– А она и не покидала! – На кабанье рыло Игоряши наплыла хитрая усмешка. – Не добавишь ли к этой бумажке ту железку?
Я с готовностью вытащил из левого кармана пять рублей, но оставил монету пока в своих руках.
– С той стороны клиники, за деревьями, идет глухая стена, метра три высотой, а в ней дверца безо всяких вывесок. Но я тебе, Макс, ничего не говорил. – Он протянул руку за деньками.
Я отдал ему бумажку с железкой, потом добавил к деньгам еще одну бумажку, из блокнота, на которой черкнул десяток цифр, и сказал:
– Вот мой телефон. Звякни, если еще что вспомнишь. Бумажки и железки тебя ждут в любое время… А я пойду, пожалуй, поговорю еще раз с вашей заместительницей. Ты не против?
– Я всегда за переговоры и отсутствие войн, – сказал Игоряша, пряча полученное в нагрудный карман.
9
Домой я возвращался в неплохом расположении духа. Ольгинские розыски, к моему удовольствию, не стали потерей времени – для отчета боссу кое-что набралось. Правда, во втором разговоре с заместительницей Наташей меня ждало стопроцентное фиаско. Едва я заикнулся о списке всех пациенток, нынешних и прошлых, лечившихся от бесплодия и рожавших, как швабра тут же стала на дыбы. Мне было без обиняков заявлено, что таковые сведенья я могу получить у Наташи только через суд. После чего меня настоятельно попросили удалиться и не мозолить глаза персоналу и пациенткам.
В праведном гневе ретивая Наталья Петровна даже похорошела, порозовевшее личико стало почти привлекательным.
А я счел за лучшее прислушаться к ее настоятельной просьбе. Правда, не знаю, что там с персоналом, но насчет пациенток она была не права. Им я глаза ни в коей мере не мозолил – они сами смотрели на меня с женским интересом, как брюхатые, так и порожние. Все-таки Макс Метальников – далеко не самый уродливый мужчина на белом свете. И ему часто приходится иметь дело с далеко не самыми уродливыми женщинами. На том и стоим, парни!.. Я вдруг заметил, что думаю о себе как о Максиме Метальникове, а родное имя пришло лишь тогда, когда я его
Покинув клинику, я отправился на рекогносцировку местности, где, возможно, развернутся дальнейшие боевые действия, а потом в город. По дороге несколько раз проверился, однако серого «опеля» на хвосте больше не замечалось.
Подъехав к «Прибалтийской» (ну и название, прости, господи!), я загнал машину на стоянку и поднялся к себе. Первым делом сунулся к компьютеру, однако почты ни от босса ни от кого-либо еще за время ольгинских дерзновений не поступало. На автоответчике тоже царила благостная тишина – мое пребывание в России было слишком недолгим, чтобы появились желающие отметиться. Даже мой лучший друг, амбал Игоряша…
Приняв душ и переменив рубашку, я спустился в ресторан и с удовольствием пообедал. Настроение не испортилось даже из-за отсутствия копченого фазана и кукурузных оладий с осенним медом.
Пообедав и покурив, я вновь поднялся к себе, глянул в окно. Внизу, на берегу Маркизовой Лужи, старые вешалки по-прежнему кормили чаек. Чуть в стороне валялись на травке многочисленные загорающие. Прогуливались с колясками молодые мамаши. Возможно, кто-то из них разрешился от бремени в клинике Виталия Марголина… Картина была идиллическая, но мне вдруг стало тревожно. Будто за белой тюлевой занавеской я ощутил присутствие гостя, заглянувшего ко мне в номер с неведомой целью и без приглашения…
Чтобы отделаться от ощущения, я раздернул шторы до конца и вновь сел к компьютеру. Пора было браться за систематизацию добытой информации – для себя – и за составление отчета – для босса. Чем я и занялся.
10
Зашифровав отчет и отправив его по родимому адресу, я решил позвонить медсестре Альбине Паутовой. Конечно, вряд ли она сидит дома и дожидается, пока я возьму ее в цепкие объятия, но чем черт не шутит! Иногда везет не только преступникам, но и детективам.
Открыв блокнот, я набрал номер.
Четыре длинных гудка. Щелчок.
– Алло! – Голос глубокий, как Марианская впадина, и холодный, как Северный Ледовитый океан.
– Добрый вечер! Могу я поговорить с Альбиной?
– Альбиночки нет. А кто ее спрашивает?
Все ясно – мамаша. Та самая, внезапно заболевшая. Либо сестра, если таковая имеется.
– Это один ее знакомый… Володя. – Я назвал второе пришедшее на ум имя – потому что первое было «Джон». Будем надеяться, что у медсестры есть хотя бы один приятель Володя. – А когда она появится?
– Видите ли в чем дело, молодой человек… Альбиночка уехала отдыхать в Сочи. У нее отпуск. Может, хотите что-нибудь передать? Она будет мне звонить сегодня или завтра.
– Э-э, нет… – Я лихорадочно стал обдумывать, как зацепиться. И придумал. – Собственно, я не совсем знакомый. Может, она меня даже и не помнит. Дело в том, что моя жена рожала у них в клинике. Роды были очень тяжелыми, но, к счастью, все обошлось. Сегодня нашему сыну исполнился год. Парень здоров и весел, и мы хотели в благодарность подарить Альбине коробку конфет. Чтобы и второй год прошел так же хорошо…
Выложив все это, я мысленно отдышался. Бедная моя несуществующая супруга! Сегодня она только тем и занимается, что дохаживает на сносях да рожает. Ей-богу, когда женюсь – о детях и думать забуду!..
– Даже не знаю чем вам помочь, молодой человек… – Голос изрядно потеплел, но глубины не потерял ни на фут. – Может, вы позвоните недельки через две, когда Альбиночка вернется. Или… – Похоже, моей собеседнице и самой захотелось конфеток на халяву. – Если для вас так важно сделать подарок именно сегодня, можете приехать. Альбиночка с удовольствием попробует ваши конфеты, когда вернется. Запишите наш адрес.
Адрес был тот же, что дала мне в клинике швабра Наталья Петровна.
– Спасибо! Буду у вас через два часа. – Я отключился.
А затем сел к компьютеру. Конечно, шансов на успех немного, но иногда молодые женщины держат в адресной службе свои портреты – против природы не попрешь, хочется кому-нибудь понравиться. Если эта Альбина – не крокодил, шанс увидеть ее лицо есть.
Я вошел в базу адресной службы и набрал фамилию и адрес.
Альбина оказалась совсем не крокодил. Конечно, писаной красавицей я бы ее не назвал, но мой вкус, как известно многим нью-йоркским девицам, давно и безнадежно испорчен.
Миленькая простоватенькая мордашка, зеленые глазки (везет мне сегодня на зеленоглазых!), огненно-рыжие волосы. Чем-то она мне напомнила французскую певичку Милен Фармер в клипах конца прошлого века, была такая, с потугами на ведьму. Имелось в глазах Альбины нечто неординарное, огонек какой-то непонятный, но утверждать, что передо мной нимфоманка, я бы, в отличие от Ларисы Ерошевич, не стал.
Поясного портрета в базе не оказалось, и размер Альбининого бюста остался мне неведом. Будем надеяться – до поры до времени…
За неимением гербовой пишут на простой. Я запустил принтер и превратил электронное изображение рыжей медсестры в бумажное, сунул полученный портрет в портмоне. Впрочем, теперь я ее и без портрета узнаю. На Милен Фармер далеко не все похожи…
Интересно, почему же она удрала в четверг? Неужели крысы побежали с корабля? А если так, то чем был нагружен корабль перед тем, как дал течь?
Я спустился в ресторан и купил коробку конфет. Не слишком дешевых и не слишком дорогих – тех, на которые разорился бы для медсестры счастливый отец выбравшегося из могилы первенца.
А потом отправился навещать «больную» мамашу.
11
Альбина жила на улице некоего Рубинштейна, в доме, главными достопримечательностями которого были узкая и низкая арка (Бабба Энистен из «Нью-Йорк Никс» запросто достал бы до грязных камней макушкой) да похожий на колодец двор, полностью заасфальтированный – ни кустика, ни цветочка. Единственным его украшением был огромный мусорный бак в углу. Оттуда до меня донеслись запахи, не имеющие ничего общего с человеческим жилищем. Я имею в виду цивилизованного человека, разумеется. У нас такие пейзажи даже в гетто не встретишь, где живут выходцы из какой-нибудь банановой Иксделупы…
Особенно жалко мне стало тех, кто жил за окнами, расположенными рядом с баком. На их месте я бы лучше повесился, чем терпеть подобное соседство… Впрочем, времена дикого капитализма везде одинаковы. Богатые набивают карманы и поселяются в шикарных загородных особняках, бедные нищают и влачат жалкое существование рядом с мусорными баками. C’est la vie, как говорят в Париже и не только в нем одном.
К счастью, Паутовы жили не по соседству с баком. И даже не в этом дворе.
Я миновал еще одну арку – более узкую и низкую, чем первая (под ней бы Энистен в темноте и вовсе снес себе голову) – и оказался в новом колодце. Тут было веселее, вдоль стен на клумбах даже росли кусты. Кажется, шиповник… Все свободное от шиповника место был занято легковыми машинами. И как они тут только припарковываются! Я сразу зауважал местных водителей. Крутиться на подобном пятачке – это вам не по хайвэю раскатывать!
Впрочем, радовался я рано. Лифта дом не имел, и пришлось тащиться на четвертый этаж по темной лестнице, которую не убирали, наверное, со времен Авраама Линкольна. Видимо, владельцы автомашин жили в других парадных. А может быть, загаженная лестница была для них нормой.
Нужная дверь выглядела достаточно прилично – похоже, ее не только красили, но время от времени даже мыли. Для обитателей такой лестницы это был самый настоящий подвиг.
Я нажал кнопку звонка. Через полминуты донесся тот самый, глубокий, как Марианская впадина, женский голос:
– Кто там?
– Здравствуйте! Я вам звонил. У меня презент для Альбины.
– Это вы, Володя?
– Да, – сказал я, чувствуя себя по крайней мере идиотом: как можно разговаривать с человеком сквозь запертую дверь! Впрочем, у них тут, наверное, ситуация, как у нас в Чикаго сто лет назад, и все всех боятся…
Защелкали замки, зазвенели дверные цепочки. На меня почему-то дохнуло средневековым подземельем, каким его обычно изображают в голливудских мистических картинах. И я бы не удивился, если бы вдруг сверху, щелкая по ступенькам костями, ко мне на свидание спустился скелет в ржавом шлеме и со ржавым же мечом.
Между тем, за дверью справились наконец со своими многочисленными запорами, и я слегка остолбенел: на меня смотрели знакомые зеленые глазища, те самые, с электронного портрета. И волосы тоже были огненно-рыжие. Вот только личико… Личико, надо сказать, подкачало – передо мной стояла Альбина Паутова, но лет на тридцать старше.
И я вдруг понял, что имела в виду толстуха Лариса Ерошевич, произнеся слово «ненормальная».
– Заходите, Володя! – Зеленые глаза пронзили меня насквозь, со всеми моими потрохами, но, видимо, в потрохах этих не нашлось ничего опасного, потому что Паутова-старшая улыбнулась. – Заходите, пожалуйста! Что же вы встали столбом?
– Вы очень похожи на свою дочь! – опомнился я. – Вернее, ваша дочь очень похожа на вас.
Мне вдруг показалось, что долго тут находиться не стоит: раскусит она меня, как два пальца обоссать, раскусит. Вновь явились мысли о мрачных подземельях, о сушеных жабах, о крови черного петуха, будто передо мной стояла ведьма…
Я протянул ей коробку конфет:
– Это для Альбины… э-э… не помню уж, как ее по батюшке…
– Васильевна.
В адресной службе действительно значилось «Васильевна», но через год отчество медсестры должен забыть даже самый благодарный отец.
– Может быть, чайку?
Мне чертовски захотелось зайти в комнаты: там, наверное, ждали нас черные драпировки, свечи, разливающие вокруг себя тусклое неверное сияние, и колода карт таро… Но интуиция подсказала мне: стоп, иначе как два пальца… А интуиции своей я привык верить не меньше, чем боссу.
– Спасибо, но я спешу. Вы забыли, у нашего сына сегодня день рождения. Он ждет меня с подарками. Спасибо вам за вашу дочь. Они с доктором Марголиным жену с того света вытащили. И ребенка сберегли.
Зеленые глаза засияли, но пронзительности в них не убавилось.
– Пожалуйста, молодой человек. Я обязательно передам Альбиночке ваши добрые слова.
Я церемонно поклонился. И позорно бежал с поля боя.
Впрочем, со стороны это выглядело как спокойная походка уверенного в себе человека, только что с честью исполнившего свой моральный долг.
Покинув темную лестницу, я мельком оглядел двор. Второго выхода из него не наблюдалось. Значит, улицы Рубинштейна мамаше в любых своих вояжах не миновать. Разве лишь в квартире есть запасной ход на какую-нибудь еще более темную лестницу. Или Паутова-старшая умеет летать на метле.
12
Через полтора часа я уже удивлялся, почему дом Паутовых произвел на меня такое странное впечатление. А еще через час забыл и саму старую ведьму. Ибо рядом со мной сидела ведьма молодая, белокурая и кареглазая, и я изо всех сил распускал перед нею хвост. И если на улице Рубинштейна разыгравшееся воображение забросило меня во мрак средневековых подземелий (хорошо хоть оно не лишило меня памяти, и по дороге домой я послал Инге эсэмэску), то сейчас, в ресторане, оно тянуло меня совсем в другом направлении. Мы уже были с Ингой tete-a-tete, и уже выпито было две бутылки зелена вина калабрийского разлива, и нам стало куда как хорошо, и я принялся стаскивать с нее это фиолетовое, с блестками платье, а потом бюстгальтер и трусики (хотя ни того ни другого, похоже, под платьем не было и в помине), и мы уже в двадцать первый раз поцеловались, прежде чем я распластал ее на белоснежной простыне. А потом был двадцать второй поцелуй, упоительно долгий и завершившийся главным…
– Приятного аппетита! – сказал официант, ставя на стол салат с крабами, и мне срочно пришлось унять юношеские фантазии.
– Ты сегодня не в себе, дорогой! – Инга отобрала у меня солонку, которую я, сам того не замечая, крутил в руках.
Я самоотверженно справился с юношескими фантазиями и сразу стал «в себе». Для начала выдал бессмертный текст про Вовочкин пальчик, который уже не пальчик, Марья Ивановна…
– Растешь, – сказала Инга. – Правда, этот анекдот мальчишки мне рассказывали еще в детском саду.
– Видно, меня так загипнотизировали, – парировал я. – Вашему гипнотизеру, наверное, лет восемьдесят… А ты была столь соблазнительна уже в детском саду?
Инга пожала плечами, хмыкнула и выложила мне текст про Мальвину, где та советует папе Карло, что бы он, если хочет стать дедушкой, поменял у Буратино местами нос и это самое.
Я добросовестно отсмеялся, и мы принялись поедать салат с крабами.
– День был удачный? – спросила Инга.
– Вполне, – сказал я. – Но до конца дела еще далеко.
Она вернулась к общению с салатом, хотя было видно, что любопытство одолевает ее куда больше, чем меня – юношеские фантазии.
Я оценил такую удивительную сдержанность, но в нашей с боссом паре приоритет выдавать посторонним розыскную информацию принадлежит вовсе не мне. И не развяжут мой язык ни карие блестящие глаза, ни распущенные по плечам волосы…
– А ты чем занималась у твоего Пал Ваныча?
– Охмуряла очередного клиента. Пыталась всучить томограф, который ему не нужен.
– И как?
– Успешно. Выгодная сделка заключена. Фирма получит немалую прибыль, а я – премию.
– Рад за тебя, дорогая! А нельзя ли, чтобы из этой прибыли кое-что перепало мне? Завтра придется заниматься слежкой и не мешало бы иметь одежду другого толка.
Инга отложила вилку и достала из сумочки несколько бумажек. Протянула мне:
– Не забудь взять в магазинах чеки для отчета. Отдашь при следующей встрече. А сегодняшний ужин оплачу я. Надо же на что-то тратить премию.
В Нью-Йорке бы подобное предложение ни в жизнь не прошло, но тут я вынужден был согласиться. Лишь сказал, чтобы сохранить лицо:
– Оказывается, я забыл дома кредитную карточку. Сочтемся, когда заглянешь в Штаты.
– Сочтемся… Не пора ли нам выпить?
– Пора.
И мы выпили.
Потом я выдал свежий американский текст про Монику и Билла, а она ответила историей про Петьку, Анку и Василия Ивановича. Поскольку это трио было старше нашей пары на три четверти века, я уважительно коснулся коленом Ингиного бедра. Бедро было горячее и упругое. У меня тут же появилось свое горячее и упругое, но время для таких аргументов еще не наступило.
Мы выпили еще, и я признался, что местные вина не так уж и плохи. А женщины – и вообще мечта!..
– Ты успел узнать многих женщин? За день?
– Успел. Правда, не столь близко, как мне хотелось бы узнать одну из них.
Теперь Ингино колено коснулось моего бедра.
Воодушевленный этой маленькой победой, я выдал еще один текст про Билла и Монику (на Билла, доживающего отпущенный ему век на фамильном ранчо в Арканзасе, наверное, в этот момент напала такая икота, что он подумал, будто за ним наконец пришла смерть). Инга тут же ответила анекдотом про их последнего президента и певичку Люлю.
Поделиться книгой: