В ответ на просьбы Эдгара Джон Аллан не преминул осыпать его упреками и бранью за то, что он уже успел наделать долгов, и потребовал у него подробного отчета в расходах, каковой был ему незамедлительно представлен.
Для покрытия долга в 39 долларов он прислал По чек на 40, милостиво пожаловав один доллар «на карманные расходы». Учебники в те времена студенты получали также из дому, и вместе с чеком на имя Эдгара пришла посылка, в которой он нашел изданный в Кембридже учебник математики и роман «Жиль Блас», не имевший, кстати, никакого отношения к его академическим интересам — просто обе книги, наверное, продавались в магазине «Эллиса и Аллана».
Поступив в университет, По пришлось нанять слугу, покупать топливо для камина, платить прачке, тратиться на всякие мелочи, и в результате он вскоре снова оказался в долгах. Именно тогда он, по его собственному выражению, «пустился во все тяжкие», что подразумевает, видимо, игру в карты на деньги. В письме к Аллану он с трогательной искренностью призывает Бога в свидетели, что никогда не питал склонности к беспутству, однако даже пустое общество тогдашних его товарищей было утешением в одиночестве для человека, вся вина которого состояла в том, что в целом мире он не нашел ни единой любящей души. Письмо это поистине было криком отчаяния и несомненным доказательством скупости его опекуна, которая, если она не была преднамеренной, изобличает его последним из скряг, Впрочем, презрения он заслуживает независимо от того, что было причиной его скаредности.
Будь Аллан стеснен в средствах, это могло бы послужить ему оправданием, однако незадолго до того он стал обладателем большого состояния и сейчас вынашивал планы, требовавшие таких расходов, по сравнению с которыми все траты и долги Эдгара кажутся сущей безделицей. Неприглядная правда заключалась скорее всего в том, что он попросту невзлюбил юношу, который немало знал о его прегрешениях и осуждал их. Этой враждебностью и объясняется его стремление унизить Эдгара, заставив его влачить нищенское существование. От окончательного разрыва этих двух людей удерживала теперь лишь изнемогающая от недуга Франсис Аллан, и последнее, что прошептали ее холодеющие губы несколько лет спустя, была обращенная к ним мольба о примирении.
Чтобы добыть денег на жизнь — временами их не хватало даже на стол и дрова, — По все чаще вынужден был пользоваться кредитом в Шарлотсвилле или садиться за карты в надежде поправить дела двумя-тремя крупными выигрышами. Как всегда в таких случаях, ему не везло: долги оставались неуплаченными, положение все больше запутывалось, и в результате он мало-помалу стал преступать сословные приличия. Джентльмен остается джентльменом лишь до тех пор, пока играет ради забавы и острых ощущений; как только становится очевидным, что к этому его толкает нужда, он переходит в малопочтенную категорию профессиональных игроков. Среди отпрысков знатных виргинских семей, с которыми он встречался за карточным столом, мнение это укоренилось особенно глубоко. Даже физический труд за плату вызывал у них пренебрежение как дело, недостойное благородного человека; играть же для заработка в карты считалось занятием просто презренным.
Однако у Эдгара были и более серьезные причины для печали, нежели неуплаченные долги или нелестные мнения товарищей — с тех пор, как он уехал из Ричмонда, Эльмира не подавала о себе никаких вестей. Все его пылкие, умоляющие и грустные письма оставались без ответа, и это молчание повергало в отчаяние юного влюбленного. Дело же было в том, что мистер Ройстер перехватывал письма По к дочери, ибо родители всеми силами старались убедить ее принять предложение более предпочтительного, на их взгляд, претендента, весьма настойчивого молодого холостяка по имени Баррет Шелтон, который был несколько старше Эдгара и обладал достаточно большим состоянием и определенным положением в обществе. Есть все основания предполагать, что мистер Ройстер и Джон Аллан состояли в этом деле в сговоре. Они были довольно близкими друзьями, и если бы Ройстер думал, что Эдгар унаследует хотя бы часть состояния Аллана, он, безусловно, относился бы к такому жениху гораздо благосклоннее. Кто сообщил ему о том, что надеяться на это не следовало, нам неизвестно, однако догадаться нетрудно.
Жизнь По в Виргинском университете была, как мы видим, полна нелегких для чувствительного семнадцатилетнего юноши испытаний. Внешне он Производил впечатление изнеженного щеголя, богатого наследника, пользовавшегося завидным, хотя и небезопасным кредитом почти во всех магазинах города, красивого и блестящего молодого студента, умевшего хорошо одеться и проводившего слишком много времени за картами; однако душу его мучили неотступные и гнетущие тревоги, боязнь неизвестности и нищеты, необъяснимое молчание девушки, с которой они поклялись друг другу в вечной любви, раздирали страх перед гневом опекуна и сострадание к приемной матери. Он не мог открыть того, что знал; да если бы и сделал это, лишь навлек бы на себя новые беды. Письма Джона Аллана сочились ядом и желчью, и не было никого, кто мог бы облегчить его терзания добрым словом или советом. А его будущее? О нем тоже следовало всерьез поразмыслить. Положение его было столь неимоверно запутанным и трудным, что порою становилось совершенно нестерпимым. И в недобрый час он впервые изведал обманчивое забвение и легкость, которые дарит вино.
Пиршества происходили у него в комнате. В камине разжигали добрый огонь, стол выдвигался на середину, наполнялись бокалы, и начиналась игра. Многие из тех, кому доводилось принимать участие в этих вечеринках, рассказывают, что По часто бывал возбужден и во всех движениях его ощущалось сильное нервное напряжение. Стоит ли удивляться, если учесть, как много значила для удовлетворения его насущных нужд удача в игре. Когда же она ускользала, ему приходилось совсем нелегко. О других причинах его беспокойства друзья вряд ли могли догадываться
В бытность свою в университете По поклонялся Бахусу достаточно редко, и побуждали его к тому обстоятельства, воздействия которых избежал мало кто из его однокашников. Во-первых, употребление вина было одним из обычаев того времени, и дань ему в университете платили щедро и охотно. Кроме того, По был, видимо, не чужд известной бравады, свойственной многим в его возрасте, когда так не терпится доказать всему миру, что ты «настоящий мужчина». Да и вообще, По, видимо, претендовал на роль молодого светского льва, ибо уже успел повидать мир, был родом из «столичного города», каковым южане считали Ричмонд, и, ко всему прочему, «богатым наследником». И поэтому он стремился соответствовать идеалу блестящего джентльмена, который, как ему казалось, видели в нем товарищи. Наконец, и это, наверное, главное, вино помогало хотя бы на время отогнать тяжелые думы и забыться, оно будоражило кровь и прибавляло уверенности в себе, даже в малых количествах оказывая на По действие необычайно сильное. Нервы его были столь чувствительны, что один лишь глоток, который в другом вызвал бы не более чем легкое возбуждение, производил поразительную перемену в его речи и поведении. Бокала хватало, чтобы привести его в опьянение; два или три совершенно отуманивали его рассудок; если же возлияния продолжались и дальше, то он очень скоро превращался в живую карикатуру на самого себя, в пародию на гения, в зловещее знамение духовной деградации. Заканчивалось все физическими и душевными муками и угрызениями совести «погибшего», но неизъяснимо остро переживающего свое падение человека. Обо всем этом говорится здесь в предвосхищение событий, случившихся гораздо позднее. В университете он не испытывал еще столь сильной тяги к вину, чтобы она могла отразиться на тогдашней его жизни, однако именно там эта пагубная склонность впервые дала о себе знать.
Но далеко не все свое время обитатель комнаты э 13 посвящал картам и веселым застольям, как стали утверждать с немалой долей преувеличения позднее. Ибо он обладал натурой совсем иного свойства — будь это иначе, двери некогда принадлежавшего ему жилища не украшала бы сегодня бронзовая дощечка с надписью:
Edgar Allan Рое
MDCCCXXVI
Domus parva magni poetae[7]
Запершись в своей каморке, он проводил долгие часы, погруженный в чтение любимых поэтов — Шелли, Китса, Кольриджа и Вордсворта, — не забывая также и давних своих увлечений — Байрона и Мура. Здесь же начал обретать форму замысел «Тамерлана», за строками которого вставало видение Эльмиры, какой она жила в его мечтах, незримо сопровождая его в скитаниях по диким склонам и долинам Аллегантских гор, — их, очарованный «Кубла Ханом», он назвал «горами Белур Таглай». Но почему же оставались без ответа его письма? Быть может, он уже догадывался о правде?
О да! Он докажет ей свою верность! Ей, которая думает, что он забыл о своих клятвах. Он вернется, когда добудет славу, и сделает ее своей супругой и владычицей покоренных им царств. Как это прекрасно! Сколько в этом юной веры и… наивности! Все великие свершения были еще впереди, а пока его ум жадно впитывал драгоценную мудрость, заключенную во многих и многих старинных томах, давших ему пищу для причудливых фантазий, переполняющих его стихи. Иногда он приоткрывал для друзей занавес, скрывавший этот волшебный мир: «По любил читать из разных поэтов, а также , и свои собственные сочинения, приводившие его друзей в восторг и весьма их развлекавшие; внезапно в нем случалась какая-то перемена — и вот в руке его уже кусочек угля, которым он прямо на наших глазах с необыкновенным искусством рисует на стенах своей комнаты странные и фантастические, а порою и страшные фигуры, поражая нас игрой своего многоликого гения и заставляя задаваться вопросом, кем же он станет в будущей своей жизни — поэтом или художником?» Те, кому довелось тогда слышать По, запомнили его на всю жизнь. Между двумя глотками яблочного пунша, взрывами смеха и неумелых юношеских проклятий, анекдотами о местных кокетках, забавными историями о чудачествах профессоров и рассказом о последней дуэли, По читал что-нибудь из только что написанного, вкладывая всю душу в каждое слово и жест, и голос его, низкий и мелодичный, проникал в самое сердце слушателей; трепетал и колебался огонь свечей, и но стенам метались длинные тени. Потом обменивались мнениями об услышанном. «Однажды По прочел друзьям какой-то очень длинный рассказ, и те, желая над ним подшутить, стали обсуждать достоинства произведения в весьма ироническом духе, заметив, между прочим, что имя героя — Гаффи — встречается в тексте слишком часто. Гордость его не могла снести столь откровенной насмешки, и в приступе гнева он, прежде чем ему успели помешать, швырнул рукопись в пылающий камин; так был утрачен рассказ незаурядных достоинств и, в отличие от других его сочинений, очень забавный и напрочь лишенный обычного сумрачного колорита и печальных рассуждений, сливающихся в сплошной непроницаемый мрак». С того дня в ближайшем его окружении за ним надолго закрепилось прозвище Гаффи, которое никогда не доставляло ему особого удовольствия. Что ж, как и следовало ожидать, гордый Алексис, которому суждено было вернуться обласканным славой победоносным героем, превратился в Гаффи! Кличка эта перекочевала вслед за ним в Вест-Пойнт, однако звучит она необидно и есть в ней даже что-то ласковое — друзья, должно быть, любили По. «Каким бы ни стал он в последующие годы, — говорит один из его университетских однокашников, — в университете он был, насколько позволял его своевольный нрав, верным и добрым товарищем. В ту пору в нем не было и тени неискренности».
Невзирая на все соблазны и сумасбродства студенческих дней, то было время, когда на благодатную почву упали семена, давшие потом великолепные исходы. Быть может, не кто иной, как влюбленный в географию и историю профессор Лонг впервые пробудил в По интерес к диковинным обычаям и экзотической природе дальних стран, детальное знание которых он впоследствии обнаруживал, и страсть к изысканиям в самых неожиданных областях, откуда им почерпнут материал для многих произведений, написанных в стиле «фантастического реализма», которым он столь искусно владел. Не мог не привлекать его и профессор Такер, умевший прикосновением волшебной палочки воображения вдохнуть жизнь даже в сухие статистические таблицы и демографические трактаты — как раз в то время он писал рассказ «Путешествие на Луну», выдержанный в манере, из которой его ученик кое-что позаимствовал для своих новелл «История с воздушным шаром», «Необыкновенные Приключения некоего Ганса Пфааля» и других подобных вещей. Нередко бывая в домах своих профессоров, По, наверное, имел возможность обсудить с ними и такую проблему, как полет на Луну. Тема необычайно его занимала, и говорить об этом он готов был до бесконечности. Китс тосковал о Луне точно ребенок. Эдгар По, в ком поэтический талант сочетался со знанием математики, воображал, что уже ее достиг.
Так проходил месяц за месяцем. 14 июля 1826 года умер Джефферсон, и По впервые услышал тяжелый удары университетского колокола, возвестившего о его кончине. Эдгар был секретарем «Джефферсоновского литературного общества», созданного студентами, и, узнав о смерти человека, чье имя оно носило, основателя Виргинского университета, выдающегося мыслителя и политика, он, без сомнения, присоединил свой голос к траурным речам, отдавшим последнюю дань великому американцу.
Конец осени 1826 года был отмечен для По событиями еще более печальными — в декабре в Шарлотсвилл прибыл с визитом Джон Аллан, которого привели в университет отнюдь не академические интересы. Направить туда стопы его вынудило получение немалого числа рукописных листов с подписью его воспитанника. Увы, то были не стихотворения и не поэмы, а представленные к оплате счета.
Заканчивался очередной семестр, и по мере приближения рождественских каникул шарлотсвиллских торговцев все сильнее одолевало желание поглядеть, какого цвета деньги у их веселых молодых клиентов, прежде чем те разъедутся по домам. Счета были разосланы родителям, и начались обычные в таких случаях перипетии. Что до Эдгара, то исключительная скупость опекуна, почти не присылавшего ему денег, заставила его изрядно злоупотребить местным кредитом.
Прижимистого шотландца, должно быть, чуть не хватил удар, когда взгляду его предстали многочисленные вехи счетов и векселей, отметившие путь утех, пройденный его воспитанником. Немедля велев заложить экипаж, он во весь опор помчался в Шарлотсвилл. Двухдневный переезд по тряским дорогам, проложенным в гористой части Виргинии, вряд ли помог умерить его гнев. У него имелось достаточно времени, чтобы как следует обдумать, что ему надлежит сказать и сделать. Действовал он, как всегда, энергично и решительно.
Объяснение, происшедшее между ним и Эдгаром в комнате э 13, было, вероятно, очень бурным. За короткое время, проведенное в университете, По и в самом деле успел совершить немало неразумных поступков, и последствия их оказали огромное влияние на его будущее. Мистер Аллан, без сомнения, столкнулся с довольно строптивым и раздраженным молодым человеком, разговаривать с которым было нелегко. Однако все его прегрешения выплыли наружу, неопровержимо изобличенные целой кипой счетов. В итоге По было сухо сообщено, что на этом его университетская эпопея окончена.
Независимо от того, насколько соответствовали действительности рассказы о пристрастии По к вину, спросилось с него за это полной мерой. О картах нечего и говорить — азартные игры в глазах Аллана были занятием безнравственным и предосудительным. Само собой разумеется, что долги чести он платить отказался. Возместив ту часть долгов, за которую он нес ответственность по закону, Аллан, кипя негодованием, отправился восвояси, немало раздосадованный тем, что его попытка держать воспитанника в черном теле обернулась, в конце концов, еще большими расходами. Замечательные успехи Эдгара в учении не могли дать ему повода к недовольству, и дело, следовательно, было только в деньгах. Современному человеку трудно понять, в каком отчаянном положении оказался По. В те дни заключение в тюрьму за долги все еще было повсеместно принятым наказанием (законы штата Виргиния отличались в этом смысле особой суровостью), и стоило только распространиться известию об отказе Джона Аллана признать действительными денежные обязательства своего воспитанника — а новости подобного рода немедленно становятся всеобщим достоянием, — как за Эдгаром начали бы охотиться судебные исполнители. И до тех пор, пока долги оставались неоплаченными, он не мог возвратиться в тот округ, где были предоставлены заемы. Вскоре после отъезда Аллана против По были возбуждены судебные преследования, вынудившие его покинуть пределы штата. Отказывая ему в помощи, Джон Аллан лишал его тем самым всякой надежды на возвращение. Каковы бы ни были совершенные Эдгаром безрассудства, они не причиняли никому столь большого зла, чтобы оправдать кару, повлиявшую на все его будущее. Мистер Аллан имел, разумеется, право отвергнуть его карточные долги, однако вполне мог бы пожертвовать несколькими сотнями долларов, чтобы рассчитаться с шарлотсвиллскими торговцами. Но факт остается фактом — наш благодетельный коммерсант не счел Эдгара достойным такой жертвы. Тем, кто посягал на его кошелек, не было прощения. Зато несколько лет спустя он сделал в своем завещании весьма щедрые распоряжения в пользу своих внебрачных детей, которые, однако, его вторая жена, нисколько не устрашившись долгой тяжбы, попыталась оспорить. 250 долларов — такова была предельная сумма, которую Джон Аллан считал возможным истратить во исполнение своего обещания дать Эдгару «блестящее образование». Так или иначе, но с университетом было покончено; По упустил представившуюся ему возможность и к тому же оказался теперь перед необходимостью расплачиваться с многочисленными долгами чести, что, без сомнения, было для него самым неприятным во всей этой истории. Финал шарлотсвиллского эпизода разыгрался в самых мрачных тонах. Уильям Уэртенбейкер, один из лучших друзей Эдгара в ту пору, оставил яркое описание его последних часов в университете.
Вечер 20 декабря 1826 года оба молодых человека провели в доме одного из профессоров, скорее всего Такера или Блэттермана, Затем они отправились в «скромное жилище великого поэта». Войдя к себе, По, не проронив ни слова, принялся крушить мебель. Обломки вместе с разными бумагами и накопившимся мусором он стал жечь в камине, одновременно с мрачным видом рассказывая Уэртенбейкеру о своих неприятностях и смутных тревогах, найдя в нем сочувственного слушателя.
Уильям Уэртенбейкер ушел домой около полуночи, оставив По засыпать в комнате, освещенной неверными отблесками гаснущего огня, где догорали последние щепы от стола, на котором были написаны «Тамерлан и другие стихотворения»; вскоре в очаге остался лишь пепел, пепел несбывшихся надежд.
Утром следующего дня Эдгар вместе с несколькими земляками-студентами занял место в отправляющемся на юг дилижансе. В Ричмонд он прибыл накануне Рождества 1826 года. В небольшом сундуке, привезенном им с собой, лежали остатки обширного гардероба, который он приобрел, многократно злоупотребив доверием шарлотсвиллских купцов, несколько любимых книг и рукописи некоторых из стихотворений, вышедших в свет в Бостоне шесть месяцев спустя, Блудный сын возвратился под родной кров. Взбегая вверх по лестнице, ведущей к дверям дома на Мэйн-стрит, он, верно, не тешил себя надеждами на тучного тельца и не рассчитывал, что Джон Аллан в подобных обстоятельствах захочет сыграть роль сжалившегося отца из притчи. И все же, оказавшись в ласковых объятиях миссис Аллан и «тетушки Нэнси», он не мог сетовать на холодность встречи.
Глава девятая
И вот неожиданно для себя По снова в Ричмонде. На душе у него тяжело, ибо на этот раз он дал Джону Аллану основательный повод для недовольства, и положение его в доме незавидно. Нанятые заимодавцами юристы прилагали энергичные усилия, чтобы заставить Аллава признать его карточные долги, которые составили в итоге пугающе большую сумму в 2500 долларов, однако тот наотрез отказался их платить и, придя в крайнее раздражение, стал даже спорить по поводу совершенно законных счетов. Встреча опекуна с воспитанником получилась не слишком теплой.
По, должно быть, остро переживал свой позор. Многие из однокашников, которым он задолжал, тоже приехали домой на каникулы. Для них Рождество было порой веселья и развлечений, и огорченный По едва ли стремился в их общество. После Нового года эти счастливцы возвратятся в университет, а ему, еще недавно столь блестящему молодому студенту, подающему надежды поэту, любимцу товарищей, останется лишь проводить грустным взглядом увозящий их дилижанс. Краткий миг славы миновал. Теперь он был беспутным ослушником, злоупотребившим добротой своего благодетеля, несостоятельным должником, обманувшим доверие друзей. При условии дальнейшего безупречного поведения его ждало не слишком завидное место клерка в конторе фирмы «Эллис и Аллан». Поистине, По пришлось испить горькую чашу, и правда об Эльмире, ставшая известной ему тотчас по приезде, привела его в еще большее уныние.
То был последний и самый сокрушительный удар. Теперь Эдгар понял все. Он живо представил себе, как Джон Аллан и мистер Ройстер договариваются, что им предпринять, дабы помешать нежелательному для обоих союзу, как чужая рука хладнокровно вскрывает его нежные письма к Эльмире, как отец ее, кривя губы в усмешке, читает его пылкие излияния, как выговаривает плачущей. Эльмире за ее «безрассудство». Затем является незваный мистер Шелтон, добропорядочный и благонамеренный — лучшей партии и желать нельзя, — и Эльмиру увозят из Ричмонда, чтобы возлюбленный не смог найти ее и сказать, что сердце его попрежнему принадлежит ей, что она не должна верить наветам и что прекрасный принц, преодолев все преграды, освободит свою принцессу из рук злодеев. Все происшедшее было похоже на кошмарный сон, и Эдгар спрашивал себя, могла ли она и вправду, его забыть.
Говоря о событиях, случившихся в декабре 1826 года и январе 1827-го и приведших к разрыву между
Джоном Алланом и Эдгаром По, нельзя оставить без внимания расстроенную помолвку По — его уязвленную гордость, рухнувшие надежды и разочарование. Воображение рисовало ему счастливого соперника, сжимающего в объятиях ту, чьи уста еще совсем недавно шептали ему клятвы любви и верности, и его измученное сердце содрогалось от новой боли. Для натуры страстной и гордой, какой был По, то было слишком жестокое унижение, и отголоски испытанных им тогда страданий слышатся в его «Песне», одном из самых ранних его стихотворений:
Однако эти довольно посредственные строки не стали последними словами По, обращенными к Эльмире. Много лет спустя ей суждено было вновь встретиться с Эдгаром в тот краткий мир, когда его клонившаяся к закату звезда вновь вспыхнула светом надежды.
То, что По рассказывал впоследствии друзьям о своей жизни в университете, было, как нетрудно догадаться, лишь частью правды. В попытке защитить свое самолюбие он делал вид, что все случившееся ему в высшей степени безразлично, и по-мальчишески похвалялся перед знакомыми своими веселыми похождениями. Долги свои он объяснял тем, что просто хотел посмотреть, какую часть состояния Аллана сможет пустить по ветру. Надо думать, речи эти, если они достигли ушей его опекуна, мало способствовали примирению.
Наступил 1827 год. Отношения между По и Джоном Алланом продолжали ухудшаться, и вскоре перед Эдгаром встал вопрос, ответ на который рано или поздно приходится искать всякому, кому не посчастливилось родиться в рубашке: «Как добыть хлеб насущный?» Самым очевидным решением казалось поступить клерком в контору «Эллиса и Аллана», однако даже эта должность ему предложена не была. Обстановка дома становилась невыносимой, и в конце рождественской недели По уехал на принадлежавшую Алланам плантацию неподалеку от Ричмонда, чтобы отдохнуть от мучительных сцен и не видеть, как бывшие его однокашники будут возвращаться в университет, стены которого он покинул навсегда. К тому же в деревне ему легче было укрыться от докучливых кредиторов, уже начавших против него судебную тяжбу.
Он возвратился в Ричмонд в конце января с намерением заняться изучением юриспруденции. Однако это не встретило сочувствия со стороны мистера Аллана, который считал, что своим поведением По лишил себя права на приличное образование. Тем не менее он не сделал ничего, чтобы помочь По найти работу, хотя беспрестанно упрекал его в праздности. Эдгар оказался в поистине отчаянном положении: долги его Джон Аллан платить отказался, о возвращении в университет не хотел и слышать, содействовать в поступлении на службу не собирался, продолжая в то же время укорять воспитанника в нежелании трудиться «в поте лица своего». По попал в западню, из которой не было выхода, и опекун, судя по всему, не упускал случая поиздеваться над его беспомощностью. Не исключено, что он намеренно поступал таким образом, чтобы показать По, сколь тернист путь греха, и, полностью лишив денег, равно как и возможностей заработка, заставить его понять их цену.
Нельзя сказать, что По ничего не предпринимал с целью вырваться из заколдованного круга. Он написал письмо некоему Миллсу, владельцу одной компании в Филадельфии, имевшей деловые связи с «Эллисом и Алланом», прося принять его на службу. Однако письмо его было переслано Миллсом Аллану, который, получив в руки неопровержимое доказательство намерения По покинуть дом, устроил скандал, каких между ними еще не бывало. Даже хорошо зная характер Джона Аллана, трудно поверить, что он не отпускал По из дому лишь из желания причинить ему боль. Быть может, у него уже были какие-то планы относительно будущего Эдгара, и он попросту хотел как следует проучить молодого транжиру — пусть узнает, каково иметь дело с судейскими, и впредь будет благоразумнее! Однако факты говорят совсем о другом. Аллан, видимо, понимал, что именно собственная его скупость в конечном счете и заставила По наделать долгов. И поскольку он ничего не предпринимал, чтобы помочь Эдгару найти работу или спасти его, от грозящего тюремного заключения, остается только сделать вывод, что он желал избавиться от воспитанника, покончить с его постоянным вмешательством в их с женой распри, прогнать с глаз долой маленького дерзкого выскочку «с неблагодарным сердцем», как он скажет о нем позднее.
Бурная ссора, вынудившая Эдгара покинуть дом Джона Аллана, привела к окончательному разрыву между опекуном и воспитанником, — событию, сыгравшему чрезвычайно значительную роль в жизни последнего и ставшему, по существу, ее поворотным пунктом. Сказанного ими друг другу в тот день, 18 марта 1827 года, уже нельзя было простить. Опираясь на многочисленные свидетельства и знание характеров обоих этих людей, можно с достаточной достоверностью восстановить подробности происшедшего объяснения.
Аллан, должно быть, нашел По в библиотеке, где тот по-прежнему проводил много времени. Потрясая перед ним его письмом к Миллсу, он потребовал, чтобы Эдгар ясно ответил, собирается ли он, как явствует из письма, уехать из Ричмонда, или останется в городе, чтобы, заработав денег, рассчитаться с долгами. Увидев. в руках у опекуна свое письмо, По пришел в, ярость и высказал все, что о нем думал, обвинив Аллана в скупости, которая толкнула его на необдуманные поступки во время учебы в университете. На это Аллан, наверное, возразил, что пенять Эдгару надо лишь. на собственное мотовство и распущенность, и тут речь, очевидно, зашла о его карточных долгах — предмете, неприятном для обоих. По настаивал на том, чтобы Аллан дал ему возможность продолжить занятия в университете, заплатив его долги чести и те небольшие суммы, которые он одалживал у товарищей — об остальном он обещал позаботиться сам. Последние три месяца в университете (вероятно, после визита Джона Аллана) он вел себя безупречно и был в числе лучших студентов. Но Аллан наотрез отказался отпустить, его обратно в Шарлотсвилл. Оп, кажется, считал, что Эдгар вполне может завершить свое образование дома, изучая, как он уточнил впоследствии, «французский, математику и классические дисциплины». Видимо, у него все еще были какие-то весьма, впрочем, неопределенные соображения относительно дальнейшей карьеры По. В этом и крылась главная причина их несогласия. Из писем, которыми они обменялись спустя два дня после размолвки, ясно, что По хотел продолжить учебу в университете с тем, чтобы в будущем посвятить себя литературе. Можно предположить, что даже в Ричмонде он не оставлял, несмотря на все неурядицы, своих литературных занятий. Аллан же полагал «стихотворчество» напрасной тратой времени и делом совершенно никчемным и потому заявил, что Эдгар может остаться в доме лишь на его, Аллана, условиях, дав воспитаннику одну ночь на размышление.
В ту бессонную ночь с 18 на 19 марта 1827 года, после тяжелого объяснения с опекуном, Эдгар По принял важнейшее решение в своей жизни. Он решил, что не покорится воле Джона Аллана и не примет поставленных им условий даже под страхом изгнания из дому. Будем откровенны: было в его непреклонности и нечто жестокое, «неблагодарное», выражаясь языком Джона Аллана, — ведь она неминуемо должна была причинить боль нескольким любящим сердцам; и тем не менее то было достойное и мужественное решение. Положив на одну чашу весов благополучие, а на другую — гордость и талант, он понял, что последнее важнее, предпочтя славу и честь богатству. Более того, хоть он и не мог знать всего наперед, тем самым были избраны голод и нищета. Впрочем, устрашить его не смогли бы и они.
Из его письма Джону Аллану, написанного вечером 19 марта, ясно, что окончательный разрыв произошел утром того же дня. Не оконченный накануне разговор, очевидно, возобновился за завтраком, и Джон Аллан пожелал узнать, к какому решению пришел По, на что получил прямой и твердый ответ. То, что молодой наглец, столько лет живший его благодеяниями, посмел ослушаться его воли, поразило стареющего торговца в самое сердце. Беседа перешла в ожесточенную перепалку, последовали взаимные оскорбления — оба в совершенстве владели оружием иронии и сарказма и знали друг о друге много такого, чем можно было уязвить. Уверенность По в будущем привела опекуна в бешенство. «Что ж, пусть узнает, каково голодать», — подумал оп, не сомневаясь, что предсказание его сбудется в самом скором времени, и велел По тотчас убираться из дому. Приказание это было исполнено в точности и без промедления — По бросился вон, даже не захватив ничего из вещей.
Не зная, куда обратить стопы, он решил временно остановиться в небольшой гостинице «Корт Хаус тэверн» и в тот же день написал Джону Алдану письмо на трех страницах. В нем он говорит, что после объяснения накануне и происшедшей наутро ссоры Аллана едва ли удивит содержание этого послания. Он принял наконец бесповоротное решение найти такое место в большом мире, где ему не придется мириться с несправедливостями, подобными тем, какие он претерпел от своего опекуна; шаг этот он намеревался предпринять уже давно, и поэтому Джон Аллан не должен думать, что поступок его продиктован минутным порывом и что он сожалеет о нем и надеется возвратиться. Далее По излагает причины, побудившие его сделать такой выбор.
С того времени, как он стал задумываться о своем предназначении, пишет По, им завладели честолюбивые устремления — ведь сам Джон Аллан приучил его к мысли о том, что ему надлежит добиваться высокого положения в обществе. Именно поэтому все его помыслы были направлены на получение университетского образования, в котором, однако, опекун ему отказал, причем единственно из собственной прихоти, раздраженный тем, что По осмелился не согласиться с его мнением. По утверждал также, будто случайно слышал, как Джон Аллан сказал комуто, что не питает привязанности к своему воспитаннику. А так как Аллан не мог знать, что По его слышит, остается лишь заключить, что он говорил правду. Кроме того, Джон Аллан потребовал, чтобы он покинул его дом, а до этого постоянно попрекал куском хлеба, отказываясь вместе с тем помочь ему в устройстве на службу. Наконец — и это обвинение особенно серьезно в устах человека столь гордого и самолюбивого, как По, — Аллан намеренно и даже не без удовольствия порочил По перед людьми, на чье содействие тот рассчитывал. Мало того, домыслы свои он делал достоянием не только знакомых, но и домашней прислуги, стараясь тем самым унизить его еще больше.
Письмо По заканчивается просьбой прислать ему сундук с его одеждой и книгами и некоторую сумму денег, достаточную, чтобы добраться до одного из городов на севере страны и прожить там около месяца — за это время он надеялся найти работу, которая позволит ему скопить денег на дальнейшую учебу в университете. Сундук и кое-какие еще вещи следует доставить в гостиницу «Корт Хаус тэверн», ни в коем случае не забыв о деньгах, в которых он крайне нуждается. Если просьба его останется невыполненной, добавляет он, последствия будут таковы, что даже мысль о них вызывает у него содрогание. Постскриптум сообщает Аллану, что лишь от него самого зависит, сможет ли он вновь увидеть автора письма или получить от него известие.
Все в этом письме говорит о том, что написано оно человеком, оскорбленным и возмущенным до глубины души. Намек на самоубийство звучит достаточно ясно и заставляет думать, что По скорее лишил бы себя жизни, чем вернулся.
Не получив никакого ответа, По на следующий день снова пишет Джону Аллану, умоляя его как можно скорее прислать его сундук с одеждой. По делает честь благородству опекуна, — если сундук до сих пор не прибыл, говорит он, ему лишь остается предположить, что первое его письмо не получено. Нужда его, продолжает По, ужасна — вот уже второй день, как у него не было и маковой росинки во рту, ему нечем заплатить за постель, прошлую ночь он провел, бродя по улицам, и совершенно изнемог.
Аллан не прислал ни сундука, ни денег. Не получив еще второго письма По, он ответил на первое. Справедливости ради надо отметить, что письмо его выдержано в предельно ровном тоне — оно вообще настолько спокойно и рассудительно, что от него веет ледяным холодом. Все эти тщательно взвешенные фразы вряд ли могли достигнуть сердца голодающего второй день человека.
Мистер Аллан пишет, что его уже не способно удивить ничто, сказанное или сделанное Эдгаром. Он напоминает, что он и так в долгу перед ним за уже полученное воспитание и образование, и признает, что действительно стремился взлелеять в нем мечты о большом будущем, добавляя, однако, что чтение «Дон-Кихота», «Жиль Бласа», «Джо Миллера» и им подобных книг не способствует продвижению на общественном поприще. Судя по всему, тема эта не раз становилась поводом для споров, ибо Джон Аллан не одобрял увлечения романами. Известно также, что к Байрону он испытывал отвращение. Пытаясь защититься от брошенных По обвинений (примечательно, что на протяжении всего письма он лишь защищается и оправдывается), он утверждает, что упреки в праздности, которыми он преследовал По, имели единственной целью побудить его совершенствовать свои знания в математике и языках. И кого бы на его месте не раздосадовало то обстоятельство, что По не обнаружил ни малейшего намерения сообразовываться с его желаниями (очевидно, в выборе будущего поприща). Он добавляет также, и здесь надо отдать должное его искренности, что По и сам может рассудить, если только сердце его не из камня, не дал ли он своему опекуну более чем достаточно поводов для беспокойства за его судьбу. Он упорно твердит, что столь часто выговаривал своему воспитаннику лишь из желания помочь ему в исправлении недостатков; что до остальных обвинений, то он даже не станет о них говорить, ибо ответ на них даст за него общество. Заканчивает он, однако, издевкой. Итак, пишет он, По во всеуслышание заявил, что отныне он независим. И каков же результат? Он содрогается от одной мысли об участи, которая его постигнет, если человек, чью помощь он только что с таким презрением отверг, не пришлет ему денег. На этом слове переписка его с Эдгаром По прервалась на два года.
Весьма вероятно, что Фрэнсис Аллан видела письма Эдгара, адресованные ее мужу. Во всяком случае, она каким-то образом узнала о намерении По оставить Ричмонд и забила тревогу, потребовав, чтобы Аллан во что бы то ни стало воспрепятствовал отъезду Эдгара. Муж не решился с ней спорить, и капитанам кораблей, находившимся в это время в порту, было предложено не брать По на борт. Они подчинились, не желая портить отношения с владельцем крупной фирмы, с которой многие из них имели дела, и поэтому путь морем был для По отрезан. Фрэнсис Аллан, наверное, надеялась на примирение, а Джон Аллан не сомневался, что голод очень скоро образумит строптивого мальчишку. И миссис Аллан, и мисс Валентайн, видимо, снабжали Эдгара небольшими суммами денег, иначе ему просто не на что было бы жить все это время, ибо Джон Аллан ничего ему не присылал. Найти же новых кредиторов По не мог, потому что его уже знали как несостоятельного должника. Деньги эти так или иначе были невелики, и их хватило ему лишь на несколько недель.
Чтобы избежать ареста за долги и скрыть свой отъезд, По, взяв себе вымышленное имя Генри Ле Рене и уговорив Эбенезера Берлинга сопровождать его, покинул Ричмонд, рассчитывая добраться до побережья, а там сесть на какое-нибудь каботажное судно, следующее в Норфолк. Что произошло в Норфолке, которого он, очевидно, благополучно достиг, мы, надо полагать, никогда не узнаем. Берлинг уезжал из Ричмонда совершенно пьяным, и, по мере того, как по пути он трезвел, будущее рисовалось ему все более и более мрачным. Не исключено также, что на нужном им судне не нашлось двух свободных мест. Во всяком случае, Берлинг уехал обратно в Ричмонд, наверное, еще до того, как По отплыл в Норфолк, заявив по возвращении, что тот отправился за границу. Возможно, об этом действительно заходила речь, хотя не менее вероятно, что такая версия была придумана ими сообща, чтобы ввести в заблуждение семью Эдгара и сбить со следа кредиторов. По, однако, остался в Америке и, следуя давно обдуманному решению, направился в Бостон, где издавна процветала литература. Он полагал, что сборник стихов, который он намеревался напечатать, будет скорее замечен публикой и критикой, если выйдет в свет там, а не в провинциальном Ричмонде. Быть может, на выбор его повлиял и наказ покойной матери возвратиться в город, где он родился и где по-прежнему могли жить некоторые из друзей его родителей, чья поддержка оказалась бы сейчас как нельзя более кстати. Итак, в середине апреля 1827 года он прибыл в Бостон. Есть основания предполагать, что добрался он туда, нанявшись матросом на какой-то «угольщик».
Фрэнсис Аллан была безутешна. Ссора между мужем и приемным сыном и исчезновение ее «дорогого мальчика» нанесли этой измученной болезнью женщине сокрушительный удар. Эдгара она больше никогда не видела. Любовь ее искала По в его заморских странствиях, ибо она и Аллан полагали, что он покинул родину. Она написала ему два письма по какому-то адресу за границей, в которых снимала с него всякую вину за происшедший в семье раскол. Письма эти, возвратившиеся к отправителю, По, должно быть, получил позднее, когда судьба снова привела его в ричмондский дом.
Тем временем семейная жизнь Алланов вновь пошла заведенным порядком, то бишь таким, какой установил, Джон Аллан. Миссис Аллан продолжала чахнуть; суровый хозяин дома по-прежнему занимался своими делами с присущим ему хладнокровием, которое отступало лишь перед тревогой за здоровье жены. В письме, отправленном из Ричмонда 27 марта 1827 года одной из сестер в Шотландии, он на трех страницах доказывает, что завещанным дядюшкой имуществом распорядился по совести, присовокупляя в конце несколько глубокомысленных замечаний по поводу домашних дел: «…хотя миссис Аллан живет в одном из красивейших домов в Ричмонде, где столько воздуха и света, в состоянии ее не происходит заметных улучшений, — а место и в самом деле чудесное… Мисс Валентайн все такая же жизнерадостная толстушка, а Эдгар, сдается мне, отправился искать счастья на море…»
Ну что за упрямица эта миссис Аллан — живет в особняке, «где столько воздуха и света» и никак не желает поправляться! В то время как сестра ее «все так же жизнерадостна»?! В чем же все-таки причина? Может быть, воздухом этим не так уж легко дышать? Эдгару, во всяком случае, атмосфера в доме показалась удушливой. Однако где же обретался в ту пору злополучный Генри Ле Рене?
По приезде в Бостон По попытался найти кого-нибудь из старых друзей отца и матери. О существовании таковых он, впрочем, знал лишь понаслышке; родители его были людьми малоизвестными, и по прошествии шестнадцати лет в Бостоне не осталось никого, кто бы их помнил.
Через некоторое время он случайно свел знакомство с одним молодым человеком примерно его лет по имени Кельвин Томас, который был владельцем небольшой типографии, помещавшейся в доме 70 по Вашингтон-стрит. Шрифты и виньетки, которыми он пользовался, изобличают в нем новичка в печатном деле, еще недавно, наверное, подвизавшегося учеником у какого-нибудь опытного типографа. Этому-то юному дилетанту По и решил доверить печатание книги, ставшей впоследствии одним из самых дорогих и редких изданий на английском языке и названной автором «Тамерлан и другие стихотворения». Было это в начале мая 1827 года.
Где и на что жил тогда По, неизвестно. Возможно, на остатки денег, полученных от миссис Аллан и мисс Валентайн. По некоторым сведениям, ему удалось найти работу в какой-то бостонской газете, хотя подготовка к печати даже столь небольшой книжки с неизбежными переделками и правкой текста отнимала, должно быть, значительное время, не оставляя досуга для других занятий. К моменту ее выхода в свет По оказался без гроша в кармане. Томас был всего лишь типографом, а не издателем, и поэтому весь тираж, вероятно, остался у него на руках. Немногие проданные экземпляры были скорее всего куплены на последние медяки самим По. Два экземпляра он послал на рецензию. Позднее По говорил, что издание было прекращено «по соображениям частного порядка». Что это за соображения, нетрудно догадаться. Возможностей для сбыта издания через книготорговцев не имелось; будь книга выставлена на продажу прямо в типографии, покупать ее никто не стал бы, а сам автор не располагал уже никакими средствами. «Тамерлан и другие стихотворения» представляли собой книжку форматом в пол-листа, насчитывавшую около сорока страниц и переплетенную в желтовато-коричневую обложку. Вместо имени автора на титульном листе после названия стояло «написанные одним бостонцем», ниже следовал девиз, совпадающий с тем, который избрал для своей первой книги Теннисон: «Стихи двух братьев». В авторском предисловии По, в частности, пишет: «Большая часть стихов, составляющих эту скромную книжку, написана в 1821—1822 годах, когда автору не было еще четырнадцати лет. Для публикации они, разумеется, не предназначались; причины, в силу которых вещи эти все же увидели свет, касаются лишь того, кем они написаны. О коротких стихотворениях нет нужды говорить много — они, быть может, обнаруживают чрезмерный эгоизм автора, который, однако, был в пору их написания еще слишком юн, чтобы черпать знание жизни из иного, чем собственная душа, источника…»
Именно то, что стихи эти позволяют заглянуть в душу их юного создателя, и определяет главным образом их сегодняшнюю ценность. «Тамерлан» выделяется среди прочих смелостью замысла, и написание его следует, видимо, датировать более поздним, университетским периодом, ибо стиль поэмы и самый выбор темы носят достаточно отчетливые следы влияния классического образования. Интересно это произведение преимущественно тем, что здесь уже обнаруживаются главные особенности будущих творческих склонностей и устремлений автора. Что до «других стихотворений», то за их строками видится впечатлительный юноша, наделенный врожденным чувством ритма и мелодии и обладающий мастерством стихосложения, удивительным в столь молодом поэте, который, находя очарование в общении с людьми и природой, ценил его не само по себе, но скорее как источник мечтаний и настроений, пробуждающих вдохновение. В целом уже они давали право сделать вывод, что Эдгар По был одарен двумя главными для поэта качествами — чувствами и мыслями, достойными художественного выражения, и способностью к их образному воплощению. Среди произведений, включенных в его первый сборник, наиболее яркое тому подтверждение мы находим в стихотворениях «Мечты» и «Озеро». Последнее особенно примечательно, потому что из него мы впервые узнаем, как рано Эдгаром По завладели странная меланхолия и думы о смерти, сделавшиеся со временем его постоянными спутниками.
Публикация «Тамерлана», похоже, окончательно истощила кошелек По и терпение его квартирной хозяйки. Он оказался в отчаянном положении. Физический труд, даже если бы нашлась работа, был ему не под силу, а обратиться за помощью в Ричмонд казалось немыслимым. В этот критический момент, раздираемый внутренней борьбой между гордостью и голодом, он вспомнил об отличиях, завоеванных им на университетском плацу, и обратил взоры к армии.
Архивные документы министерства обороны свидетельствуют о том, что По вступил в ряды армии Соединенных Штатов 26 мая 1826 года под опять-таки вымышленным именем Эдгара А. Перри. Возрастом своим он указал двадцать два года, хотя было ему всего восемнадцать, а местом рождения — Бостон, назвавшись клерком по профессии. Согласно описанию внешности, имеющемуся в его послужном деле, у него были серые глаза, каштановые волосы и белая кожа. Рост его равнялся пяти футам восьми дюймам. Без дальнейших промедлений новобранец был зачислен в восьмую батарею 1-го артиллерийского полка, расквартированного в ту нору в окрестностях. Бостона. В Форт-Индепенденсе, где несла службу его часть, По находился с конца мая по конец октября 1827 года. В этот период он, очевидно, прошел рекрутскую подготовку, хотя уже с первых дней старался держаться поближе к квартирмейстерскому хозяйству, где грамотный молодой солдат, знакомый к тому же с торговым делом (пригодился опыт, приобретенный в конторе «Эллиса и Аллана»), сразу же пришелся ко двору.
О жизни По в Форт-Индепенденсе известно очень мало. Позднее говорили, что во время пребывания в армии он писал письма своей приемной матери, на которых обратным адресом был указан Санкт-Петербург (!). Некоторый свет на этот отрезок его жизни помогла пролить не так давно обнаруженная подшивка старого бретонского журнала «Порт Америкен», выходившего в 1827 году.
С этим малоизвестным изданием начиная с лета и до конца 1827 года сотрудничал брат По, Уильям Генри. Он помещал там и прозу и стихи, обычно подписывая свои произведения инициалами У.Г.П. Коль скоро можно судить по его публикациям, он поддерживал в ту пору связь с находившимся в Бостоне братом; в своей новелле «Пират», например, Генри По пересказывает в романтическом духе историю любви Эдгара и Эльмиры Ройстер, а затем публикует под собственным именем несколько отрывков из стихотворений, включенных в сборник По, о котором шла речь выше. Отсюда следует вполне обоснованный вывод, что, служа в армии, По переписывался с братом и послал ему из Бостона экземпляр своей первой книги.
Если бы в тот период обстоятельства жизни Эдгара По сложились иначе и на его пути повстречались люди, чье сочувствие и участие защитили бы его благородную и ранимую душу от ударов враждебной судьбы, поселив в ней покой и уверенность в будущем, если бы он оказался в условиях, благоприятствующих свободному творчеству и художническому самосовершенствованию, Америка, быть может, увидела бы рассвет гения, блеск и сила которого вызвали бы восхищение и преклонение современников, а не запоздалое признание, пришедшее лишь после того, как презрение и жалость уступили наконец место пониманию. Увы, этого не произошло, и человеку, духовный мир которого отличали редкостное богатство и глубина чувств, а ум — исключительная острота и ясность, суждено было испытать все тяготы, какие только могла нести с собой для утонченной натуры служба в линейном артиллерийском полку, прозябавшем в казармах в то безмятежно мирное время.
31 октября 1827 года батарея, где служил Эдгар А. Перри, получила приказ о передислокации в форт Моултри, Южная Каролина, расположенный на острове Салливана, у входа в Чарлстонскую гавань.
Глава десятая
Передвижения войск в ту блаженную нору, когда еще не было железных дорог, осуществлялись по большей части водным путем. Ясным осенним утром, 8 ноября 1827 года, караван военных транспортов, на один из которых погрузилась батарея По, воспользовавшись свежим попутным ветром, вышел из Бостонской гавани и, оставляя позади Кейп-Год и окутанный голубой дымкой Нантакет, взял курс в открытое море с тем, чтобы миновать опасные прибрежные мели и рифы. Путешествие это, во всяком случае для По, было исполнено романтического очарования. Надутые ветром паруса, развевающиеся флаги, блеск солдатского оружия и амуниции, летящий с корабля на корабль зов сигнальных труб — все это рождало у По такое ощущение, будто он участвует в настоящей военной экспедиции. Плавание курсом на юг вдоль Атлантического побережья Соединенных Штатов продлилось десять дней, и в воскресенье 18 ноября караван вошел в Чарлстонскую гавань.
Вся армейская эпопея По, во время каковой ему пришлось немало попутешествовать, может служить, если взглянуть на нее с литературной точки зрения, замечательной иллюстрацией одной из отличительных особенностей его писательского метода, состоявшей в искусном переплетении вымысла с запечатленными исключительно точно деталями реальной обстановки и обстоятельств, в которых ему доводилось бывать. Описание этого периода можно было бы с полным основанием назвать «Историей о том, как Эдгар По собирал материал для своих произведений». Вопреки распространенному мнению о том, что По черпал элементы местного колорита главным образом из прочитанных книг, несомненен тот факт, что он часто брал их из окружающей жизни и природы, лишь в самой незначительной степени облагораживая и обогащая свои находки на основе литературных источников. Даже вымышленные места действия он рисует с большой изобразительной силой, и его описания природы, хотя и носили часто собирательный характер, возникали тем не менее из впечатлений от виденных им в действительности пейзажей. Причудливой, запоминающейся прелестью того края, где ему предстояло провести около года жизни, не отягощенной заботами о пропитании или недостатком досуга, навеяны многие страницы его новелл «Золотой жук», «Продолговатый ящик», «Человек, которого изрубили в куски», «История с воздушным шаром», так же как и пронизанные светом закатного солнца и синевой морских просторов меланхолические картины, столь часто возникающие в его стихах после посещения Каролины.
С 19 ноября 1827 года по И декабря 1828 года рядовой Эдгар А. Перри, он же Генри Ле Рене, он же Эдгар Аллан По, нес гарнизонную службу в форте Моултри, что на острове Салливана, в составе восьмой батареи 1-го артиллерийского полка армии Соединенных Штатов. Казарма, где он жил, помещалась в одном из бастионов старой крепости, охранявшей вход в гавань. Остров — продуваемый всеми ветрами безрадостный клочок песчаной суши, навеки врезавшийся ему в память за долгие дни, проведенные там, — По сделал впоследствии местом действия рассказа «Золотой жук», которое описывает так: «Остров этот имеет весьма странный вид. Состоит он почти целиком из морского песка и тянется в. длину почти на четыре мили. От материка его отделяет едва приметный пролив, вода в котором с трудом пробивается сквозь густой камыш и илистые наносы — излюбленное гнездилище болотных куропаток. Растительность там, как можно ожидать, скудная или, во всяком случае, низкорослая. Деревья сколько-нибудь значительной величины нигде не видны. Лишь на западной его оконечности, где высится форт Моултри в окружении разбросанных там и сям жалких деревянных лачуг, в которых летом ищут спасения от городской пыли и духоты жители Чарлстона, встречается изредка колючая карликовая пальма. Зато весь остров, за исключением только западной части и узкой полоски слежавшегося до каменной твердости песка на взморье, покрыт буйными зарослями душистого мирта. столь высоко ценимого английскими садоводами. Кусты его нередко поднимаются на пятнадцать-двадцать футов от земли, образуя почти непроходимую чащу. наполненную тяжелым, дурманящим благоуханием».
То, что По имел очень много свободного времени в бытность свою в форте Моултри, не вызывает сомнений, ибо полк береговой охраны, которому была придана его батарея, нес службу в отдаленном и пустынном месте, забытом и ботом, и военным начальством, да еще в ту пору, когда Америка жила в мире и согласии со всеми соседями. В расположении части не было ни парков, ни газонов, уходом за которыми могли бы заниматься солдаты, а то обстоятельство, что до Чарлстона было часа два пути на веслах или под парусом, лишало охоты к светским увеселениям даже молодых офицеров и избавляло нижних чинов от многочисленных и утомительных повинностей, какие выпадали на их долю в «парадных частях». Перечень развлечений, которые могла предложить близлежащая деревушка, ограничивался оглушительными лягушачьими концертами в заросшем тиной пруду и нудными церковными службами. Единственной наградой солдатам были увольнения в город, однако дорога туда и обратно, как уже говорилось, отнимала немало сил и времени. Поэтому большую часть своего досуга По. отдавал изучению диковинок местной природы, плаванию, чтению и литературным занятиям; иногда он также беседовал с более просвещенными из офицеров или подолгу бродил по острову среди песчаных дюн и миртовых зарослей.
Форт Моултри просыпался в 5.30 утра; после завтрака и поверки проводились непродолжительные строевые занятия или отработка артиллерийских приемов. Неспешное течение времени отмечали выстрелы пушки на восходе и закате солнца да пение сигнальных рожков, трубивших подъем и отбой и трижды в день сзывавших солдат к столу. В остальные часы оставалось только играть в карты или метать кости. Впрочем, даже от столь необременительных ратных трудов По вскоре благополучно освободился, вызвавшись исполнять обязанности гарнизонного писаря, приближавшие всякого, кто ими занимался, к офицерскому кругу и позволявшие легко войти в милость к командирам. Немудреное полковое делопроизводство отнимало у него не более трех-четырех часов в день, остатком которого он мог распоряжаться по собственному усмотрению.
Таковы те немногие сведения о жизни По в форте Моултри, которые пощадило забвение. Все, кто знал его в этот период, умерли, не оставив о нем никаких воспоминаний. Сохранился лишь полковой архив, содержащий самые необходимые и лаконичные записи. Но если о реальных событиях тех дней мы не знаем почти ничего, о чувствах и мечтах, владевших По, нам известно больше, ибо памятником им служит «Аль-Аараф».
Это самое крупное из стихотворных произведений, написанных По. Сюжет его и общее построение мало чем примечательны, однако сила поэтического выражения изумительна. Поэма эта блистает богатством фантазии, изысканным мелодическим рисунком и утонченной образностью, которые делают ее достойной более почетного места в творчестве По, чем то, какое ей обыкновенно отводится. Впоследствии она послужила источником вдохновения для многих других молодых поэтов, да и сам автор продолжал возвращаться к нему в течение многих лет. Несмотря на многочисленные звучащие в нем реминисценции, волшебной красотой своих строк «Аль-Аараф» затмевает все, что было создано до этого американскими поэтами. Об этом произведении еще пойдет речь в дальнейшем, а пока следует рассказать о немаловажных известиях, полученных По из родных мест.
Все пережитое после ухода из дома Джона Аллана и размышления о будущем, для которых пребывание в форте Моултри предоставляло много возможностей, укрепили По в решимости добиваться успеха на литературном поприще. Однако он завербовался в армию сроком на пять лет, а это означало, что лучшая пора его молодости должна была пройти в стенах казарм и на гарнизонных плацах, в обстановке, не слишком благоприятствующей творчеству. Вот почему в конце 1828 года Эдгар вновь установил связь со своим опекуном, написав ему письмо или дав о себе знать через общих знакомых, и обратился к Джону Аллану с просьбой помочь ему уволиться из армии. Подписанное Алланом прошение требовалось некоему лейтенанту Ховарду, который с участием отнесся к молодому солдату, пообещав все устроить, если получит письменное подтверждение примирения между Алланом и По. Сношения между Ричмондом и фортом Моултри осуществлялись при посредстве некоего Джона Лея, который, надо полагать, был другом семьи Алланов.
Хотя теперь ему было известно местонахождение Эдгара, Аллан написал не ему, а Лею, выразив мнение, что служба в армии пойдет его воспитаннику на пользу, и дав понять, что не видит необходимости вмешиваться в его судьбу.
Ничто не могло бы изобличить бессердечие Джона Аллана больше. Письмо это, переданное мистером Леем лейтенанту Ховарду, унизило и разочаровало уже преисполнившегося надежд По, расстроив его планы и бросив тень сомнения на все, что он говорил своему командиру.
С возобновлением связей между опекуном и воспитанником в отношении Джона Аллана к «сыну актеров» обнаруживается еще одна сторона — снобизм. Унаследовав от дядюшки большое состояние, он поднялся на более высокую ступеньку в общественной иерархии и, похоже, испытывал опасения, что осуществлению дальнейших его честолюбивых планов помешает то обстоятельство, что Эдгар служил в армии простым солдатом. Потомок шотландских контрабандистов, судя по письмам, считал, что, возвратись По домой в любом, более низком, чем офицерское, звании, на голову его опекуна неминуемо падает часть «позора», который тем самым навлечет на себя воспитанник. И все же он полагал, что военная карьера — это как раз то, что нужно По. А потому «лучше ему оставаться там, где он теперь, до окончания срока службы».
В письме от 1 декабря 1828 года из форта Моултри Эдгар По высказывает несогласие с этим мнением, говорит о своей тревоге по поводу болезни, от которой только что оправился Аллан, и с вполне простительной гордостью рассказывает о своих успехах в службе и досрочно полученной унтер-офицерской нашивке. Однако он подчеркивает свою решимость покинуть армию, если только Джон Аллан этого не запретит, и добавляет, что существующие правила не разрешают производства в офицеры из солдат, в то время как для поступления в Вест-Пойнт он уже недостаточно молод. То было первое упоминание о Военной академии Соединенных Штатов в переписке между По и Алланом.
Из письма видно, что пребывание в армии значительно закалило характер По. Быстрое продвижение по службе вселило в него уверенность в себе и укрепило душевное равновесие. Чувствуя это и сам, По говорит, что он уже не тот своенравный мальчишка, каким был еще совсем недавно, но взрослый человек, который знает, чего хочет в жизни. Он смело предсказывает свой будущий успех, ибо «ощущает в себе нечто такое», что позволит ему оправдать надежды Джона Аллана; он не боится показаться чересчур самоуверенным, так как убежден, что и талант, и честолюбивые помыслы напрасны без веры в собственные силы. «Я обрушился на мир, как воинственный норманнский завоеватель на берега Британии. Преисполненный веры в победу, я сжег свой флот, бывший единственным средством к отступлению; теперь мне остается только победить или умереть — добиться успеха или покрыть себя позором». По ясно дал понять, что не просит денег — достаточно будет лишь письма на имя лейтенанта Ховарда, которое, подтвердив его примирение с опекуном, помогло бы ему уволиться из армии, и — «мой сердечный привет маме — только в разлуке узнается цена таких друзей, как она. С уважением и искренней любовью…».
Ответом на этот крик души пылкого, одержимого мечтами о славе молодого человека, измученного скукой и нелепостью казарменной жизни, было гробовое молчание. Эхо мольбы о помощи затерялось в холодных лабиринтах расчетливого ума Джона Аллана, не вызвав даже слабого отклика.
Размышляя над этими фактами, не устаешь изумляться невероятному многообразию свойств человеческой натуры. Воображение рисует печальные, заплаканные глаза подточенной болезнью женщины в огромном ричмондском доме, силится проникнуть в мысли ее мужа, обнаружившего, что предсказание его о голодной смерти, ожидающей непокорного юнца, не сбылось, хотя и было однажды близко к осуществлению. Испытал ли он при этом чувство радости, или же ощутил сожаление и досаду, а быть может, просто удивление? Осталась ли в сердце этого человека хотя бы искра любви, сострадания, или он, мрачный пророк скудных лет, позаботившийся о том, чтобы прорицания его не оказались пустым звуком, все же был разочарован сравнительно благополучным исходом? Кто знает — ведь здесь было чему подивиться самой судьбе: Джон Аллан вырастил поэта!
Тем временем По снова отправился в дальний путь — на этот раз на север. 1 декабря он пишет, что его полк получил приказ погрузиться на корабли и следовать в Пойнт-Камфэрт.
Эдгар А. Перри проводил прощальным взглядом навсегда скрывшиеся вдали низкие берега Каролины. Бриг «Хэрриет» взял курс в том же направлении, в каком глубоко под ним нес свои теплые воды Гольфстрим; незаметно проходил час за часом, расположившись на койках, солдаты играли в карты при свете заправленных ворванью фонарей. Пункт назначения быстро приближался. Наверняка там ждет письмо, которое избавит его от всего этого. Каких-нибудь несколько строчек — и дело сделано, три года молодости будут спасены от бесцельного прозябания: Даже Джон
Аллан не откажет ему в такой малости. Да и что он собственно, сделал, чтобы дать повод думать о себе как о «пропащем» человеке? Пытался добыть денег игрой в карты, читал легкомысленные романы, выпивал иногда стакан пунша, не захотел отречься от мечты стать поэтом. Но все эти прегрешения он узде сполна искупил двумя долгими, безвозвратно потерянными годами, проведенными в армии. Неужели этого мало? Рождество было уже не за горами. Быть может, его позовут домой. Домой! Он тут же представил себе слезы радости на глазах старых чернокожих слуг, встречающих его в прихожей, не помнящую себя от счастья мать, нетвердым шагом спускающуюся по лестнице ему навстречу, шумные восторги «тетушки Нэнси» и даже ироническую усмешку Джона Аллана: «Так, так, наш гордый воробышек, кажется, вернулся в свое гнездышко, кто бы мог подумать!» Потом он останется один у себя в комнате, освещенной мягким светом старого ночника, и погрузится в чтение любимых книг. Корабль, отягощенный грузом пушек и боеприпасов, медленно перебираясь с волны на волну, шел на север, Эдгару казалось, что за время пути они почти не подвинулись к цели. Он уже был немного утомлен, но не этим, а другим путешествием, первая половина которого осталась позади. Спустя несколько недель после прибытия в Пойнт-Камфэрт По исполнилось двадцать лет.
Глава одиннадцатая
В середине декабря 1828 года полк Эдгара По в полном составе высадился и встал на квартиры в крепости Монро, близ Пойнт-Камфэрта. Перевод из форта Моултри означал лишь перемену места, но отнюдь не монотонного течения солдатской службы. Пойнт-Камфэрт в ту пору скорее походил на большую деревню, чем на маленький город. Средоточием светской жизни была единственная в этом местечке гостиница, где офицеры время от времени устраивали что-то вроде гарнизонных балов, на которые иногда приезжали дамы из Балтимора, Вашингтона или Ричмонда. Для нижних же чинов в расположенной на острове крепости не было никаких развлечений, которые могли бы развеять скуку армейской рутины, если не считать перебранок, изредка вспыхивавших в семейном флигеле. К этому времени По подружился со многими унтер-офицерами своей батареи: позднее, в письмо к сержанту Грэйвзу, больше известному под кличкой Задира, он упоминает сержантов Бентона, Гриффита и Хупера, которым, равно как и некоему Герцогу, он просит передать привет. В их обществе он нередко коротал часы, свободные от строевых занятии и караулов.
Не найдя по прибытии в крепость Монро с таким нетерпением ожидаемого письма, По стал впадать в отчаяние, ибо день проходил за днем, а Ричмонд продолжал хранить молчание. Через неделю после приезда По снова написал опекуну, выражая сожаление по поводу отсутствия от него вестей и еще раз подтверждая свое решение оставить службу. Письмо это замечательно тем, что показывает, насколько он окреп духом за время пребывания в армии, и является ярким свидетельством его желания всецело посвятить себя литературе. Пусть помыслы его, пишет По, устремлены в ином, нежели хотелось бы опекуну, направлении, но он намерен и впредь следовать своей склонности. Пределы Ричмонда, да и всей Америки слишком тесны его таланту. Нет, внимать ему будет весь мир! Что до службы, то оставаться в армии он больше не желает.
Вскоре утверждения По о том, что он в большой чести у командиров, были подкреплены реальным доказательством — его произвели в самый высокий чин, в какой только можно выйти из рядовых. Благосклонность начальства ему, очевидно, снискало исправное выполнение обязанностей полкового писаря, за что он получил звание главного сержанта и был переведен в штаб полка.
К этому времени — а шел уже январь 1829 года — По со всей ясностью понял, что Джон Аллан не станет содействовать ему в увольнении от службы, если он и дальше будет настаивать на продолжении литературной карьеры. Поступление в Военную академию в Вест-Пойнте, о чем уже когда-то заходила речь, казалось поэтому единственным возможным компромиссом, и он снова пишет Джопу Аллану, прося помочь ему в подыскании замены (то есть человека, который согласился бы отслужить за него остаток срока) и получении назначения в Вест-Пойнт. Что ответил ему опекун, неизвестно — первым его письмом из Ричмонда, адресованным лично По, был вызов к умирающей Фрэнсис Аллан.
Исступленные мольбы несчастной женщины наконец возымели действие. Даже каменное сердце Джона Аллана тронули страдания жены. Увы, слишком поздно — дни ее были сочтены. Утром 28 февраля, когда главный сержант Эдгар А. Перри, должно быть, стоял вместе со всем полком на утренней поверке, в Ричмонде, находившемся всего в нескольких десятках миль от крепости Монро, скончалась его приемная мать Фрэнсис Аллан. Слишком хорошо зная характер человека, с которым прожила всю свою недолгую жизнь, она, уже теряя остатки сил, добилась от него торжественного обещания не покидать помощью и участием Эдгара. Последним ее желанием было, чтобы ее не хоронили до тех пор, пока он не приедет и не попрощается с ней.
Самой заметной фигурой среди пассажиров дилижанса, отправившегося во второй половине дня 1 марта в Ричмонд, был, наверное, молодой унтер-офицер в мундире 1-го артиллерийского полка с бледным лицом и полными печали и тревоги глазами, нервничавший и проявлявший нетерпение при каждой остановке в пути. Фрэнсис Аллан умерла за день до того. Предчувствуя скорый конец, она, возможно, еще раньше стала уговаривать мужа послать за По, однако Аллан снизошел к ее просьбе лишь в последний момент, и вызов его опоздал. Потратив несколько часов на выправление увольнительной, Эдгар смог выехать лишь 1 марта к вечеру и не успел в Ричмонд к похоронам, состоявшимся утром 2 марта.
Возвращение По под родной кров было столь горестным и трагичным, что вызвало слезы у всех, кто был ему свидетелем. Фрэнсис Аллан пользовалась в доме всеобщей любовью, и слуги оплакивали ее вместе с родственниками. Мисс Валентайн, безутешная и изнуренная долгими бессонными ночами, проведенными у постели больной сестры, совершенно пала духом. Даже Джон Аллан был охвачен глубокой печалью; на другой день после смерти жены он не появился в конторе и был столь рассеян, что пометил неверной датой один документ. К чести его сказать, это был заказ на траурный костюм для Эдгара.
На следующий по возвращении день По посетил кладбище, где похоронили Фрэнсис Аллан. Уже вид ее опустевшей комнаты поверг По в тоску; здесь, среди склепов и надгробных плит, где все напоминало о смерти, он второй раз в жизни изведал всю глубину скорми и отчаяния. Автор «Червяпобедителя» и создатель философии, породившей «Эврику». вряд ли даже тогда питал какие бы то ни было утешительные иллюзии относительно загробного существования. На пути к свежезасыпанной могиле он миновал надгробие миссис Стенард, и воспоминание об этой женщине сделало еще более нестерпимой боль только что понесенной утраты. Рассказывают, что он совершенно обессилел от горя и, дойдя до последнего пристанища Фрэнсис Аллан, в изнеможении рухнул на землю.
Увольнительная, полученная По, предоставляла ему право на обычный десятидневный отпуск, предусмотренный армейским уставом для подобных печальных случаев. Во время короткого пребывания в Ричмонде По обсудил с Джоном Алланом планы, касавшиеся поступления в Вест-Пойнт, и нашел в нем достаточно благосклонного слушателя, ибо предложение это обещало разрешить все проблемы, связанные с будущим его воспитанника, и навсегда избавить дом от присутствия последнего. Полное примирение в таких обстоятельствах было, разумеется, невозможно, однако расстались они, испытывая друг к другу более теплые чувства, чем до этой встречи.
Многие факты позволяют с уверенностью утверждать, что решение По поступить в Вест-Пойнт с самого начала было не более чем уступкой желаниям Джона Аллана. Сам он, без сомнения, предпочел бы навсегда распрощаться с армией и всецело посвятить себя литературе. Однако здесь, как и в отказе разрешить ему возвратиться в университет, Джон Аллан был непреклонен. Впрочем, и По стал теперь мудрее. Он уже понимал, сколь трудно поклоняться музам на пустой желудок, и был готов скорее пойти на компромисс, чем снова гордо покинуть дом и оказаться, как и раньше, без средств к существованию. Путь к примирению открыло обещание, которое дал Аллан умирающей жене. Уступив на время требованиям опекуна и преуспев в Вест-Пойнте так же, как и в армии, По рассчитывал вернуть себе благорасположение Джона Аллана. Кроме того, Военная академия давала своим питомцам не только хорошее образование, но также пищу и кров — немаловажное преимущество, обладавшее особой притягательной силой для бедных, но честолюбивых юношей. Унаследовать хотя бы небольшую часть состояния Аллана тоже было весьма заманчиво, ибо даже скромный достаток избавил бы По от необходимости заботиться о хлебе насущном, предоставив столь желанную возможность для занятий творчеством и прогнав прочь страшный призрак нищеты. В результате были почти впустую истрачены еще два года очень короткой жизни.
Большую часть времени по возвращении в крепость Монро По занимался устройством дел, связанных с предстоящим увольнением из армии, получая у офицеров рекомендательные письма в министерство обороны и ища себе замену на оставшиеся три года службы. Спустя несколько недель после приезда из Ричмонда все было готово, и командир полка написал в Нью-Йорк командующему Восточным округом письмо, в котором подробно излагал обстоятельства поступления По на военную службу, и, ссылаясь на полученное от Джона Аллана письменное подтверждение семейного примирения, сопровождаемое просьбой отпустить По из армии, а также на то, что место его уже готов был занять опытный унтер-офицер, просил удовлетворить ходатайство По об увольнении.
Приказом от 4 апреля 1829 года, подписанным командующим Восточным округом генералом Э. Гейнзом, Эдгар А. Перри увольнялся от службы Соединенным Штатам начиная с 15 апреля, ибо, как отмечает в своем письме полковой командир, замена ему уже имелась.
Сам По так описывает состоявшуюся сделку. В тот день, когда приказ о его увольнении вступал в силу, в полку не оказалось ни командира, полковника Хауза, ни уже знакомого нам лейтенанта Ховарда. Будь хотя бы один из них на месте, в качестве замены можно было бы взять первого же изъявившего согласие рекрута, что обошлось бы По в обычные двенадцать долларов вознаграждения. Похоже, что именно эту сумму По назвал Аллану, находясь в Ричмонде. Однако в отсутствие обоих офицеров, имеющих право взять в качестве замены новобранца, По вынужден был заплатить целых семьдесят пять долларов одному сержанту, чтобы тот согласился дослужить его срок. Он дал этому человеку двадцать пять долларов наличными деньгами и расписку на пятьдесят, которые взял потом из ста долларов, присланных ему из дома. Поскольку эти объяснения вполне согласуются с тогдашними уставными правилами, подозрения мистера Аллана и обвинение в лихоимстве, брошенное Эдгару По второй миссис Аллан, представляются лишенными всяких оснований.
Снабженный рекомендательными письмами нескольких хорошо знавших его офицеров, По простился с крепостью Монро и отправился в Ричмонд, где всю вторую половину апреля и первую неделю мая занимался в основном тем, что заручался поддержкой влиятельных лиц, способных посодействовать его назначению в ВестПойнт. К делу соизволил приложить руку и Джон Аллан, получивший необходимые рекомендации от спикера законодательного собрания штата Эндрю Стивенсона и майора Джона Кэмпбелла, который знал По еще ребенком. Кроме того, еще когда По находился в Ричмонде, Аллан убедил полковника Уорта, представителя их штата в конгрессе, написать министру обороны письмо с просьбой принять участие в судьбе молодого человека. Ко всем этим похвалам, заверениям и лестным характеристикам Джон Аллан присоединил свое собственное письмо, также адресованное министру обороны. Однако что это были за «рекомендации»! Достаточно будет привести лишь последние фразы его послания (ибо все предыдущие выдержаны в таком же ледяном тоне): «…Должен откровенно заявить, сэр, что он (По) не состоит со мной ни в каком родстве и что подобную же заинтересованность я проявлял во многих, кому хотел помочь в делах, — из тех же побуждений, какие движут мною сейчас, ибо забота моя принадлежит всякому, кто оказывается в нужде. Для себя я ничего не прошу, но был бы признателен, если бы Вы явили любезность, оказав помощь подателю сего в осуществлении его планов. Со своей стороны буду искренне рад ответить взаимностью на любую услугу, которую Вы сможете ему оказать. Прошу извинить меня за откровенность, но с письмом этим я обращаюсь к солдату.
Ваш покорный слуга Джон Аллан».
С этими блестящими рекомендациями прямодушного альтруиста, утверждавшего, что «забота его принадлежит всякому, кто окажется в нужде», которые должны были обеспечить По горячую симпатию и покровительство министра обороны, он покинул Ричмонд 7 мая 1829 года и направился в Вашингтон.
Письмо Джона Аллана, очевидно, предназначалось для глаз самого По не в меньшей мере, чем для прочтения министром. Оно с предельной ясностью давало понять молодому поэту, что опекун считал его самым обыкновенным протеже, которого хотел сбыть с рук долой, устроив в Вест-Пойнт с тем, чтобы больше никогда о нем не слышать. «Должен откровенно заявить, сэр, что он не состоит со мной ни в каком родстве». Фраза эта означает, что он не собирался делать По своим наследником или принимать его у себя дома в качестве члена семьи. Формально исполняя обещание, данное покойной жене, он повиновался при этом чувству долга, но отнюдь не любви. Прошение, поданное По на имя министра обороны, возымело обычный результат: вместе с рекомендательными письмами оно было положено под сукно и на несколько месяцев забыто.
Поделиться книгой: