Ли Бо еще при дворе, но уже понимает, что там не способны распознать истинное сокровище («яшма князя Чжао»), принимая за него подделку («яньский камень»).

51

Закон Небесный Чжоу-ван презрел, Утратил разум чуский Хуай-ван — Тогда Телец возник на пустыре И весь дворец заполонил бурьян. Убит Би Гань, увещевавший власть, В верховья Сян был сослан Цюй Юань. Не знает милосердья тигра пасть, Дух верности напрасно девам дан. Пэн Сянь уже давно на дне реки — Кому открою боль своей тоски?!

Комментарий

Сопоставляя однотипные, но разделенные едва ли не тысячелетием примеры конфликта деградирующей власти и праведного мудреца, Ли Бо недвусмысленно обвиняет современных ему правителей в уходе с истинного Пути, в нарушении естественных Небесных ритмов. Мудрый советник всегда конфликтует с неправедным государем, и Ли Бо, уже испытавший это на самом себе, видит в этом трагедию государственного управления.

52

Весны уходят бурные потоки, Тускнеет лета яркий красный свет, И вот смотрю — уже чертополохи Осенний ветер без конца несет, Порывы орхидею гнут все ниже, Лежит на мальвах белая роса… Мужей достойных вкруг себя не вижу — С дерев опала прошлая краса.

Комментарий

Ли Бо еще молод (28 лет), еще не побывал в столице при дворе, но уже осознает, как быстротечно время и как скуден бренный мир на «достойных мужей».

53

Когда друг с другом царства вверглись в бой, Войска, что тучи, скрыли неба синь, Два тигра в Чжао бились меж собой И шестеро вельмож дробили Цзинь. Там каждый к власти приводил свой клан, К местечкам теплым жадно лез порок. Вот так когда-то Тянь замыслил план — И государя в Ци настигнул рок.

Комментарий

Соединяя разновременные исторические сюжеты, Ли Бо проводит мысль о том, что государю необходимы мудрые, чистые и справедливые подданные, в противном случае их ждет горькая судьба.

54

Мой меч при мне, гляжу на мир кругом: На нем лежит дневная благодать, Но заросли скрывают дивный холм, Душистых трав в ущелье не видать. В краях закатных Феникс вопиет — Нет древа для достойного гнезда, Лишь воронье приют себе найдет Да возится в бурьяне мелкота. Как пали нравы в Цзинь! Окончен путь! Осталось только горестно вздохнуть.

Комментарий

Ли Бо «с мечом» (здесь это атрибут не воина, а судьи) дает неприглядную оценку современному ему правлению, где упали нравы и нет достойного места благородному Фениксу. Стихотворение создано в Чанъани, куда поэт приехал третий раз, все еще питая надежду на благосклонность власть имущих.

55

И циских гуслей-сэ восточный лад, И циньских струнных западный напев — Так горячи, что противостоять Не в силах души падких к блуду дев. Их обольстительности меры нет, Одна другой милее и нежней, Споет — получит тысячу монет, Лишь улыбнется — яшму дарят ей. Что Дао им! Влечет кутеж один, Их тает время, словно ветерок. Им ли услышать, что с заветной цинь Пурпурный Гость уже зашел в Чертог?!

Комментарий

Стихотворение еще придворного периода, но Ли Бо уже готов покинуть столицу, осознав, сколь низменны нравы власть имущих, погрязших в кутежах и неспособных услышать божественную музыку бессмертного святого («Пурпурный Гость»).

56

Добыв жемчужину со дна морей, Юэский гость пришел в имперский град. Луноподобный свет ее лучей Заворожил в столице всех подряд. Поднес царю — тот меч схватил тотчас: Отвергнут дивный перл, как ни вздыхай, Сокровище унизил «рыбий глаз», Объяла душу горькая тоска.

Комментарий

В сюжет о противопоставлении истинной драгоценности и фальшивого «рыбьего глаза», лишь наружно напоминающего жемчужину, поэт, уже познавший придворные интриги, вкладывает инвективу против дворцовой камарильи, рядящейся в одежды «истинных конфуцианцев». Власть имущие и их прихлебатели («рыбий глаз») не способны оценить подлинное сокровище, каким является и сам Ли Бо.

57

Крылатым масть различная дана, Чтобы опора каждому была. А Чжоучжоу — есть ли в том вина, Что силы лишены ее крыла? Когда б крыло ей протянул собрат, Помог воды из Хуанхэ испить! Но равнодушно летуны летят… Вздохну печально — ну, и как тут быть?

Комментарий

Финальный период жизни поэта. Ли Бо уже прошел все муки разочарования в своих идеалах служения и благородства и увидел, как от него, неправедно осужденного, отворачиваются недавние «друзья», не думающие о поддержке и «летящие» мимо него.

58

И снова я под Колдовской горой, У Башни солнца, где ищу преданье, Но тучки нет, чист небосвод ночной, Даль принесла нам свежее дыханье. Волшебной девы и в помине нет, Где чуский князь, никто сейчас не знает, Давно уж канул блуд в пучину лет… Лишь пастухи о них тут воздыхают.

Комментарий

От былых забав и прихотей властителей не осталось ничего, кроме преданий. Вся образная система стихотворения заимствована из оды древнего поэта Сун Юя (III в. до н. э.) «Горы высокие Тан».

59

Кто у развилки растерялся вдруг, А кто — взглянув на белый шелк простой: Идти ему на север ли, на юг? Шелка покрасить — краскою какой? Сколь зыбок этот мир, вся тьма вещей, Нет постоянства в жизни и для нас. Вот Тянь и Доу: кто из них сильней — К тому бежали холуи тотчас. В переплетенье жизненных дорог Так просто с дружеской тропы сойти, Черпак вина бы сблизиться помог, Да недоверие в душе сидит. Затух у Чжана с Чэнем дружбы свет, И Сяо с Чжу развел небесный путь. Цветенье веток птиц к себе зовет, А рыб ничтожных — пересохший пруд. О чем грустишь, пришелец в мир земной, Лишившись благосклонности людской?

Комментарий

Мир зыбок и переменчив, и поэт, утратив государево покровительство, а вместе с ним и многих из тех, кто еще недавно набивался ему в друзья, грустит о прихотливости человеческих связей, столь необходимых человеку. Стихотворение создано в период, когда оклеветанный поэт государевым указом направлялся в ссылку в отдаленный Елан.

Подстрочный перевод

1

Давно не создается [ничего, подобного] «Великим Одам»,[3] Я старею,[4] так кто же продолжит [такую поэзию]? «Нравы правителя»[5] заброшены в бурьян, Царства воевали, и все поросло терновником. Драконы и тигры пожирали друг друга, Воины с секирами покорились безумной Цинь.[6] Но как же ослабело правильное звучание[7] [стиха], [Лишь] с горечью и обидой восстал Скорбный человек,[8] Ян Сюн и Сыма Сянжу[9] поддержали спадающую волну, Поток забурлил, не ведая пределов. Но затем, хотя падения и взлеты чередовались десять тысяч раз, Установленные правила канули в пучину. А после периода Цзяньань[10] Избыточная красота стихов не заслуживает одобрения. Священная династия[11] возродила изначальную древность, Управляет, «свесив платье»,[12] ценит ясность и простоту. Толпы талантов идут навстречу ясному свету, Счастлива их судьба, все вольны, как рыбки. И культура, и природа[13] согласованно сияют, Как сонм звезд на осеннем небе. Я должен продолжить традицию «передавать, отсекая»,[14] Чтобы сияние продолжалось тысячи весен. И если я буду успешно следовать за Мудрым, Отложу кисть, когда поймают Единорога.[15] 750 г.

* * *

Среди интерпретаций встречалось мнение, что в этом стихотворении говорится не о поэзии, а о политике (Юй Пинбо). Однако большинство современных исследователей считают это стихотворение эстетическим манифестом Ли Бо и полагают, что весьма лестную характеристику танскому периоду, странную для 750 года, когда Ли Бо уже покинул имперскую столицу, где не реализовались его высокие гражданственные идеалы, следует воспринимать не как панегирик царствующему дому, а как надежду на возвращение к утраченным канонам высокой поэзии. Существует сделанный акад. В. М. Алексеевым комментированный перевод этого стихотворения (журн. «Восток». 1923, № 2).

2

Жаба поглощает Высшую Чистоту,[16] Пожирает луну — Яшмовый Чертог,[17] И блекнут ее лучи в Среднем небе,[18] Златая душа[19] луны исчезает в бездне. [Зловещий] Змей-радуга[20] входит в Пурпурные таинства,[21] Ослабляется утреннее сияние великого светила. Наплывающие тучи закрыли и солнце, и луну, Мгла тьмы пала на все десять тысяч вещей. Заброшенный дворец Глухие врата,[22] Еще вчера была [она в фаворе], а сегодня — уже нет. На коричном дереве тля,[23] и цветы не дают семян, С неба угрожающе опускается иней,[24] В бесконечной ночи остается лишь глубоко вздыхать, Я взволнован, и слезы орошают одежду. 753 г.

* * *

Некоторые комментаторы относят стихотворение к 724 г., другие — к 744 г. и даже к концу 750-х годов, в «жабе» видят намек на императорскую фаворитку Ян Гуйфэй, а в «змее» — на наместника Ань Лушаня, приближенного ко двору, а затем поднявшего мятеж против сюзерена; в «Великом Светиле» (6-я строка) можно увидеть намек на убывающее влияние императора (слово мин — свет, ясный — входит в его имя Мин-хуан).

3

Циньский правитель[25] собрал воедино все шесть сторон,[26] Тигром глядит,[27] о, как он героичен! Взмахнет мечом — рассечет плывущие тучи,[28] Все вассалы поспешают [к нему] на запад. Светлые решения посылаются [ему] Небом, Мудрые замыслы приходят один за другим. Собрал оружие, чтобы переплавить в «золотых людей»,[29] Заставу Ханьгу[30] открыл на восток. Свои деяния запечатлел в надписи на пике Гуйцзи И взглянул окрест с террасы Ланъе.[31] Семьсот тысяч каторжников[32] Носили землю на седловину горы Лишань, Да еще [послал] собрать эликсир бессмертия.[33] То, что покрыто туманом, вызывает печаль в сердце. Из арбалета он стрелял в морскую рыбу, А большой кит огромен, как нагромождение камней. Лоб и нос — что пять священных пиков,[34] Вздымает волны, изрыгает тучи и гром. Плавники закрывают синее небо, Как же тут увидеть Пэнлай? Сюй Фу взял с собой циньских дев — Не скоро вернется большой корабль! И все узрят в глубине трех источников[35] Остывший прах в золотом саркофаге. 747 г.

4

Феникс[36] пролетел девять тысяч жэней,[37] Сверкая всеми цветами, точно яркая жемчужина. Нес послание, но напрасно, и он вернулся к себе, Зря только появился в Чжоу и Цинь.[38] [И вновь] блуждает по четырем морям, Где ни задержится, не обретает [добрых] соседей. Управляя Пурпурной Речной ладьей,[39] Я бы на тысячу поколений отринул мирскую пыль. Снадобье таится в горах и морях, Ищу сурик на берегах Чистого ручья, Порой поднимаюсь на гору Далоу,[40] Смотрю вверх на святых и праведников, Они запрягли птиц, и даже теней не осталось, Вихревая колесница не возвращается в мир.[41] Но, боюсь, со снадобьем я опоздал, И мои чаяния не успеют осуществиться. В зеркале вижу иней на волосах, И стыдно перед людьми на журавлях.[42] Где то место, где цветут персики, сливы?[43] Это цветы не моей весны. А вот когда пригласят в Град Чистоты,[44] Навеки породнюсь с такими, как святой Хань Чжун.[45] 754 г.

5

Сколь зелена-зелена гора Тайбо![46] Звезды и созвездия висят над чащобами. Иду к небу три сотни ли И кажется, будто отбросил мир суеты. Там старец с иссиня-черными волосами,[47] Укрывшись тучей,[48] возлежит под заснеженной сосной. Не улыбается и не произносит ни слова, В скальной пещере — его сокровенное жилье. Я пришел встретиться с праведником, Преклоненный, расспрашиваю о драгоценном рецепте.[49] Осклабясь, он раздвигает яшмовые зубы, И я получаю рассказ об эликсире бессмертия. Эти слова словно врезаются в сердце, Он распрямляется и исчезает, как огнь небесный. Смотрю вверх — достичь его невозможно, И внезапно всколыхнулись все мои пять чувств.[50] Я возьму киноварную пилюлю И навсегда расстанусь с миром людей. 744 г.

6

Конь из Дай и думать не думает о Юэ, Птице из Юэ не любо в Янь.[51] У живой натуры — свои привычки, Местные нравы держатся за свою породу. Вчера [солдаты] простились с заставой Врат гусиных И уже к девятой луне идут походом на ставку Дракона[52] Взвихренный песок затмевает солнце над Морем,[53] Летящие снежинки затемняют небо варваров. Вши рождаются под тигровыми шкурами и фазаньими перьями,[54] Сердца устремлены за стягами и знаменами. Победы в тяжких боях не вознаграждаются, Верность и искренность трудно выразить. Кто посочувствовал «Летучему генералу» Ли,[55] Что до седых волос оставался в трех пограничных областях? 749 г.

* * *

Существует перевод на английский язык, сделанный Эзрой Паундом.

7

Некогда святой на журавле Летел-летел и достиг Высшей Чистоты.[56] Громко возвестил[57] за лазурными облаками, Что это он — по имени Ань Ци.[58] По обе стороны — отроки, прекрасные, как белая яшма, Дуют в пурпурные свирели-фениксы. Его удаляющегося силуэта вдруг не стало видно, Лишь вихревой ветр принес небесный глас. Поднимаю голову, смотрю вдаль на него, Мчится, словно летящая звезда. И я жажду отведать травы с золотистым свечением[59] И стать вечным, как небо. 742 г.

8

Я о Сяньян,[60] вторая-третья луна,[61] Позолоченные ветви дворцовых ив. Чей это парень в зеленом платке?[62] Повеса, когда-то торговавший жемчугом, А теперь на закате солнца возвращается пьяным, Высокомерно погоняет белого коня. Вид такой, что перед ним склоняются, Уличные гуляки сторонятся того, кто поймал миг удачи. А вот Цзыюнь[63] ничего в делах не понимал, На закате жизни поднес государю оду «Чанъян». Но когда это произошло, телом был уже стар, Волосы поредели над рукописью трактата о Сокровенном. Достойно сожаления, что он выбросился из окна Палаты, Но тем повесой был бы осмеян за это. 753 г.

* * *

В некоторых изданиях это стихотворение выводится за пределы цикла «Дух старины», однако большинство наиболее авторитетных комментаторов включают его в состав цикла.

9

Чжуан Чжоу[64] увидел во сне мотылька, А мотылек превратился в Чжуан Чжоу. Раз одно тело смогло так преобразиться, То десять тысяч предметов — тем более. Как знать, воды вокруг острова Пэнлай[65] Не превратятся ли в мелкий ручей? Человек, сажающий тыквы у Зеленных ворот[66] В прошлом был Дунлинским князем. Если таковы богатство и знатность, К чем у тогда вся эта суета? 745 г.

* * *

В некоторых изданиях этот текст стоит под № 8.

Существует сделанный акад. В. М. Алексеевым комментированный перевод этого стихотворения (журн. «Восток», 1923, № 2).

10

Были в Ци незаурядные ученые, [Среди них] Лу Лянь[67] необыкновенно высоких достоинств. [Словно] жемчужина луны, выходящая из морской пучины И блистающая до утра. Гласом героя он остановил Цинь, И склонились потомки перед его незатухающим сиянием. Тысячу золотых монет он не посчитал достойным вознаграждением И посмеялся над властителем области Пинъюань.[68] Я тоже чужд мирской суеты, Сниму, как он, чиновные одежды. 741 г.

* * *