Предисловие
О чем эта книга?
На первый взгляд — о любви.
Здесь есть Он и Она, вспыхнувшее при случайной встрече чувство, мучения, сомнения, радость, ревность, есть свидания, письма и предвкушение свадьбы на последней странице. Но все это — в жерновах внешних сил и прежде всего политических событий.
О политике?
Да, здесь есть митинги и листовки, яростные споры и взрывы на железных дорогах, революционеры и тюремщики, фоном для любовных переживаний героев служат тектонические события истории — в конечном счете истории мира, но прежде всего родной им Индии.
Но большая часть всего этого остается не до конца понятным нашему читателю, живущему совсем в иное время, совсем в другом мире, и требует для осмысления дополнительных знаний.
Так, может быть, это книга об Индии?
При внимательном прочтении мы действительно можем немало узнать из нее о жизни в глухой глубинке страны, о взаимоотношениях крестьян, лавочников, торговцев, об их нуждах, об их традициях, а при очень внимательном прочтении — о менталитете индийцев. Но это явно не было задачей автора. Он писал для своих соотечественников (правда, на английском языке), и этнографические подробности не были для него самоцелью.
И хотя, повторяю, в повести Нарайяна есть и любовь, и политика, и, конечно, Индия, но в целом она не об этом, и вряд ли она заинтересовала бы переводчиков на русский язык, а теперь еще и нас с вами, читатели, если бы в ней не было светового стержня — Махатмы Ганди.
Ганди отнюдь не главный герой и появляется далеко не на каждой странице. Но его присутствие ощущается все время, и все развитие событий связано с этой колоссальной фигурой мировой истории.
«Колоссальная фигура» — так сказалось, и это верно, ибо совсем недавно мировой опрос поставил этого маленького, тщедушного, «голого факира» (как презрительно называл его Черчилль) на первое место в «рейтинге» величайших людей Земли за 2000 лет от Христа и до наших дней.
Ганди опередил даже самого основателя христианства.
Он не был завоевателем и был в то же время полководцем многомиллионных армий, он учил их самоуважению и победам над своей пассивностью; он учил их бесстрашию и одновременно любви к противнику; он боролся с несправедливостью, а не с носителями этой несправедливости. Он апеллировал к совести своих политических врагов и завоевывал их сердца, нередко превращая их в своих союзников.
Многим в те времена (и не только Черчиллю!) казалось, что Ганди — человек из прошлого, как бы посланец древней или средневековой Индии. Над ним смеялись, его обожали, не понимали и следовали за ним с восторгом самоотречения. И представлялось, что этот старый человек с посохом вышел из глубины веков из той почти мифической Индии, где пели ведические мантры жрецы, произносил проповеди просветленный Будда и поучал воинов сам Бог Кришна.
Но сцена его действий была разительно современной. Не забудем, что на дворе стояла эпоха проявления насилия и жестокости. Не забудем и то, что Ганди, человек, казалось бы, не от мира сего, сумел не только сплотить Индию, но и сокрушить власть крупнейшей колониальной державы.
Мне же временами кажется, что Ганди был пришельцем из будущего. В страшном мире XX века он был как тот странный свет, что падал на сугробы из петербургского окна в начале царствования Александра Первого, свет открытого Петровым электричества — свет, без которого нельзя представить будущее мира.
Ганди впервые доказал миру, что политику могут и должны делать чистые люди, что политика не грязное дело, а нравственное.
И чем дольше мы живем, тем ближе нам его устремления, тем, хотелось бы думать, слышнее нам его тихий голос.
В книге Нарайяна образ Ганди более убедителен, чем выдуманные автором Он и Она. При этом автор не опускается до сусальности. Интересно, что микроскопичная по сути история героев книги вновь высвечивает масштабы личности Ганди.
Попутно хотел бы отметить одно обстоятельство. На Западе, где внимание к личности Ганди всегда было огромным, наибольший интерес и удивление вызывали его проповеди ненасилия, его морально-нравственные установки, его непредсказуемые действия — вроде знаменитого соляного марша, упоминаемого Нарайяном. В Индии все это воспринималось как воплощение заветов мудрецов прошлого. Но некоторые действия Ганди, почти не замеченные на Западе, действительно революционизировали индийское общество, как, например, борьба в защиту хариджан (детей Бога), как назвал их Ганди, то есть неприкасаемых, париев индийского мира.
И заслуга Нарайяна — он показывает неоднозначность отношения к Ганди в глубинах тогдашнего индийского общества.
В 1930-е годы, незадолго до описываемых в этой книге событий, западные социологи вознамерились выяснить, насколько знакомы жителям тропической Африки культовые фигуры, знаки и символы Европы и США. «Туземцам» демонстрировали фотографии и картинки и просили назвать, кто или что изображено на них.
С грандиозным отрывом в этом забавном тесте лидировал Микки-Маус. Но рядом с ним по узнаваемости стояла фотография старого человека в белоснежном дхоти — Махатмы Ганди.
Сейчас иные времена. И когда в прошлом году я увлеченно рассказывал об идеях Ганди турецким журналистам, один из них, записывавший все подряд, доброжелательно спросил меня напоследок: «Как, Вы говорите, фамилия этого парня?»
Хочется надеяться, что те, кто прочтет книгу Нарайяна, не только будут знать ответ на этот вопрос, но и захотят узнать побольше о Мохандасе Карамчанде Ганди, человеке из будущего, из нашего с вами настоящего.
Часть первая
Мать, которая умерла, когда он родился, и отец, которого убили в Месопотамии, были для Шрирама чуть ли не персонажами из какой-то легенды. Правда, относительно матери имелось реальное доказательство — фотография в рамке, висевшая на стене так высоко, что долгие годы он ее просто не видел; когда же он вытянулся, так что смог рассмотреть поблекшее изображение, оно ему не понравилось; лучше бы мать походила на европейскую королеву с румяными, словно яблоки, щеками и замысловатой прической — ее портрет висел в лавке напротив их дома, куда он часто ходил покупать мятные леденцы на деньги, которые ежедневно выдавала ему бабушка. Об отце приходили, по крайней мере, регулярные напоминания. Каждый месяц первого числа почтальон приносил длинный коричневый конверт, адресованный бабушке. И каждый раз, принимая конверт, бабушка плакала. Ребенком Шрирам никак не мог понять, что там такого было в этом конверте, чтобы вызывать у бабушки жгучие слезы. Лишь годы спустя он понял, что бабушка получала назначенную ему от армии пенсию. Получая конверт, она неизменно говорила: «Я и без твоей пенсии тебя прокормлю. Господь о нас позаботился». И относила конверт в Фондовую контору через два дома от них (что это за «контора», он понятия не имел). Возвращаясь, она говорила: «Если деньги не пристроить, они исчезают, как дым. Вот вырастешь — и делай с ними, что хочешь».
В детстве его очень занимал этот портрет в лавке напротив. Лавочника звали Канни; сухой, сварливый, мрачный человек, он целыми днями сидел на корточках, проворно отпуская товары покупателям. Его глухой голос раздавался до одиннадцати часов ночи, когда наконец он закрывал свою лавку, — он спорил, обличал, запугивал должников. «За кого ты меня принимаешь? Да как ты посмел опять явиться без денег? Думаешь меня провести? Не выйдет! Да я десяток таких, как ты, проглочу и не замечу!» В лавке с ее сигарами, руганью, стреляющей газировкой и дешевыми сигаретами
— Чей это портрет? — спросил он как-то, оторвавшись от подкрашенной газировки.
— Откуда мне знать? — сказал Канни. — Должно быть, какая-то королева. Верно, королева Виктория.
С таким же основанием он мог бы объявить, что это Мария-Тереза или Анна Болейн.
— Сколько ты за него заплатил?
— Почему тебя все это интересует? — с легким раздражением ответил Канни.
Будь на его месте кто-то другой, он бы завопил: «Ты кончил? Ну и проваливай! Не стой и не морочь мне голову своими вопросы!»
Но Шрирам занимал особое положение. Он был хороший покупатель, оставлял каждый день уйму денег в лавке и заслуживал уважения из-за своего счета в банке.
— А где ты его взял? — спросил Шрирам. Канни был в благодушном настроении.
— Да ты этого человека знаешь — таможенный инспектор с улицы Пиллайа. Он мне задолжал уйму денег. Я долго ждал, наконец явился однажды к нему и забрал эту картину, она у него в комнате висела. Хоть что-то с него получил.
— Если когда-нибудь захочешь ее продать, — робко сказал Шрирам, — скажи мне цену.
— Ну и ну! — захохотал Канни. Он был в превосходном настроении. — Я знаю, ты у нас можешь купить саму королеву! Настоящий
Как-то вечером бабушка спросила:
— Ты знаешь, какая завтра будет звезда?
— Нет. Зачем мне это? — ответил он, удобно облокотясь о холодный цементный подоконник и глядя на улицу.
Сколько он себя помнил, он всегда так сидел, с утра до вечера. Когда ему исполнился год, бабушка усадила его у окна и показала всякие интересные вещи на улице: телеги, запряженные буйволами, повозки с лошадьми и несколько первых автомобилей того времени, которые вовсю гудели и грохотали по мостовой. С тех пор он отказывался есть, если она не разрешала ему следить за тем, что происходило на улице. Она подносила к его губам ложку с рисом и простоквашей и восклицала: «Посмотри, какое большое авто. А наш малыш Рам в нем поедет?» Заслышав свое имя, он моргал и раскрывал рот, и она быстро всовывала ему в рот рис. Он так привык к этому окну, что, когда вырос, не искал иных развлечений: сидел себе, порой с книжкой, у окна и смотрел на улицу. Бабушка часто его за это журила.
— Что ты никуда не ходишь и со своими сверстниками не знаешься?
— Мне и тут хорошо, — отвечал он коротко.
— Встал бы с этого места, ты бы многое увидел и узнал, — говорила она сердито. — Знаешь, твой отец в твоем возрасте мог прочесть календарь, перевернутый вверх ногами, и в одну секунду сказать, какая звезда в какой день главная.
— Он, верно, был очень мудрый человек, — рискнул Шрирам.
— Не наверно, а точно, — поправила его бабушка. — Как и твой дед — ты же знаешь, какой он был умный! Говорят, дед перевоплощается во внука. У тебя такой же нос, как у него, и брови такие же. И пальцы у него были длинные, как у тебя. По на этом все сходство и кончается. Лучше бы ты унаследовал его ум.
— Жаль, что ты не сохранила для меня его портрета, бабушка, — сказал Шрирам. — Я бы на него молился и стал бы таким же умным, как он.
Старушке понравились эти слова, и она сказала:
— Я тебя научу, как стать лучше.
Она подтащила его за руку к лампе в холле, бросавшей небольшой круг света. Вынула из-под черепицы в покатой крыше календарь, обернутый в плотную бумагу. Уселась на пол, потребовала, чтобы он принес ей очки, открыл календарь и нашел в нем определенную страницу. Страница была испещрена крошечными загадочными символами, разделенными на таинственные колонки. Она низко склонилась над ними.
— Что это ты делаешь? — спросил Шрирам жалобно.
Она указала пальцем на букву и спросила:
— Это что?
—
— Это значит
Провела пальцем по строке и указала на завтрашнее число.
— Это как раз завтра — ты родился под этой звездой. Завтра тебе исполнится двадцать лет, хотя ты ведешь себя так, словно тебе десять. Я собираюсь отпраздновать эту дату. Хочешь пригласить своих друзей?
— Ну нет, — отрезал Шрирам.
На следующий день он в одиночестве праздновал день своего рождения. Хозяйкой и гостьей была бабушка. Снаружи никто бы и не догадался, какой важный день отмечали в доме № 14 по Кабирской улице. Дому было лет двести, не меньше, он и выглядел совсем древним. Он стоял последним на их улице, хотя выстроивший его прадед называл его «первым». Отсюда были видны зады теснившихся на базаре зданий, и день и ночь с Базарной улицы доносился говор толпы. Рядом с домом Шрирама помещалась небольшая типография, целыми днями испускавшая жалобные стоны, рядом с ней — еще один древний дом, в котором помещалось шесть шумных семейств, а за ним — Фондовая контора, куда бабушка клала деньги внука. Улица здесь изгибалась; по слухам, близость к базару, Городской начальной школе второй ступени, диспансеру местного Благотворительного фонда и, пуще всего, к нескольким скамьям вокруг фонтана на базаре придавала домам на Кабирской улице особую ценность.
Дома здесь были все на одно лицо — пологая длинная крыша, поддерживаемая изящными деревянными колоннами красновато-желтого цвета с резьбой и медными украшениями, а под окнами
Стены были в два фута толщиной, двери с бронзовыми ручками сделаны из вековых тиковых досок, а черепицы — из обожженной глины, которая выдержала бури и ливни столетий. Все дома походили друг на друга; изящные колонны и покатые крыши как бы складывались в одно здание. Много поды утекло с тех пор, как их построили двести лет назад. Нередко они переходили в другие руки, когда прежние владельцы бесследно исчезали в ходе запутанных судебных тяжб; кое-какие сдавали в аренду дельцам («Солнечное Сияние», «Фабрика Маслел» или Отделение банка), — которые удалялись в деревню или возводили себе современные виллы в Новом районе. Однако один или два дома хранили верность времени, оставаясь в руках одной семьи. Таким был дом № 14. Семья поселилась в нем двести лет назад и все еще жила в нем, хотя из всего рода осталось лишь двое — Шрирам и бабушка.
Сезон еще не начался, однако к дню рождения бабушка добыла откуда-то сахарный тростник длиною в целый ярд.
— Какой это день рождения, если в доме нет тростника?! Внесешь его в дом и празднуй — это благоприятный знак.
Над дверью она повесила гирлянду из манговых листьев и посыпала порог цветной рисовой мукой. Проходивший мимо сосед остановился и спросил:
— Что это вы празднуете? Может, нам задуть огонь в очагах и прийти к вам на праздник?
— Конечно, приходите, — ответила бабушка любезно. — Будем рады.
И прибавила, словно желая нейтрализовать приглашение:
— Мы вам всегда рады.
Она жалела, что не может позвать соседей, но внук-затворник запретил ей кого-либо приглашать. Если б не он, она бы созвала барабанщиков и трубачей и устроила праздничное шествие, как мечтала все эти годы. Ведь это был день его двадцатилетия, когда она вручит внуку сберегательную книжку и передаст ему управление его собственностью.
Поход с бабушкой в Отделение банка в нескольких шагах от дома превратился в целое событие. Под открытым небом бабушка словно уменьшилась ростом — это она-то, которая распоряжалась всем в доме № 14! За его стенами она казалась совершенно беспомощной.
Шрирам не выдержал:
— Ты словно младенец, бабушка.
Бабушка прищурилась под ослепительным солнцем и зашептала:
— Тише! Не говори громко, тебя могут услышать.
— Что услышать?
— Все, что ты скажешь. То, что происходит за закрытыми дверями, посторонним знать не обязательно. Пусть себе помалкивают.
Словно в подтверждение худших ее подозрений, Канни весело крикнул из своей лавки:
— Ого, бабушка вышла с внучком на прогулку! Просто картинка! Как молодой человек вытянулся, госпожа!
Шрирам прямо расцвел от комплимента; он почувствовал себя на голову выше всех кругом и строго сжал губы. В правой руке он держал банковскую книжку в коленкоровой обложке, которую только что торжественно вручила ему бабушка.
— О-о, молодой господин идет в надлежащую школу с надлежащей книжкой, — заметил Канни. — Он должен стать таким же великим человеком, как его отец и дедушка, взятые вместе.
Бабушка ускорила шаги и зашептала:
— Не останавливайся и не говори с этим человеком. Он нас замучит своими разговорами. Вот почему я не хотела, чтобы твой дед продавал участок напротив, но он был упрямый человек, до того упрямый! И этот Канни, который тогда был совсем юнцом, ему нравился.
— А дедушка тоже покупал бананы?
— Не только бананы, — пробормотала она с содроганием, вспоминая его привычку покупать в лавке Канни сигары.
Ей казалось унизительным курить сигару на людях: «Сосет, будто ребенок леденец на палочке!» — бормотала она, нарушая мирное течение их супружеской жизни. Она винила Канни — ведь это он вечно поощрял ее мужа к куренью — и никак не могла ему этого простить.
По пути в Фондовую контору их останавливали и другие соседи: они выглядывали из дверей и спрашивали, как это случилось, что старая госпожа вышла из дома в сопровождении внука. Было бы понятно, если бы сегодня было первое число и она одна шла в контору. Но что же заставило ее отправиться туда в сопровождении этого юноши, которого они почти никогда не видели на улице, к тому же державшего сберегательную книжку в руке?
— Как?! — вскричала соседка, которая была бабушкиной закадычной приятельницей. — Неужто у этого мальчика будет собственный счет в банке?
— Он уже больше не мальчик, — ответила бабушка с жаром. — Он уже взрослый и может сам заниматься своими делами. Сколько мне за ним смотреть?! Я ведь не бессмертна. От каждой из обязанностей следует освобождаться по мере того, как возникает возможность это сделать.
Это было довольно сложное соображение, выраженное к тому же в запутанной форме, однако приятельница, видно, тотчас его поняла, ибо, спускаясь по ступенькам своего дома, воскликнула:
— Ты так мудро говоришь! Современным девушкам надо поучиться у тебя, как следует поступать в жизни.
Поделиться книгой: