— А? Крайцлер?

Доктор посмотрел себе под ноги и несколько раз с улыбкой кивнул:

— Я мог бы догадаться, что об этом спросите вы, Маркус.

— Простите, — ответил детектив-сержант, — но вы же сами говорили: надлежит смотреть со всех углов.

— Не нужно извиняться, — сказал доктор. — Я просто надеялся избежать этого вопроса. Поскольку он единственный, ответить на который я не готов. А случись нам отыскать ответ, боюсь, нам также откроются довольно неприятные — и опасные — факты. Однако не думаю, что эти соображения сейчас вольны задерживать нас.

Маркус взвесил услышанное и с легким кивком согласился:

— Хотя это не следует упускать из виду.

— Мы и не будем, Маркус. Мы и не будем… — Доктор позволил себе совершить последний задумчивый круг по штаб-квартире и завершил его у окна. — Пока мы с вами говорим, где-то там, снаружи — женщина, в чьих руках невольно оказался ребенок, который может принести чудовищные беды, — сама невинность его может быть такой же разрушительной, как пуля убийцы или бомба безумца. Но, невзирая на это, более всего я опасаюсь того опустошения, что уже постигло разум похитительницы. Да, мы будем настороже против опасностей большого мира, Маркус, — но мы обязаны снова приложить все усилия к постижению разума и личности нашего противника. Кто она? Что ее породило? И превыше прочего — обратится ли ярость, толкнувшая ее на свершение уже свершенного, на самого ребенка? Я это подозреваю — причем скорее раньше, чем позже. — Он обернулся к нам и повторил: — Скорее раньше, чем позже…

Глава 10

Мне всегда казалось, что в этой жизни все люди делятся на два типа — тех, кому нравятся всякие чудаки, и тех, кто их терпеть не может; и мне думалось, что я, в отличие от мистера Мура, несомненно принадлежу к первым. Да и как иначе, если бы вам тоже нравилось жить у доктора Крайцлера, — в доме его вечно мелькали такие люди, чуднее которых в те дни вам бы не доводилось встречать: взять того же мистера Рузвельта, выдающегося ума человека, покрывшего себя неувядаемой славой и добившегося такого успеха. Но все странности этих чудных, но достойных душ меркли в сравнении с господином, которого я любил называть «Пинки», — мистером Албертом Пинкэмом Райдером.

Художник не только по профессии, но и по убеждению, он был высок ростом, учтив и добр — со своей окладистой бородой и проницательным взором обликом он более всего походил на священника или монаха, отчего друзья прозвали его «Преподобным», а иногда в шутку даже величали «Епископом Райдером». Он проживал в доме № 308 на Западной 15-й улице и большинство ночей своих проводил либо за работой, либо в длительных прогулках по городу — его улицам, паркам и даже пригородам, — изучая лунный свет и тени, наполнявшие немало его полотен. Он был одиноким человеком, «затворником», как он сам себя величал; вырос он в Нью-Бедфорде, Массачусетс, — жутковатом и обветшалом городке китобоев. Маменька его происходила из квакеров, кроме того, компанию ему составляла целая орава братьев — все это послужило причиной, наверное, самому диковинному из его чудачеств, а именно тому, как он обходился с женщинами. О, вы не подумайте, он был с ними вполне галантен, даже в каком-то смысле вел себя по-рыцарски, только со стороны смотрелось это до чертиков странно. К примеру, однажды, заслышав дивное пение некоей особы, ненароком проникшее сквозь стены его жилища, и впоследствии отыскав оную, Пинки немедленно поспешил предложить ей руку и сердце. Особа пела-то прекрасно, более чем, однако в округе, равно как и в ближайшем полицейском участке получила известность отнюдь не из-за своих вокальных дарований; понадобилось участие целой компании его друзей, чтобы уберечь старого Пинки от неминуемого обдирания его этой проворной мадам.

Он любил детей; да и сам, по сути, был большим, странным ребенком и всегда радовался мне (чего не скажешь о некоторых прочих друзьях доктора). К 1897 году он уже снискал достаточную известность и успех среди знатоков искусства, чтобы жить, ни в чем себе не отказывая, а для Пинки это означало, в сущности, жить, как старьевщик. Он никогда ничего не выбрасывал — ни бумажных коробок от продуктов, ни куска бечевки, ни горки пепла, и большинство людей апартаменты его могли, пожалуй, и перепугать. Однако пред его нежным и тихим добродушием вкупе с явной притягательностью его дымчатых фееричных полотен меркли все чудачества — особенно в глазах пацана с Нижнего Ист-Сайда, который сам провел всю жизнь среди куч мусора, копимых в квартирах, моих глазах. Кроме того, у нас с ним были общие гастрономические пристрастия: у него всегда побулькивал на огне котелок с рагу, а когда мы выходили наружу, он предпочитал устриц, омаров и тушеные бобы в каком-нибудь прибрежном ресторанчике, — немудрено, что я всегда был счастлив составить компанию доктору в походе к Пинки.

Той ночью паломничество к нему совершали трое — мисс Говард, доктор и я, а Сайрус (которому нравилась живопись Пинки, но, как и мистер Мур, он не одобрял такого образа жизни) отпросился, дабы хорошенько выспаться. Дом Пинки располагался на 15-й улице, чуть дальше к западу от Восьмой авеню, и ничем не отличался внешне от тысяч таких же по соседству: простое террасное здание из кирпича, переделанное под квартиры. Мы добирались туда на двуколке вместе с густеющим потоком движения, в эту ночную пору неизменно стремившимся к Филею, затем свернули и увидели маленькую керосиновую лампу, горевшую в переднем окне Пинки.

— Ага, стало быть, он у себя, — сказал доктор Крайцлер. Он расплатился с извозчиком и взял мисс Говард за руку. — Теперь, Сара, я должен вас подготовить — я знаю, что вы находите отвратительным учтивое низкопоклонство перед своим полом, но в случае Райдера вам действительно стоит сделать исключение. У него это совершенно невинно и совершенно искренне — в нем не содержится никакой замаскированной попытки низвести женщин до хрупких и слабых существ, уверяю вас.

Мисс Говард как-то не совсем уверенно кивнула, когда мы подошли к крыльцу.

— Я готова судить беспристрастно о ком угодно, — сказала она. — Но если это будет чересчур оскорбительно…

— Справедливо, — отозвался доктор. — Стиви? Почему б тебе не войти первым, чтобы Райдер мог должным образом подготовиться.

Я кинулся в дом и бегом взлетел по неосвещенной лестнице, остановился у двери Пинки и громко постучал, выкрикивая его имя. Я знал, что порой, когда его охватывало вдохновение, он не удостаивал гостеприимством даже лучших своих друзей, но уж насчет себя был уверен — мне-то он откроет.

— Мистер Райдер? — кричал я. — Это Стиви Таггерт, сэр, с доктором!

Изнутри донеслось шуршание — на манер того, что издают белки, забравшись в кучу палых листьев, — и затем — тяжелые неспешные шаги к двери. Там они остановились, последовала долгая пауза, сопровождаемая тяжелым сопением, которое я слышал даже в коридоре. Наконец глубокий низкий голос, неспешный, однако отчасти игривый, поинтересовался:

— Стиви?

— Да, сэр.

Замок щелкнул, дверь прянула от меня, и в проеме образовалась глыба. Вначале я различил бороду, затем высокий сияющий лоб и в конце концов — глаза, цвет коих, светло-карий или голубой, я никогда не мог толком разобрать.

Отсалютовав, я вошел.

— Здоро-ово, Пинки! — провозгласил я, огибая завалы книг, газет и обыкновенного мусора, заполнявшие гостиную, курсом в глубину квартиры, где располагалась его мастерская, равно как и заветный котелок с рагу.

В ответ художник улыбнулся особым манером — доктор Крайцлер всегда называл этот манер «загадочным».

— Добро пожаловать, юный Стиви, — сказал он, вытирая тряпкой заляпанные краской руки. Несмотря на годы жизни в Нью-Йорке, речью он больше походил на уроженца Новой Англии прежних времен. — Что привело тебя сюда в столь поздний час?

— За мной еще доктор идет, — ответил я, проходя меж стен, покрытых необрамленными полотнами, которые неискушенному зрителю показались бы вполне законченными: дивные золотистые ландшафты, бушующие мрачными штормами морские пейзажи (или, как их называют ценители, «марины») соседствовали с иллюстрациями к поэмам, трагедиям и мифам, некогда поразившим воображение старого Пинки. Он и сам был неплохим поэтом и, как я уже сказал, его трактовки «Арденского леса» или «Бури» любой бы счел готовыми к показу. Но для Пинки это казалось почти что немыслимым — счесть картину завершенной: он возился и мучился с каждой, как это удачно описал мистер Мур, годами, прежде чем передать готовое полотно взбешенному заказчику, оплатившему его давным-давно.

Ухватив деревянную ложку, я восстановил свои силы доброй порцией телячьего рагу, подслащенного свежими яблоками. После чего прогулялся по мастерской.

— Неплохой урожай, Пинки, — похвалил я. — Сколько из них уже продано?

— Предостаточно, — отозвался он из гостиной. Тут я услышал голоса доктора и мисс Говард и поспешил обратно к дверям, чтобы застать ритуал, коему Пинки подвергал всякую особу женского пола, осенившую своим визитом его «скромное пристанище».

Отвесив глубокий поклон, он произнес:

— Я глубоко почтен, мисс, — начал он с громыхающей искренностью и простер руку. — Прошу… — И он принялся расчищать путь сквозь горы мусора к единственному у него мягкому креслу, видавшему виды, но удобному, которое стояло у переднего окна. Закончив разгребать хлам на полу перед креслом, он выхватил откуда-то из завалов маленький восточный коврик и разостлал его, чтобы мисс Говард было куда поставить ноги, словно богемской королеве на троне. В обычных обстоятельствах она вряд ли позволила бы кому-то с собой так обращаться, но Пинки был настолько искренен и в то же время настолько диковат в этой своей заботе, что кто угодно на ее месте повременил бы с привычными реакциями.

— Ну-с, Алберт, — благодушно произнес доктор, — неплохо выглядите. Слегка опухшим, конечно, но местами… Как поживает наш ревматизм?

— Всегда где-нибудь караулит, — улыбнулся Пинки. — Но у меня есть свои средства. Могу ли я предложить вам обоим что-нибудь откушать? Или, быть может, выпить? Пива? Воды?

— Да, я бы не отказался от стакана пива, Алберт, — сказал доктор, глянув на мисс Говард. — Приятная ночь сегодня, хоть и не такая прохладная, как я ожидал.

— Да, пиво было бы кстати, — подала голос мисс Говард.

Пинки воздел указательный палец, показывая, что сейчас вернется, и пропал в глубинах квартиры. Я вдруг заметил, что при ходьбе он как-то странно хлюпает. Я посмотрел на его ноги и обнаружил, что огромные туфли Пинки заполнены соломой и еще чем-то — в глазах мира это могло показаться овсянкой.

— Слушай, Пинки… — произнес я, следуя за ним. — Ты, наверное, знаешь, что у тебя в туфлях овсянка?

— Лучшее средство от ревматизма, — ответил он, хватая несколько бутылок пива и споласкивая под краном с холодной водой пару подозрительных на вид стаканов. — Последнее время что-то стало больновато гулять. Солома и холодная овсянка — вот мой ответ. — И он устремился обратно к гостям.

— Ну-у, ясно, — протянул я, по-прежнему не отставая от него ни на шаг. — Но ты же знаешь — никто в Нью-Йорке столько не гуляет, как ты.

Прохлюпав в комнату, Пинки водрузил бутылки и стаканы на столик, переделанный из старого ящика, и принялся разливать.

— Вот, прошу вас, — объявил он, протягивая стаканы доктору и мисс Говард. — За вас, мисс Говард, — провозгласил он, поднимая свой. — Младой красой любуюсь девы, младой красой, достойной лика Евы. Будь магам я сродни, жезла волшебного движением одним мгновеньям бы велел остановиться, чтоб вдоволь насладиться сей красотой.

— Прекрасные стихи, Алберт, — отозвался доктор, поднимая стакан и делая глоток. — Ваши? — спросил он, хоть даже я знал, что вопрос риторический.

Пинки кротко склонил голову:

— Скверные, однако мои. И они подходят вашей спутнице.

Мисс Говард была совершено очевидно растрогана, а так повлиять на нее — не такой уж простой фокус для представителя мужского пола.

— Благодарю вас, мистер Райдер, — сказала она, также поднимая стакан и поднося его к губам. — Это было восхитительно.

— Скажи, Пинки, — вмешался я в беседу, памятуя о том, что он еще и большой поклонник скачек, — как твои успехи в сегодняшних «Пригородных»?

На его лице отразилось одновременно недовольство и возбуждение:

— Боюсь, мне сегодня не достало времени сделать ставку, — ответил он. — Но странно, что ты упомянул о бегах, Стиви… — Он вновь поднял указательный палец и жестом предложил нам проследовать за ним в мастерскую, что мы и сделали. — Весьма загадочно сие совпадение, весьма! Видите ли, я тут кое над чем работаю. Это картина, если можно так выразиться, с историей. Несколько лет назад я свел мимолетное, однако весьма компанейское знакомство с одним официантом, который впоследствии поставил на скачках все свои сбережения — и проиграл. В отчаянии он застрелился.

— Какой ужас, — сказала мисс Говард; однако шок ее не смог скрыть, если так можно выразиться, очарованности представшими ее взгляду многочисленными полотнами.

— Да, — ответил Пинки. — И это заставило меня задуматься — не стану говорить, как именно, однако вы должны увидеть результат этих размышлений, ибо, как я предполагаю, тут могут быть какие-то перспективы.

И он подвел нас к огромному мольберту в углу мастерской, где стоял холст фута два на три, покрытый легким, вымазанным красками куском ткани. Пинки зажег соседнюю газовую лампу, выкрутил огонек поярче и шагнул к мольберту.

— Предупреждаю, работа далека от завершения, — сказал он, — но… вот… — И он откинул ткань.

Под ней оказалась, пожалуй, самая зловещая из всех его картин, что я когда либо видел. На ней был изображен изрытый лошадиными копытами овальный трек ипподрома, окруженный такой же грубой изгородью. На переднем плане в грязи извивалась большая, жутковатого вида змея; над ней вдали проступали голые холмы и небо настолько угрюмое, что непонятно было, это день или ночь; по треку же мчался одинокий всадник — Жница-Смерть собственной персоной, она скакала без седла не в ту сторону, воздев огромную косу.

Надо сказать, большинство картин Пинки были загадочными, но эта штука была совсем уж мрачной — даже пугающей. И доктор, и мисс Говард были потрясены зрелищем — глаза у них загорелись от восхищения.

— Алберт, — медленно произнес доктор, — это бесподобно. Душераздирающе, но в то же время просто бесподобно.

Пинки застенчиво хлюпнул овсянкой и еще больше засмущался, когда мисс Говард добавила:

— Это необычайно… Правда… очень захватывающе…

— Я решил назвать ее просто — «Ипподром», — сказал Пинки.

Я перевел взгляд с доктора и мисс Говард на Пинки, затем — на картину.

— Что-то я не понял, — произнес я.

Пинки улыбнулся мне и погладил бороду:

— Вот что мне нравится слышать. Чего ты не понял, юный Стиви?

— Что это за змея? — спросил я, указывая на гада.

— А что, по-твоему, это за змея?

— Должно быть, чертовски быстрая змея, коль идет вровень с лошадью. — Пинки явно понравились эти слова. — И к слову о лошади — я не знаю, но, по-моему, она бежит в другую сторону, ты ж должен это знать.

— Верно, — ответил Пинки, глядя на полотно.

— И что это с небом? — продолжил я. — Это день или все-таки ночь?

— А знаешь, — ответил Пинки, прищуривая свои непонятного цвета глаза, — об этом я как-то не думал.

— Ага… — протянул я, еще раз окидывая взглядом картину. — Ну, в общем, ты меня прости, Пинки, только меня колотит от этой штуки. Я лучше вон ту возьму. — И я показал на симпатичную, яркую картину, изображавшую очаровательную девочку с рыжеватыми волосами: туманную, да, но успокаивающую, а вовсе не мрачную.

— А, — произнес Пинки. — Моя «Маленькая дева Акадии». Да, мне она тоже больше нравится — и она почти закончена. У тебя хороший глаз, юный Стиви. — И он покрыл тканью мольберт со своим жутким полотном. — Итак, Ласло, вы пришли справиться о моем здоровье или же на то была другая причина? Я подозреваю последнее, ибо вы человек, у которого на все причина найдется.

Доктор немного смущенно посмотрел вбок.

— Жестоко, Алберт, — сказал он с улыбкой. — Однако справедливо. Я говорил вам, Сара, что Алберт мог бы стать психиатром, если бы пожелал. — В ответ Пинки потушил лампу, и мы отправились обратно в гостиную. — Суть в том, Алберт, что мы явились к вам за рекомендацией.

— Рекомендацией?

— Нам нужен портретист, — ответил доктор, пока мисс Говард устраивалась на своем блохастом троне. — Такой, чтобы мог написать портрет не с натуры, а единственно руководствуясь детальным описанием.

Пинки этим заинтересовался:

— Весьма необычная просьба, Ласло.

— Вообще-то это моя просьба, мистер Райдер, — сказала мисс Говард, и это было весьма мудро с ее стороны, поскольку Пинки мог учуять что-то не то, услышь он такое от мужчины, однако просьба женщины была для него подобна велению свыше — особенно молодой и красивой женщины. — Это моя дальняя родственница… точнее, была ею. Недавно она неожиданно скончалась. Утонула в море. И мы обнаружили, что у нас не осталось ни одного ее изображения, даже фотографического — никакой памяти. Мы с кузиной — она живет в Испании, как некогда и покойная, — мы обсуждали, как бы нам хотелось иметь хоть какой-то образ ее, и доктор сказал, что возможно написать ее портрет, руководствуясь воспоминаниями и словесным описанием. — Мисс Говард крайне очаровательно отпила пива. — Как вы думаете — это возможно? Меня просто потрясли ваши работы, так что ваше мнение для меня очень многое будет значить.

Что ж, господа, Пинки повелся: он схватился за лацканы своей поношенной шерстяной куртки — обычная сутулость его почти пропала из осанки — и принялся мерить шагами комнату, ступая с таким видом, будто бы туфли его выделаны из самолучшей лакированной кожи, а не набиты доверху соломой вперемешку с овсянкой.

— Понимаю, — произнес он раздумчиво. — Любопытная идея, мисс Говард. Вы сказали, что эта ваша родственница — женщина?

— Да, — ответила мисс Говард.

— Вообще-то в Нью-Йорке много великолепных портретистов. Обычно лучше всего подошел бы Чейз — вы его знаете, Крайцлер?

— Уильяма Меррита Чейза?[13] — переспросил доктор. — Только шапочно, однако я знаком с его работами. И вы правы, Альберт, это прекрасный кандидат…

— Вообще-то, — прервал доктора Пинки, — мне так не кажется. Если героиня портрета женщина… и вы намереваетесь работать лишь по памяти… Мне кажется, работу следует поручить женщине.

На лице мисс Говард заиграла улыбка — ни в малой степени не напускная.

— Какая замечательная идея, мистер Райдер! — Мисс Говард со значением глянула на доктора. — И как это свежо… — Доктор, не выдержав, при этих словах закатил глаза, однако от комментариев удержался. — Известна ли вам такая женщина?

— Коллеги меня частенько поддразнивают за то, что я стараюсь смотреть как можно больше работ других художников, — ответил Пинки, — невзирая на их подготовку. Или пол. Я всегда верил в достоинства любого серьезного полотна, кто бы его ни написал. И вы правы, я уверен, что знаю ту, кто способен вам помочь. Ее зовут Сесилия Бо.[14] — Мисс Говард склонила набок голову, словно бы узнав имя. — Вы что же, знаете о ней, мисс Говард? — спросил Пинки, готовясь изумиться.

— Мне кажется, я слышала это имя, — ответила мисс Говард с некоторым усилием. — Она случайно не преподает?

— А как же. В Пенсильванской академии. И ее ожидает большое будущее.

Мисс Говард сразу помрачнела:

— Нет. Видимо, не она…

— Но кроме того, она ведет частный класс, — продолжил Пинки. — Дважды в неделю, здесь, в Нью-Йорке. Вот почему я сразу о ней вспомнил.

— И где она проводит занятия? — поинтересовался доктор.

— В особняке миссис Кэди Стэнтон.[15]

— Ну разумеется! — просияла мисс Говард. — Мы старые приятельницы с миссис Стэнтон. И я слышала, как она отзывалась о мисс Бо — с большим, надо сказать, восхищением.

— Иначе и быть не могло, — рассудил Пинки. — Качество работ этой женщины достойно всяческих похвал — в общем, Ласло, единственно, что я могу еще про нее добавить: она видит самую душу человека. Ее весьма высоко оценили в Европе и, несомненно, оценят здесь, дайте только срок. Выдающиеся портреты, правда — особенно хорошо ей удаются женщины и дети. Да, чем больше я думаю о ней, тем больше склоняюсь к тому, что Сесилия Бо — ваш человек.

— И я легко найду ее через миссис Кэди Стэнтон, — сказала мисс Говард, глядя на доктора. — С утра первым делом.

— Стало быть, — провозгласил доктор, вновь поднимая бокал, — проблема наша решена. Я знал, что мы не зря почтим вас визитом, Алберт, — вы просто живая энциклопедия искусств. — При этом Пинки заметно покраснел и смущенно заулыбался, но посерьезнел, стоило доктору продолжить: — Ладно, Алберт, вернемся к вашему «Ипподрому» — он уже продан?