[1929]
Два опиума*
Вливали в Россию цари вино да молебны, — чтоб вместо класса была дурацкая паства, чтоб заливать борьбу красноголовым да хлебным, чтоб заливать борьбу пожарной кишкой пьянства. Искрестившийся народ за бутылками орет. В пляс — последняя копейка. Пей-ка, лей-ка в глотку водку. Пей, пока у кабака ляжешь отдохнуть от драк, расфонаренный дурак. С этаким ли винолизом выстроить социализм? Справиться ли пьяным с пятилетним планом? Этим ли сжать себя в дисциплине? Им не пройти и по ровной линии! Рабочий ответ — нет! В жизнь вонзи, строитель-класс, трезвую волю и трезвый глаз. Мы были убогими, были хромыми, в покорных молитвах горбились в храме. Октябрь эту рухлядь и вымыл, и вымел, и выдал нам землю у зелени в раме. Не сгубим отдых в пьяной запарке, не водку в глотку, а в лодку на водах! Смотри — для нас расчищаются парки, и с флагов сияет «Культура и отдых»*. Рабочий класс колонны вывел в олимпиады и на стадионы. Заменим звоном шагов в коллективе колоколов идиотские звоны. Мы пафосом новым упьемся до́пьяна, вином своих не ослабим воль. Долой из жизни два опиума — бога и алкоголь! [1929]
Надо бороться*
У хитрого бога лазеек — много. Нахально и прямо гнусавит из храма. С иконы глядится Христос сладколицый. В присказках, в пословицах господь славословится, имя богово на губе у убогова. Галдят и доныне родители наши о божьем сыне, о божьей мамаше. Про этого самого хитрого бога поются поэтами разные песни. Окутает песня дурманом, растрогав, зовя от жизни лететь поднебесней. Хоть вешай замок на церковные туши, хоть все иконы из хаты выставь. Вранье про бога в уши и в души пролезет от сладкогласых баптистов. Баптисту замок повесь на уста, а бог обернется похабством хлыста. А к тем, кого не поймать на бабца, господь проберется в пищаньи скопца. Чего мы ждем? Или выждать хочется, пока и церковь не орабочится?! Религиозная гудит ерундистика, десятки тысяч детей перепортив. Не справимся с богом газетным листиком — несметную силу выставим против. Райской бредней, загробным чаяньем ловят в молитвы душевных уродцев, Бога нельзя обходить молчанием — с богом пронырливым надо бороться! [1929]
Смена убеждений*
Он шел, держась за прутья перил, сбивался впотьмах косоного. Он шел и орал и материл и в душу, и в звезды, и в бога. Вошел — и в комнате водочный дух от пьяной перенагрузки, назвал мимоходом «жидами» двух самых отъявленных русских. Прогромыхав в ночной тишине, встряхнув семейное ложе, миролюбивой и тихой жене скулу на скулу перемножил. В буфете посуду успев истолочь (помериться силами не с кем!), пошел хлестать любимую дочь галстуком пионерским. Свою мебелишку затейливо спутав в колонну из стульев и кресел, коптилку — лампадку достав из-под спуда, под матерь, под божью подвесил. Со всей обстановкой в ударной вражде, со страстью льва холостого сорвал со стены портреты вождей и кстати портрет Толстого. Билет профсоюзный изодран в клочки, ногою бушующей попран, и в печку с размаха летят значки Осавиахима и МОПРа*. Уселся, смирив возбужденный дух, — небитой не явится личности ли? Потом свалился, вымолвив: «Ух, проклятые черти, вычистили!!!» [1929]
Пример, не достойный подражания*
Тем, кто поговорили и бросили Все — в ораторском таланте. Пьянке — смерть без колебания. Это заседает анти — алкогольная компания. Кулаком наотмашь в грудь бьют себя часами кряду. «Чтобы я? да как-нибудь? да выпил бы такого яду?!» Пиво — сгинь, и водка сгинь! Будет сей порок излечен. Уменьшает он мозги, увеличивая печень. Обсудив и вглубь и вдоль, вырешили всё до толики: де — ужасен алкоголь, и — ужасны алкоголики. Испершив речами глотки, сделали из прений вывод, что ужасный вред от водки и ужасный вред от пива… Успокоившись на том, выпив чаю 10 порций, бодро вылезли гуртом яростные водкоборцы. Фонарей горят шары, в галдеже кабачный улей, и для тени от жары водкоборцы завернули… Алкоголики, — воспряньте! Неуместна ваша паника! гляньте — пиво хлещет анти — алкогольная компанийка. [1929]
Первый из пяти*
Разиньте шире глаза раскаленные, в газету вонзайте зрачков резцы. Стройтесь в ряды! Вперед, колонны первой армии контрольных цифр. Цифры выполнения, вбивайте клинья, цифры повышений, выстраивайтесь, стройны! Выше взбирайся, генеральная линия индустриализации Советской страны! Множьтесь, единицы, в грабли и вилы. Перед нулями станьте на-караул. Где вы, неверы, нытики-скулилы — Ау?.. Множим колес маховой оборот. Пустыри тракторами слизываем! Радуйтесь шагу великих работ, строящие социализм! Сзади оставляя праздников вышки, речку времени взрезая вброд, — непрерывно, без передышки вперед! Расчерчивайся на душе у пашен, расчерчивайся на грудище города, гори на всем трудящемся мире, лозунг: «Пятилетка — в 4 года!» В четыре! В четыре! В четыре! [1929]
В 12 часов по ночам*
Прочел: «Почила в бозе…» Прочел и сел в задумчивой позе. Неприятностей этих потрясающее количество. Сердце тоской ободрано. А тут еще почила императрица, государыня Мария Феодоровна*. Париж печалью ранен… Идут князья и дворяне в храм на «рю Дарю»*. Старухи… наружность жалка… Из бывших фрейлин мегеры встают, волоча шелка… За ними в мешках-пиджаках из гроба встают камергеры. Где ваши ленты андреевские?* На помочи лент отрезки пошли, штаны волоча… Скрываясь от лапм от резких, в одном лишь лы́синном блеске, в двенадцать часов ПО НОЧАМ* из гроба, тише, чем мыши, мундиры пропив и прожив, из гроба выходят «бывшие» сенаторы и пажи. Наморщенные, как сычи, встают казаки-усачи, а свыше блики упали на лики их вышибальи. Ссыпая песок и пыль, из общей могилы братской выходят чины и столпы России императорской… Смотрю на скопище это. Явились… сомнений нет, они с того света… или я на тот свет. На кладбищах не пляшут лихо. Но не буду печаль корчить. Королевы и королихи, становитесь в очередь. [1929]
Помните*
Плохая погодка у нас на Ламанше. У нас океан рукавом как замашет — пойдет взбухать водяная квашня. Людям — плохо. Люди — тошнят. Люди — скисли. И осатанели. Люди изобретают тоннели. Из Франции в Англию корректно, парадно ходите пешком туда и обратно. Идешь под ручку — невеста и ты, а над тобой проплывают киты. Кафе. Оркестр фокстротит игру. А сверху рыбки мечут икру. Под аркой, где свет электрический множится, лежит, отдыхая, мать-осьминожица. Пялятся в планы предприниматели, — каждый смотрит, глазаст и внимателен. Говорит англичанин: «Напрасный труд — к нам войной французы попрут». Говорит француз: «Напрасный труд — к нам войной англичане попрут». И оба решили, идею кроша: «На этот план не дадим ни гроша». И изобретатель был похоронен. Он не подумал об их обороне. Изобретатели, бросьте бредни о беспартийности изобретений. Даешь — изобретения, даешь — науку, вооружающие пролетарскую руку. [1929]
Птичка божия*
Он вошел, склонясь учтиво. Руку жму. — Товарищ — сядьте! Что вам дать? Автограф? Чтиво? — Нет. Мерси вас. Я — писатель. — Вы? Писатель? Извините. Думал — вы пижон. А вы… Что ж, прочтите, зазвените грозным маршем боевым. Вихрь идей у вас, должно быть. Новостей у вас вагон. Что ж, пожалте в уха в оба. Рад товарищу. — А он: — Я писатель. Не прозаик. Нет. Я с музами в связи. — Слог изыскан, как борзая. Сконапель ля поэзи́*. На затылок нежным жестом он кудрей закинул шелк, стал барашком златошерстым и заблеял, и пошел. Что луна, мол, над долиной, мчит ручей, мол, по ущелью. Тинтидликал мандолиной, дундудел виолончелью. Нимб обвил волосьев копны. Лоб горел от благородства. Я терпел, терпел и лопнул и ударил лапой о́б стол. — Попрошу вас покороче. Бросьте вы поэта корчить! Посмотрю с лица ли, сзади ль, вы тюльпан, а не писатель. Вы, над облаками рея, птица в человечий рост. Вы, мусье, из канареек, чижик вы, мусье, и дрозд. В испытанье битв и бед с вами, што ли, мы полезем? В наше время тот — поэт, тот — писатель, кто полезен. Уберите этот торт! Стих даешь — хлебов подвозу. В наши дни писатель тот, кто напишет марш и лозунг! [1929]
Стихи о Фоме*
Мы строим коммуну, и жизнь сама трубит наступающей эре. Но между нами ходит Фома* и он ни во что не верит. Наставь ему достижений любых на каждый вкус и вид, он лишь тебе половину губы на достиженья — скривит. Идем на завод отстроенный мы — смирись перед ликом факта. Но скептик смотрит глазами Фомы: — Нет, что-то не верится как-то. — Покажешь Фомам вознесенный дом и ткнешь их и в окна, и в двери. Ничем не расцветятся лица у Фом. Взглянут — и вздохнут: «Не верим!» Послушайте, вы, товарищ Фома! У вас повадка плохая. Не надо очень большого ума, чтоб все отвергать и хаять. И толк от похвал, разумеется, мал. Но слушай, Фоминая шатия! Уж мы обойдемся без ваших похвал — вы только труду не мешайте. [1929]
Я счастлив!*
Граждане, у меня огромная радость. Разулыбьте сочувственные лица. Мне обязательно поделиться надо, стихами хотя бы поделиться. Я сегодня дышу как слон, походка моя легка, и ночь пронеслась, как чудесный сон, без единого кашля и плевка. Неизмеримо выросли удовольствий дозы. Дни осени — баней воняют, а мне цветут, извините, — розы, и я их, представьте, обоняю. И мысли и рифмы покрасивели и особенные, аж вытаращит глаза редактор. Стал вынослив и работоспособен, как лошадь или даже — трактор. Бюджет и желудок абсолютно превосходен, укреплен и приведен в равновесие. Стопроцентная экономия на основном расходе — и поздоровел и прибавил в весе я. Как будто на язык за кусом кус кладут воздушнейшие торта — такой установился феерический вкус в благоуханных апартаментах рта. Голова снаружи всегда чиста, а теперь чиста и изнутри. В день придумывает не меньше листа, хоть Толстому ноздрю утри. Женщины окружили, платья испестря, все спрашивают имя и отчество, я стал определенный весельчак и остряк — ну просто — душа общества. Я порозовел и пополнел в лице, забыл и гриппы и кровать. Граждане, вас интересует рецепт? Открыть? или… не открывать? Граждане, вы утомились от жданья, готовы корить и крыть. Не волнуйтесь, сообщаю: граждане — я сегодня — бросил курить. [1929]
Мы*
Мы — Эдисоны* невиданных взлетов, энергий и светов. Но главное в нас — и это ничем не засло́нится, — главное в нас это — наша Страна советов, советская воля, советское знамя, советское солнце. Внедряйтесь и взлетайте и вширь и ввысь. Взвивай, изобретатель, рабочую мысль! С памятник ростом будут наши капусты и наши моркови, будут лучшими в мире наши коровы и кони. Массы — плоть от плоти и кровь от крови, мы советской деревни титаны Маркони*. Пошла борьба и в знании, класс на класс. Дострой коммуны здание смекалкой масс. Сонм электростанций, зажгись пустырями сонными, Спрессуем в массовый мозг мозга людские клетки. Станем гигантскими, станем невиданными Эдисонами и пяти-, и десяти-, и пятидесятилетки. Вредителей предательство и белый знаний лоск забей изобретательством, рабочий мозг. Мы — Маркони гигантских взлетов, энергий и светов, но главное в нас — и это ничем не засло́нится, — главное в нас, это — наша Страна советов, советская стройка, советское знамя, советское солнце, [1929]
Даешь!*
У города страшный вид, — город — штыкастый еж. Дворцовый Питер обвит рабочим приказом — «Даешь!» В пули, ядерный град Советы обляпавший сплошь, белый бежал гад от нашего слова — «Даешь!» Сегодня вспомнишь, что сон, дворцов лощеный салон. Врага обломали угрозу — и в стройку перенесен громовый, набатный лозунг. Коммуну вынь да положь, даешь непрерывность хода! Даешь пятилетку! Даешь — пятилетку в четыре года! Этот лозунг расти и множь, со знамен его размаши, и в ответ на это «Даешь!» шелестит по совхозам рожь, и в ответ на это «Даешь!» отзывается гром машин. Смотри, любой маловер и лгун, пришипься, правая ложь! Уголь, хлеба, железо, чугун даешь! Даешь! Даешь! [1929]
Октябрьский марш*
В мире яснейте рабочие лица, — лозунг и прост и прям: надо в одно человечество слиться всем — нам, вам! Сами жизнь и выжнем и выкуем. Стань электричеством, пот! Самый полный развей непрерывкою ход, ход, ход! Глубже и шире, темпом вот эдаким! Крикни, победами горд — «Эй, сэкономим на пятилетке год, год, год!» Каждый, которому хочется очень горы товарных груд, — каждый давай стопроцентный, без порчи труд, труд, труд! Сталью блестят с генеральной стройки сотни болтов и скреп. Эй, подвезем работникам стойким хлеб, хлеб, хлеб! В строгое зеркало сердцем взглянем, счистим нагар и шлак. С партией в ногу! Держи без виляний шаг, шаг, шаг! Больше комбайнов кустарному лугу, больше моторных стай! Сталь и хлеб, железо и уголь дай, дай, дай! Будем в труде состязаться и гнаться. Зря не топчись и не стой! Так же вымчим, как эти двенадцать, двадцать, сорок и сто! В небо и в землю вбивайте глаз свой! Тишь ли найдем над собой? Не прекращается злой и классовый бой, бой, бой! Через года, через дюжины даже, помни военный строй! Дальневосточная, зорче на страже стой, стой, стой! В мире яснейте рабочие лица, — лозунг и прост и прям: надо в одно человечество слиться всем — нам, вам. [1929]
Рассказ Хренова о Кузнецкстрое и о людях Кузнецка*
К этому месту будет подвезено в пятилетку 1 000 000 вагонов строительных материалов. Здесь будет гигант металлургии, угольный гигант и город в сотни тысяч людей.
Из разговора. По небу тучи бегают, дождями сумрак сжат, под старою телегою рабочие лежат. И слышит шепот гордый вода и под и над: «Через четыре года здесь будет город-сад!» Темно свинцовоночие, и дождик толст, как жгут, сидят в грязи рабочие, сидят, лучину жгут. Сливеют губы с холода, но губы шепчут в лад: «Через четыре года здесь будет город-сад!» Свела промозглость корчею — неважный мокр уют, сидят впотьмах рабочие, подмокший хлеб жуют. Но шепот громче голода — он кроет капель спад: «Через четыре года здесь будет город-сад!» Здесь взрывы закудахтают в разгон медвежьих банд, и взроет недра шахтою стоугольный «Гигант». Здесь встанут стройки стенами. Гудками, пар, сипи. Мы в сотню солнц мартенами воспламеним Сибирь. Здесь дом дадут хороший нам и ситный без пайка, аж за Байкал отброшенная попятится тайга». Рос шепоток рабочего над темью тучных стад, а дальше неразборчиво, лишь слышно — «город-сад». Я знаю — город будет, я знаю — саду цвесть, когда такие люди в стране в советской есть! [1929]
Лозунги по КИМу*
Стекайтесь, кепки и платки, каждый, кто в битве надежен! Теснее сплачивай, КИМ, плечи мировой молодежи! С нового ль, старого ль света, с колоний забитых тащишься ль, помни: Страна советов — родина всех трудящихся. КИМ — лучших отбор, фашисты — худших сброд. Красные, готовьте отпор силе черных рот! На Западе капитал — западня. Всей молодой голытьбой поставим в порядок дня атаку, штурм, бой! Повтори сто двадцать крат, на знаменах лозунгом выставь, — что шелковый социал-демократ не лучше мясников-фашистов; Интернационалом крой, — забьет голосина (не маленький!) нежноголосый рой сынков капитала-маменьки. Не хвастаясь и не крича, соревнуясь ударней, упорней, выкорчевывай по завету Ильича капитала корявые корни. Работа трудна и крута… Долой разгильдяйскую слизь! Вздымай производительность труда: себестоимость срежь, снизь! Время идет не скоро. Год с пятилетки скиньте-ка. Из КИМа вон паникеров! Вон из КИМа нытиков! Стекайтесь, кепки и платки, каждый, кто в битве надежен! Теснее сплачивай, КИМ, плечи мировой молодежи! [1929]
Отречемся*
Дом за домом крыши вздымай, в небо трубы вверти! Рабочее тело хольте дома, тройной кубатурой квартир. Квартирка нарядная, открывай парадное! Входим — и увидели: вид — удивителен. Стена — в гвоздях. Утыкали ее. Бушуйте над чердаками, зи́мы, — а у нас в столовой висит белье гирляндой разных невыразимых. Изящно сплетая визголосие хоровое, надрывают дети силенки, пока, украшая отопление паровое, испаряются и высыхают пеленки. Уберись во-свояси, гигиена незваная, росой омывайте глаза. Зачем нам ванная?! Вылазит из ванной проживающая в ванне коза. Форточки заперты: «Не отдадим вентиляции пот рабочих пор!» Аж лампы сквозь воздух, как свечи, фитилятся, хоть вешай на воздух топор. Потолок в паутинных усах. Голова от гудения пухнет. В четыре глотки гудят примуса на удивление газовой кухне. Зажал топор папашин кулачи́на, — из ноздрей табачные кольца, — для самовара тонкая лучина папашей на паркете колется. Свезенной невыбитой рухляди скоп озирает со шкафа приехавший клоп: «Обстановочка ничего — годится. Начнем размножаться и плодиться». Мораль стиха понятна сама, гвоздями в мозг вбита: — Товарищи, переезжая в новые дома, отречемся от старого быта! Москва 22–23 ноября 1929 г.
Особое мнение*
Огромные вопросищи, огромней слоних, страна решает миллионнолобая. А сбоку ходят индивидумы, а у них мнение обо всем особое. Смотрите, в ударных бригадах Союз, держат темп и не ленятся*, но индивидум в ответ: «А я остаюсь при моем, особом мненьице». Мы выполним пятилетку, мартены воспламени, не в пять годов, а в меньше, но индивидум не верит: «А у меня имеется, мол, особое мненьище». В индустриализацию льем заем, а индивидум сидит в томлении и займа не покупает и настаивает на своем собственном, особенном мнении. Колхозим хозяйства бедняцких масс, кулацкой не спугнуты злобою, а индивидумы шепчут: «У нас мнение имеется особое». Субботниками бьет рабочий мир по неразгруженным картофелям и поленьям, а индивидумы нам заявляют: «Мы посидим с особым мнением». Не возражаю! Консервируйте собственный разум, прикосновением ничьим не попортив, но тех, кто в работу впрягся разом, — не оттягивайте в сторонку и напротив. Трясина старья для нас не годна — ее машиной выжжем до дна. Не втыкайте в работу клинья, — и у нас и у массы и мысль одна и одна генеральная линия. [1929]
На что жалуетесь?*
Растет курьерский строительный темп. В бригадах в ударных — тыщи. И лишь, как рак на мели, без тем прозаик уныло свищет. Отмашем в четыре пятерку лет, но этого мало поэту. В затылок в кудластый скребется поэт, а тем под кудрею — и нету. Обрезовой пулей сельскую темь кулак иссверлил, неистов. Но, видите ли, не имеется тем у наших у романистов. В две чистки сметаем с республики сор*, пинок и рвачу и подлизе, а тут у рампы грустит режиссер — мол, нету ни тем, ни коллизий. Поэт, и прозаик, и драмщик зачах, заждались муз поприблудней. Сынам ли муз корпеть в мелочах каких-то строительных будней? Скоро и остатки русалочных воспоминаний изэлектричат и Днепры и Волховы, — а искусство живет еще сказками няни, идущими от царей гороховых. «Он» и «она», да «луна», да плюс — фон из революционных героев и черни… Литература и ноет, и пухнет, как флюс, и кажется, посмотрю, прочту — и утоплюсь от скуки и от огорчений. Слезайте с неба, заоблачный житель! Снимайте мантии древности! Сильнейшими узами музу ввяжите, как лошадь, — в воз повседневности. Забудьте про свой про сонет да про опус, разиньте шире глаз, нацельте его на фабричный корпус, уставьте его на стенгаз! Простите, товарищ, я выражусь грубо, — но землю облапьте руками, чтоб трубадуры* не стали «трубо… раз — трубо-дураками». [1929]
Стих как бы шофера*
Граждане, мне начинает казаться, что вы недостойны индустриализации. Граждане дяди, граждане тети, Автодора* ради — куда вы прете?! Сто́ит машине распрозаявиться — уже с тротуара спорхнула девица. У автомобильного у колесика остановилась для пудрения носика. Объедешь мостовою, а рядом на лужище с «Вечерней Москвою» встал совторгслужащий. Брови поднял, из ноздри — волосья. «Что сегодня идет в «Коло́ссе»*? Объехали этого, других догнали. Идут какие-то две канальи. Трепать галоши походкой быстрой ли? Не обернешь их, и в ухо выстрелив. Спешишь — не до шуток! — и с прытью с блошиною в людской в промежуток вопьешься машиною. И упрется радиатор в покидающих театр. Вам ехать надо? Что ж с того! Прижат мужчина к даме, идут по пузу мостовой сомкнутыми рядами. Во что лишь можно (не язык — феерия!) в момент обложена вся шоферия. Шофер столкновеньям подвел итог: «Разинь гудок ли уймет?! Разве тут поможет гудок?! Не поможет и пулемет». Чтоб в эту в самую в индустриализацию веры шоферия не теряла, товарищи, и в быту необходимо взяться за перековку человеческого материала. [1929]
Даешь материальную базу!*
Пусть ропщут поэты, слюною плеща, губою презрение вызмеив. Я, душу не снизив, кричу о вещах, обязательных при социализме. «Мне, товарищи, этажи не в этажи — мне удобства подай. Мне, товарищи, хочется жить не хуже, чем жили господа. Я вам, товарищи, не дрозд и не синица, мне и без этого делов массу. Я, товарищи, хочу возноситься, как подобает господствующему классу. Я, товарищи, из нищих вышел, мне надоело в грязи побираться. Мне бы, товарищи, жить повыше, у самых солнечных протуберанцев. Мы, товарищи, не лошади и не дети — скакать на шестой, поклажу взвалив?! Словом, — во-первых, во-вторых, и в-третьих, — мне подавайте лифт. А вместо этого лифта мне — прыгать — работа трехпотая! Черным углем на белой стене выведено криво: «Лифт НЕ работает». Вот так же и многое противно глазу. — Примуса́, например?! Дорогу газу! Поработав, желаю помыться сразу. Бегай — лифт мошенник! Словом, давайте материальную базу для новых социалистических отношений». Пусть ропщут поэты, слюною плеща, губою презрение вызмеив. Я, душу не снизив, кричу о вещах, обязательных при социализме. [1929]
Пролетарка, пролетарий, заходите в планетарий*
Войдешь и слышишь умный гуд в лекционном зале. Расселись зрители и ждут, чтоб небо показали. Пришел главнебзаведующий, в делах в небесных сведущий. Пришел, нажал и завертел весь миллион небесных тел. Говорит папаше дочь: «Попроси устроить ночь. Очень знать нам хочется, звездная Медведица, как вам ночью ходится, Как вам ночью ездится!» Завнебом, пальчиком ведя, покажет звездомедведя. Со звездою в осень скупо. Здесь же вызвездило купол. Не что-нибудь, не как-нибудь, а ночь как ночь и Млечный Путь. И тут, и сбоку, и везде — небесный свод в сплошной звезде. Как примус, примутся мерцать, спаля влюбленные сердца. Завнебом вежливо спросили: «Какие звезды над Бразилией?» Зажег завнебом Южный Крест, невиданнейший с наших мест. Светят, как миленькие, небесные светильники. Аж может устроить любая горничная затмение лунное и даже солнечное. Умри, поповья погань! Побыв в небесных сферах, мы знаем — нету бога и нету смысла в верах. Должен каждый пролетарий посмотреть на планетарий. [1929]
Последний крик*
О, сколько женского народу по магазинам рыскают и ищут моду, просят моду, последнюю парижскую. Стихи поэта к вам нежны, дочки и мамаши. Я понимаю — вам нужны чулки, платки, гамаши. Склонились над прилавком ивой, перебирают пальцы платьице, чтоб очень было бы красивое и чтоб совсем не очень тратиться, Но несмотря на нежность сильную, остановлю вас, тих и едок: — Оно на даму на субтильную, для буржуазных дармоедок. А с нашей красотой суровою костюм к лицу не всякий ляжет, мы часто выглядим коровою в купальных трусиках на пляже. Мы выглядим в атласах — репою… Забудьте моду! К черту вздорную! Одежду в Москвошвее требуй простую, легкую, просторную. Чтоб Москвошвей ответил: «Нате! Одежду не найдете проще — прекрасная и для занятий и для гуляний с милым в роще». [1929]
Не увлекайтесь нами*
Если тебе «корова» имя, у тебя должны быть молоко и вымя. А если ты без молока и без вымени, то черта ль в твоем в коровьем имени! Это верно и для художника и для поэта. Есть их работа и они сами: с бархатными тужурками, с поповскими волосами. А если только сидим в кабаке мы, это носит названье «богемы». На длинные патлы, на звонкое имя прельстясь, комсомолец ныряет пивными. И вот в комсомольце срывается голос, бубнят в пивных декадентские дятлы. И вот оседает упрямый волос, спадают паклей поповские патлы, и комсомольская твердая мысль течет, расслюнившись пивом трехгорным, и от земли улетают ввысь идеализма глупые вороны. Если тебе — комсомолец имя, имя крепи делами своими. А если гниль подносите вы мне, то черта ль в самом звенящем имени! [1929]
Любители затруднений*
Он любит шептаться, хитер да тих, во всех городах и селеньицах: «Тс-с, господа, я знаю — у них какие-то затрудненьица». В газету хихикает, над цифрой трунив: «Переборщили, замашинив денежки. Тс-с, господа, порадуйтесь — у них какие-то такие затрудненьишки». Усы закручивает, весел и лих: «У них заухудшился день еще. Тс-с, господа, подождем — у них теперь огромные затрудненьища». Собрав шептунов, врунов и вруних, переговаривается орава: «Тс-с-с, господа, говорят, у них затруднения. Замечательно! Браво!» Затруднения одолеешь, сбавляет тон, переходит от веселия к грусти. На перспективах живо наживается он — он своего не упустит. Своего не упустит он, но зато у другого выгрызет лишек, не упустит уставиться в сто задов любой из очередишек. И вылезем лишь из грязи и тьмы — он первый придет, нахален, и, выпятив грудь, раззаявит: «Мы аж на тракторах — пахали!» Республика одолеет хозяйства несчастья, догонит наган врага. Счищай с путей завшивевших в мещанстве, путающихся у нас в ногах! [1929]
Стихотворение одежно-молодежное*
В известном октябре известного годика у мадам реквизнули шубку из котика. Прождав Колчака, оттого и потом простилась мадам со своим мантом. Пока добивали деникинцев кучки, мадам и жакет продала на толкучке. Мадам ожидала, дождаться силясь, и туфли, глядишь, у мадам износились. Мадамью одежу для платья удобного забыли мы? Ничего подобного! Рубли завелись у рабочей дочки, у пролетарки в красном платочке. Пошла в Мосторг. В продающем восторге ей жуткие туфли всучили в Мосторге. Пошла в Москвошвей — за шубкой, а там ей опять преподносят манто мадамье. В Тэжэ завернула и выбрала красок для губок, для щечек, для бровок, для глазок. Из меха — смех накрашенным ротиком. А шубка не котик, так — вроде котика. И стал у честной рабочей дочки вид, что у дамы в известном годочке. Москвошвей — залежались котики и кошки. В руки моды вожжи! Не по одежке протягивай ножки, а шей одежи по молодежи. [1930]
Марш ударных бригад*
Вперед тракторами по целине! Домны коммуне подступом! Сегодня бейся, революционер, на баррикадах производства. Раздувай коллективную грудь-меха, лозунг мчи по рабочим взводам*. От ударных бригад* к ударным цехам от цехов к ударным заводам. Вперед, в египетскую русскую темь, как гвозди, вбивай лампы! Шаг держи! Не теряй темп! Перегнать пятилетку нам бы. Распрабабкиной техники скидывай хлам. Днепр, турбины верти по заводьям. От ударных бригад к ударным цехам, от цехов к ударным заводам. Вперед! Коммуну из времени вод не выловишь золото-рыбкою. Накручивай, наворачивай ход без праздников — непрерывкою. Трактор туда, где корпела соха, хлеб штурмуй колхозным походом. От ударных бригад к ударным цехам, от цехов к ударным заводам. Вперед беспрогульным гигантским ходом! Не взять нас буржуевым гончим! Вперед! Пятилетку в четыре года выполним, вымчим, закончим. Электричество лей, река-лиха! Двигай фабрики фырком зловодым. От ударных бригад к ударным цехам, от цехов к ударным заводам. Энтузиазм, разрастайся и длись фабричным сиянием радужным. Сейчас подымается социализм живым, настоящим*, правдошним. Этот лозунг неси бряцаньем стиха, размалюй плакатным разводом. От ударных бригад к ударным цехам, от цехов — к ударным заводам. [1930]
Тревога*
Сорвете производство — пятилетку провороните. Гудки, гудите во все пары. На важнейшем участке, на важнейшем фронте — опасность, отступление, прорыв. Враг разгильдяйство не сбито начисто. Не дремлет неугомонный враг. И вместо высокого, настоящего качества — порча, бой, брак. Тонет борьба, в бумажки канув. Борьбу с бюрократом ставьте на ноги*. Не дадим, чтоб для каких-то бюрократов-болванов ухудшилось качество болванки. Поход на себестоимость заводами начат, скоро ль на лопатки цены положите? Цены металлов прыгают и скачут, скачут вверх, как хорошие лошади. Брось не скрепленное делом пустословие! Не сиди у инструкций в тени. Чем жаловаться на «объективные условия», сам себя подтяни. Назвался «ударник» и ждешь оваций. Слова — на кой они лях! Товарищ, выйди соревноваться не в вызовах, а в делах. Партиец, не жалуйся на свое неуменье, задумайся, профсоюзная головка. Срыв промфинплана преступен не менее, чем спячка в хлебозаготовках. Кривая прогулов снизилась, спала. Заметно и простому глазу. Но мало того, что прогулов мало! — И труд используй до отказу. Сильным средством лечиться надо, наружу говор скрытненький! Примите против внутренних неполадок внутреннее лекарство самокритики*. Иди, работа, ровно и планно. Разводите все пары! В прорванных цифрах промфинплана забьем, заполним прорыв! [1930]
Эпиграммы
Безыменскому*
Томов гробо́вых камень веский, на камне надпись — «Безыменский*». Он усвоял наследство дедов, столь сильно въевшись в это едово, что слег сей вридзам Грибоедов от несваренья грибоедова. Трехчасовой унылый «Выстрел» конец несчастного убыстрил. Адуеву*
Я скандалист! Я не монах, Но как под ноготь взять Адуева*? Ищу у облака в штанах*, но как в таких штанах найду его? Сельвинский*
Чтоб желуди с меня удобней воровать, поставил под меня и кухню и кровать. Потом переиздал, подбавив собственного сала. А дальше — слово товарища Крылова: «И рылом подрывать у дуба корни стала»*. Безыменскому*
Уберите от меня этого бородатого комсомольца! — Десять лет в хвосте семеня, он на меня или неистово молится, или неистово плюет на меня. Уткину*
О бард, сгитарьте тарарайра нам! Не вам строчить агитки хламовые*. И бард поет, для сходства с Байроном на русский на язык* прихрамывая. Гандурину*
Подмяв моих комедий глыбы, сидит Главрепертком Гандурин*. — А вы ноктюрн сыграть могли бы* на этой треснувшей бандуре? [1930]
Ленинцы*
Если блокада нас не сморила, если не сожрала война горяча — это потому, что примером, мерилом было слово и мысль Ильича. — Вперед за республику лавой атак! На первый военный клич! — Так велел защищаться Ильич. Втрое, каждый станок и верстак, работу свою увеличь! Так велел работать Ильич. Наполним нефтью республики бак! Уголь, расти от добыч! Так работать велел Ильич. «Снижай себестоимость, выведи брак!» — гудков вызывает зыч, — так работать звал Ильич. Комбайном на общую землю наляг. Огнем пустыри расфабричь! Так Советам велел Ильич. Сжимай экономией каждый пятак. Траты учись стричь, — так хозяйничать звал Ильич. Огнями ламп просверливай мрак, республику разэлектричь, — так велел рассветиться Ильич. Религия — опиум, религия — враг, довольно поповских притч, — так жить велел Ильич. Достань бюрократа под кипой бумаг, рабочей ярости бич, — так бороться велел Ильич. Не береги от критики лак, чин в оправданье не тычь, — так велел держаться Ильич. «Слева» не рви коммунизма флаг, справа в уныньи не хнычь, — так идти наказал Ильич. Намордник фашистам! Довольно собак спускать на рабочую «дичь»! Так велел наступать Ильич. Не хнычем, а торжествуем и чествуем. Ленин с нами, бессмертен и величав, по всей вселенной ширится шествие — мыслей, слов и дел Ильича.
