаюсь, что он может быть Вам очень полезен. Человек этот очень беден. Я посоветовал ему писать что-нибудь для каждого номера вашего журнала и сказал, что Вы, возможно, сочтете в своих интересах предоставить ему какую-нибудь постоянную должность… Молодой человек обладает живым воображением и немного экстравагантен. Сейчас он работает над трагедией, но я склонил его заняться чем-нибудь таким, что может принести деньги…»

Намек мистера Кеннеди был понят правильно. «Береника» явилась первой ласточкой, и в течение нескольких следующих месяцев в каждом номере «Мессенджера» печатался какой-нибудь рассказ, критическая статья или рецензия По. Джон Кеннеди не только спас его, но и «сделал» как писателя. По никогда не забывал этого и через много лет с неохладевшим чувством благодарности сказал: «Мистер Кеннеди всегда был мне истинным другом — первым истинным другом, повстречавшимся на моем пути, — ему я обязан самой жизнью».

Томас Уилкис Уайт, редактор журнала «Сазерн литерери мессенджер», был уроженцем штата Виргиния и принадлежал к многочисленному племени странствующих журналистов, которые в 30-х годах прошлого века сменяли друг друга в шатких редакторских креслах всевозможных журналов, подобно призракам, появлявшимся то тут, то там по всей Америке, чтобы в большинстве своем мирно кануть в небытие, оставив по себе тусклую и недолгую память. Уайт обладал хорошими деловыми способностями и был приятным человеком, хотя и себе на уме. Однако ему недоставало образования, литературных способностей и редакторского кругозора для того, чтобы привести журнал к большому успеху. В 1834 году у «Мессенджера» было всего несколько сотен подписчиков. Очень скоро Уайт понял, что По как раз тот человек, какой нужен журналу. Он по достоинству оценил материалы, которые По присылал на протяжении всей весны 1835 года, и предложил ему постоянное место в своем ежемесячнике. 2 июня По написал Уайту пространное письмо, в котором, коснувшись многих относящихся к журналу предметов, говорит: «…Вы спрашиваете, соглашусь ли я приехать в Ричмонд, если случится так, что этой зимой Вам понадобятся мои услуги. Могу ответить, что сделал бы это с величайшим удовольствием. С некоторых пор я испытываю живейшее желание посетить Ричмонд и был бы рад любому разумному поводу для такого визита…»

Однако переезд в Ричмонд пришлось пока что отложить. Мистер Уайт еще не был готов принять По на службу, а старая миссис По находилась при смерти. Чеки на 5—10 долларов, изредка приходившие из редакции «Мессенджера», помогали кое-как отогнать нужду, во всяком случае, на то время, пока перо повиновалось обитателю маленькой комнатушки на Эмити-стрит… Однажды везший почту пароход был ограблен неким Уильямом Джонсом, в результате чего По понес «небольшой убыток» — он как раз купил и послал Уайту несколько банок особо качественной типографской краски.

Еще 30 мая 1835 года По написал Уайту в Ричмонд, упомянув о серьезной болезни, перенесенной им около этого времени:

«Я уже несколько дней не видел мистера Кеннеди, будучи слишком нездоров, чтобы выходить из дому… Когда я с некоторой поспешностью писал очерк, который послал Вам, я чувствовал себя так дурно, что едва различал лист бумаги, на котором писал, и закончил в состоянии полного изнеможения…»

12 июня он снова пишет Уайту:

«Рад сообщить Вам, что я уже совершенно поправился, хотя доктор Баклер еще три недели назад уверяд, что спасти меня может лишь морское путешествие…»

Видимо, речь шла не о простом недомогании. Доктор Баклер не стал бы рекомендовать стесненному в средствах молодому поэту морское путешествие, не будь у него достаточных оснований для тревоги. Ему казалось, что только оно может спасти пациента. И болезнь эта была лишь повторением нескольких подобных кризисов, пережитых им в предыдущие четыре года. Вспомним, что он неоднократно жаловался на здоровье в письмах к Джону Аллану.

Вскоре в жизни По должна была открыться новая страница, ибо пребывание в Балтиморе подходило к концу. Чем же были заняты в это время обитатели маленького домика с невысокой трубой и одиноким окном в мансарде? Миссис Клемм с утра до вечера хлопотала по дому и ухаживала за умирающей бабкой. Трижды в день мать, дочь и племянник собирались за покрытым белоснежной скатертью и уставленным прекрасной фарфоровой посудой столом. Вирджиния по-детски беззаботно щебетала, изредка обращая на Эдгара наивно-вопрошающий взгляд больших темных глаз. О чем думал тогда сам По — молодой честолюбец, одержимый дерзновенными помыслами? Какие нежные слова шептали они друг другу, оставаясь наедине? Было в этом что-то странное, неправдоподобное, похожее на ставшие явью грезы. Странное и в то же время манящее. Какое-то неведомое чувство исподволь овладевало его душой. «Лигейя» стала реальностью и все больше захватывала его воображение. Но так ли на самом деле? Ведь была еще и Эльмира.

7 июля 1835 года умерла миссис По. Ей было семьдесят восемь лет. В тех обстоятельствах смерть ее могла принести лишь облегчение. Миссис Клемм стала теперь отдавать все внимание Эдгару и Вирджинии. Их осталось трое, и им суждено было прожить так еще немало лет. По мог идти дальше путем, который указывала его звезда.

Под шлепанье пароходных колес Балтимор растаял в утренней дымке. Впереди был Ричмонд, влекший По со всей силой незабвенного прошлого и многообещающего будущего. Мечта его близилась к осуществлению — он возвращался на родину, увенчанный чужеземными лаврами. Были они еще не слишком пышными, но тем не менее заметными и очень ему к лицу.

Миссис Клемм осталась в Бостоне, дожидаясь окончания затянувшейся тяжбы из-за наследства покойного мужа и присматривая за Вирджинией. Была середина лета 1835 года.

Глава шестнадцатая

В облике молодого человека, вновь появившегося в Ричмонде в первые августовские дни 1835 года, вне всяких сомнений, было нечто примечательное: особым образом завязанный черный галстук, тесный двубортный сюртук, застегнутый с точно отмеренной и подчеркнутой небрежностью, гордая осанка и стремительная нервная походка, пронзительный взгляд больших серо-голубых глаз и не покидающая губ капризно-ироническая усмешка — все это останавливало внимание. На улице вслед ему оборачивались и мужчины и женщины, говоря вслух или про себя: «Вот идет Эдгар По». Даже случайная встреча с ним оставляла след в памяти и воображении.

Первые несколько дней он прожил у Макензи. Розали по-прежнему была там — счастливый, не омраченный мыслями о будущем взрослый ребенок. Мистер и миссис Макензи встретили его с обычным радушием, но больше всех обрадовался молодой Джек Макензи — все такой же грубовато-добродушный и веселый, как раньше. Мисс Валентайн (тетушка Нэнси) украдкой пришла от Алланов, чтобы повидать Эдгара и рассказать ему о последних часах опекуна, шепнув несколько слов о завещании. Впрочем, здесь она не могла сообщить ему ничего нового — с упомянутым документом По уже был знаком во всех подробностях. Сама мисс Валентайн, во всяком случае, чувствовала себя вполне обеспеченной с отписанными ей 300 долларами годового дохода и бесплатным столом и стиркой в доме покойного торговца.

С каким, должно быть, странным чувством проходил По мимо большого дома с занавешенными окнами, прислушиваясь к крикам играющего в саду старшего сына Джона Аллана, или отвечал на радостные приветствия встреченных на улице старых слуг, зная наверняка, что во всем этом ему уже нет и никогда больше не будет места. С таким же чувством он заглядывал, оказываясь поблизости, в лавку «Эллиса и Аллана». Знакомый полумрак, и даже запахи все те же. В конторе стол Джона Аллана на прежнем месте, как и шкатулка с письмами. Нет лишь самого Аллана — ему уже не вернуться.

Прошлое, однако, забыто не было. Память о нем хранили письма в старой шкатулке и сердца тех, кто оставался в доме на Мэйн-стрит. Приезд По очень встревожил вдову Аллана, хотя она и не подала виду, что знает о нем. У нее и так уже было немало неприятностей в связи с завещанием, а По, явись у него такое желание, мог очень многое рассказать. Поэтому нужно быть как можно осторожнее, а самое главное, избегать новых скандалов. И тяжелые двери особняка Алланов больше ни разу не отворились перед По — бесшумно и таинственно закрылись для него и некоторые другие ричмондские двери. Sub rosa[13] в известных кругах местного общества поползли какие-то слухи. Со временем это сыграло свою роль, особенно когда выросли дети Аллана.

И все же в большинстве своем старые друзья остались ему верны — Джек Макензи, Боб Кейбелл, Гэльты, не говоря уж о Робе Стенарде. По был принят во многих домах, хозяева которых в суждении о нем больше полагались на свои собственные впечатления. Многие знали достаточно, чтобы относиться к разговорам о несправедливости По к Джону Аллану с должной долей недоверия. Что до рассказов о его пристрастии к картам в университетскую пору, то об этом слышали и раньше, да и сам грех был не из тех, за которые изгоняют из танцзалов. Даже на незаплаченные мелкие долги можно было посмотреть сквозь пальцы, когда речь шла о том, чтобы простить очаровательного молодого человека, вот-вот добьющегося славы и к тому же умеющего так оживить светскую беседу. На первых порах возвращение По в Ричмонд весьма походило на триумф. Кое-кто исподтишка посмеивался над некой недавно овдовевшей гордой дамой, родом не из Виргинии, которая жила на столь широкую ногу. И потому приемного сына Фрэнсис Аллан не обходили вниманием. После Балтимора, где уделом его была нищета, он жил точно в прекрасном сне. В каждом доме он находил вино, музыку, прелестных женщин и весьма почтительное отношение к «изящной словесности». И временами все это кружило ему голову.

Немного погостив у Макензи, По поселился в пансионе миссис Пуэр на Бэнкстрит, одном из тех претенциозно-приличных заведений, каких было особенно много на тогдашнем Юге.

Редакция журнала «Сазерн литерери мессенджер» находилась на углу Главной и Пятнадцатой улиц, в солидном трехэтажном кирпичном здании под шиферной крышей, с крутыми скатами и короткой дымовой трубой. «Мессенджер» занимал весь второй этаж, а на первом помещалась сапожная мастерская некоего Арчера. По поднимался в свое святилище по наружной лестнице с Пятнадцатой улицы. Место оказалось удивительно знакомым, ибо как раз в соседнем доме (сюда даже доносились крики переговаривающихся через стены приказчиков) располагались лавка и склады «Эллиса и Аллана». Сколько раз По ходил этой дорогой на службу, когда был в приказчиках у своего опекуна! Он помнил даже небольшой подъем кирпичной мостовой на Пятнадцатой улице, начинавшийся сразу от угла. Те дни все еще столь живо стояли перед глазами, что даже теперь он вздрагивал, заслышав стук трости и звук тяжелых шагов снаружи.

В той же комнате, где По, сидел и сам главный редактор, мистер Уайт, — коренастый джентльмен средних лет с добродушным румяным лицом. Сюда то и дело заглядывали посетители — местные литературные знаменитости, печатавшиеся на страницах журнала, — чтобы поболтать или попросить о какой-нибудь услуге. Из передней комнаты слышался шотландский говор метранпажей Уильяма Макфарленда и Джона Фергюссона, укладывающих матрицы на круглые черные пластины прессов или колдующих над квадратными ячейками наборной кассы. На вбитых в стену ржавых крюках висели гранки. Ежедневная почта была очень обильна и большей частью сваливалась в кучу на стол По. Книг на рецензию присылали много, и молодому редактору приходилось работать не покладая рук.

Как правило, По сидел в редакции один, так как мистер Уайт, уверившись в литературных талантах своего помощника, проводил почти все время, разъезжая по штату в поисках желающих подписаться на его журнал. К приходу По подписчиков было всего 700 человек. Благодаря совместным усилиям молодого одаренного писателя и искушенного в журнальном деле Уайта число их стало стремительно расти. Предаваться мечтам было некогда. В небольшом помещении редакции, освещенном тусклым светом, просачивающимся сквозь запыленные стекла, постоянно кто-нибудь сидел, стоял или расхаживал взад-вперед, разглагольствуя на самые разнообразные темы и прерываясь лишь для того, чтобы сплюнуть на пол табачную слюну. Гора книг, ждущих рецензии, не уменьшалась; Макфарленд кричал, чтобы поскорее несли материал в набор; воздух был пропитан запахом горящей в лампах ворвани и типографской краски. Несколько дней в месяц По допоздна просиживал на службе, надписывая адреса подписчиков на конвертах с экземплярами очередного номера журнала. Вечером, усталый, он возвращался в пансион миссис Пуэр, чтобы поужинать.

Исподволь к нему уже подбиралась тоска. Если бы только миссис Клемм и Вирджиния могли приехать жить к нему! Может быть, позже? Ведь пока что ему платили всего 10 долларов в неделю.

Вскоре из Балтимора пришли известия, превратившие уныние в отчаяние. Воспользовавшись его отсутствием, брат миссис Клемм, Нельсон По, пытался расстроить его помолвку с Вирджинией и забрать юную племянницу в свою семью. Казалось, что надеждам По обрести домашний очаг суждено рассыпаться в прах или же отдалиться, обрекая его на нестерпимо долгое ожидание. Особое отвращение у По вызвала необходимость ежедневно встречаться за общим столом с другими постояльцами пансиона. Общество этих людей, случайно оказавшихся вместе и стремившихся в одно и то же время насытить и желудок, и любопытство, было невыносимо. Хозяйка представила его как «нашего поэта», и это его погубило. Поэт! Что и говорить, редкая диковинка для его сотрапезников. Скрыться нельзя — ведь всякий, кто ищет уединения, подозрителен. И он вынужден был слушать бессмысленную болтовню и невежественный вздор, чувствуя, что начинает сходить с ума. За что боги наслали на него проклятие великих мечтаний и любви к прекрасному, усадив за один стол с глупцами и чревоугодниками, которые давятся, услышав сколько-нибудь глубокое замечание, и недоуменно глядят на того, кто его сделал? Поистине божественная шутка. Это страшнее, чем солдатская кухня, ибо бежать ему больше некуда. И он все сильнее тосковал по домашним стенам, которые могли бы дать ему убежище. Подавленный и удрученный, он снова ищет поддержки у Джона Кеннеди:

«Ричмонд, 11 сентября 1835 года.

Уважаемый Сэр!

Я получил вчера письмо от доктора Миллера, в котором он сообщает, что Вы уже возвратились в Балтимор. Спешу поэтому написать Вам, чтобы выразить в письме то, что всегда находил невозможным сказать словами, — глубокую благодарность за деятельную помощь, которую Вы мне неоднократно оказывали, и Вашу доброту. Ваше влияние побудило мистера Уайта предоставить мне место в редакции журнала в качестве его помощника с жалованьем 520 долларов в год. Мое новое положение вполне меня устраивает, и по многим причинам — но, увы, теперь ничто, кажется, не может принести мне ни радости, ни даже самого малого удовлетворения. Прошу извинить меня, уважаемый сэр, если письмо это покажется Вам слишком бессвязным. Чувства мои сейчас поистине достойны жалости. Я переживаю такой глубокий упадок духа, какого никогда не знал раньше. Мои усилия побороть одолевающую меня меланхолию тщетны. Вы поверите мне, если я скажу, что по-прежнему чувствую себя несчастным, несмотря на значительное улучшение обстоятельств моей жизни. Я говорю, что Вы мне поверите, по той простой причине, что человек, пишущий ради эффекта, не станет писать так, как я. Сердце мое открыто перед Вами — читайте в нем, если оно заслуживает быть прочтенным. Я страдаю — и не знаю почему. Утешьте меня, ибо Вы можете. Но поторопитесь, иначе будет поздно. Ответьте мне немедля. Уверьте меня в том, что жить стоит, что жить нужно, и Вы докажете мне свою дружбу. Убедите меня поступать благоразумно. Я не хочу сказать — я не хочу, чтобы Вы сочли все, что я пишу Вам сейчас, шуткой. Ибо я чувствую, что слова мои бессвязны — но я превозмогу свой недуг. Вы не можете не видеть, что я испытываю упадок духа, который погубит меня, если продлится долго. Напишите же мне, и поскорее. Вразумите меня. Ваши слова будут иметь для меня больший вес, чем чьи-либо еще, ибо Вы были мне другом, когда никто другой не был. Ответьте непременно, если Вам дорог Ваш будущий душевный покой.

Э. А. По».

Это страшное письмо было написано в приступе раскаяния, последовавшего за периодом, на протяжении которого По много пил, пытаясь забыться, и который привел его к полному физическому и умственному истощению. Стремясь унять душевную боль, он предал себя другим мукам. Порочный круг замкнулся. Желанный ангел забвения обернулся демоном, от которого не было спасения. Мысль эта сводила с ума. Неужели армейская кабала, голод, разрыв с Алланом, честолюбивые мечты — неужели все было напрасно? Когда-то у него похитили Эльмиру, а теперь хотят отнять и Вирджинию, и вместе с ней миссис Клемм, на чью мужественную поддержку он опирался. К Джону Кеннеди тянулась, ища помощи, рука утопающего, над которым на мгновение уже сомкнулись темные воды. В постскриптуме, почти таком же длинном, как само письмо, По говорит о судьбе своего сборника рассказов, находящегося у «Кэри энд Ли», и порицает некоего собрата по перу, укравшего (!) несколько оригинальных мыслей из его «Ганса Пфааля». С годами личность его словно раздвоилась, и теперь в нем независимо друг от друга жили По-человек и По-писатель.

Через несколько дней мистер Кеннеди ответил: