— На гонках?

— Нет. По дороге.

— Куда только ваша полиция смотрит?

— В карман.

— Мне что тоже надо стрелку на бок положить? — спросил Игорь.

— А ты сможешь?

— А надо?

— 200 в час надо ехать, но недолго.

Восемьдесят километров для Игоря оказалось пределом возможностей. Сергей понял это и перестал его подгонять.

Салон они со всех сторон обложили бронежилетами. Делается это следующим образом — открывается окно, в щель просовывается жилет, застегивается, а потом окно поднимается, получается, что бронежилет надет на стекло. Бронежилеты положили возле дверей, Игорь всегда возил с собой парочку, но со всех сторон все равно не закрылись от возможного обстрела, так что в дело пошла и сумка с аппаратурой. Везли ее не в багажнике, а тоже в салоне. Вообще-то пуля из Калашникова рельс пробивает. Борт машины она прошьет, как картонку, но может какой-нибудь из аккумуляторов к камере ее и остановит. Точно так же, когда по морям и океанам ходили парусники, а не бронированные монстры, моряки перед битвой складывали возле бортов свернутые гамаки. От ядра это была слабая защита, но пуля в брезенте могла и завязнуть.

В машине стало темновато. Обзор был куда как хуже чем при самой сильной тонировке, боковые зеркала перестали существовать. Может из-за этого Игорь ехал так медленно.

«Тебе надо в Москву приехать, да по МКАД погонять ночью», — злился Сергей, смотря на то, как Игорь очень аккуратно ведет машину. Инструктор или экзаменатор не нарадовался бы на такого ученика. Вдруг Игорь резко ударил по тормозам.

— Что там? — спросил Сергей, он смотрел в окно, думая, что там воронка от взрыва, которую сразу и не объедешь, но никакой воронки не было.

— Мангусты, — зачарованно сказал Игорь и показал пальцем на трех зверьков, видневшихся на обочине дороге. Ладно бы они ее переходили, а Игорь, как сторонник партии «экологов и любителей живности», не мог их переехать, поскольку людей много, а вот мангустов — гораздо меньше. Нет же, звери и не думали двигаться с места.

Взгляд у Игоря был зачарованный, как у молодого офицера в фильме «Освобождение», который на своем танке въехав за ограду Берлинского зоопарка, увидел в обзорную щель львов, антилоп, которых прежде разве что на картинках и рассматривал. Он открыл люк, вылез наполовину из танка, но в зоопарке прятались еще и снайперы. Пуля угодила офицеру точно в лоб. На губах его была улыбка, а в глазах спокойствие. Все же «Освобождение» куда как лучше американского попкорна про войну.

— Гони! — заорал Сергей на Игоря, разрушая эту идиллическую картину, пока по ним не начал стрелять снайпер. — Ты что, прифигел?

Игорь вышел из транса, нажал на газ, машина так сорвалась с места, что Сергея вдавило в кресло. Они пронеслись опасный участок на очень хорошей скорости.

«Может ведь, когда захочет», — подумал Громов о гоночных способностях Игоря.

Через несколько километров они наткнулись на мобильное артиллерийское подразделение. Вот эта встреча неожиданной не была. Стрельба гаубиц была так же хорошо слышна, как раскаты грома. Вблизи от этого грохота и вовсе так закладывало уши, как не закладывает во время подъема или посадки, сколько рот не открывай, чтобы давление стало поменьше. Причем, уши при этом следовало заткнуть пальцами, а у солдат, суетившихся возле пушек, руки были заняты, они скармливали гаубицам снаряды. Поэтому солдаты были в наушниках, обшитых какой-то лохматой тканью, как те, что иногда носят в холодное время, чтобы уши не отморозить. А может они обшили такой тканью обычные наушники для магнитофона, предположил Громов, и сейчас слушают вовсе не эти раскаты, а какую-нибудь музыку? Дану Интернешнл? Игорь говорил, что в Израиле она не очень популярна. Наверное, они слушают что-то другое, патриотическое, наподобие нашего: «Наверх вы, товарищи, все по местам, последний парад наступает!»

Стволы плевались пламенем, затем из них вытекали облачка дыма, которые тут же сносил ветер, после каждого выстрела гаубицы вдавливало в землю, потом они подпрыгивали, точно отряхивались от налипшей пыли, и в них заталкивали новый снаряд. Рядышком стояли колесные тягачи. Гаубицы били километров на двадцать, то есть как раз примерно настолько, насколько могли лететь ракеты боевиков. Наверняка, артиллеристы знали — сколько требуется времени боевикам, чтобы вычислить месторасположение мобильной группы и когда стоит ждать ракет возмездия. Вряд ли на все про все уйдет более получаса, значит надо убраться отсюда прежде, чем выйдет этот срок, а за это время выпустить как можно больше снарядов. Они, наверняка, упражнялись в скорости стрельбы, как моряки на кораблях, потому что чем больше ты успеешь всадить в борт противника ядер и снарядов, тем больше у тебя шансов остаться в живых.

Громов вышел из машины и надел бронежилет, поскольку военные строго-настрого приказывали всем журналистам их носить. Он было пошел к артиллеристам, чтобы спросить — разрешают ли они провести съемку, но потом подумал, что в таком грохоте его все равно никто не расслышит, хоть ори на самое ухо, сажая голосовые связки. Если он подойдет к солдату, который, обливаясь потом, тащит к гаубице тяжеленный снаряд, и начнет задавать вопросы, ответ будет очевиден. Хотя ют спецназовцы не послали же их куда подальше?

К Сергею шел офицер. Вообще-то в движениях его никакой агрессии не было, а то ведь еще издали мог бы рукой замахать, закричать, чтобы убирались.

Похоже, здесь в каждом подразделении есть кто-то, отвечающий за общение со средствами массовой информации, подумал Громов. Как же это удобно.

— Поснимать можно? — спросил Сергей.

— Сейчас выясню, — сказал это, офицер покосился на аккредитацию. Тем временем Илья, еще даже не получив разрешение, принялся возиться со своей камерой. Он поставил ее на штатив и даже нажимал на кнопку записи.

Офицер оператора пока не останавливал. Интересно, если снимать не разрешат, он что, отберет у них кассету и растопчет ее? Много лет назад в таких ситуациях, когда снимать запрещали и требовали уничтожить запись, оператор вынимал из камеры кассету, показывал ее и говорил, что он засветил запись. Такой обман тогда проходил. Сейчас скорее всего не получится.

Офицер тем временем вытащил рацию, стал с кем-то связываться.

— Тут приехали русские журналисты, хотят нас поснимать. С документами все в порядке.

На лице его было такое спокойствие, будто он находился на учебных стрельбах. Рация запищала что-то в ответ.

— Хорошо, — буркнул в нее офицер, — снимайте бога ради, — сказал он Сергею. — У вас еще минут десять есть, потом закругляетесь.

Сказав это, он пошел к солдатам.

Можно было бесконечно ехать по этой дороге, никуда не сворачивая, потому что и на ней случалось много интересного. Впечатления собирались как бусинки в ожерелье. Из них потом придется делать сюжет. Сергей по карте изучал название мест, которые они встретят по пути. Что касается городов и поселков, то везде ситуация должна быть схожей — население в спешке бежало, побросав все, нажитое непосильным трудом. Города были мертвыми, как показывают это в фантастических фильмах, когда все люди волшебным способом куда-то в один миг исчезают. Они не умирают от смертельного вируса, их тела не остаются валяться на улицах и домах, постепенно разлагаясь и наполняя воздух отвратительными запахами, они именно исчезают, а по пустынным улицам ветер начинает гонять мусор из перевернутого мусорного бака, играть с опавшей листвой и пылью. Домашние животные, которые отчего-то не пропали вместе со своими хозяевами, сидят на обочинах дорог, а проголодавшись, начинают искать пропитание, забираясь в те же мусорные баки. Теперь город принадлежит только им. Он скоро начнет разрушаться от времени. Сады, за которыми никто не будет ухаживать, так разрастутся, что постепенно начнут подбираться вплотную к небольшим домам, выползут на дорогу, вскроют асфальт — тот растрескается, вспучится, начнет крошиться.

В такой призрачный город превратилась Тверия.

Подъезжая к нему, Громов открыл путеводитель, хотя мог бы поступит попроще — расспросить обо всем И горя. Тот наверняка, про Тверию знал гораздо больше, чем было написано в книжке. Что касается Израиля — то тут Игорь был ходячей энциклопедией. Но Сергей не хотел отвлекать его от дороги, поскольку водителем он все-таки был неопытным. Задашь ему вопрос и ответа дождешься, только когда машина въедет в столб. Может, по местным меркам Игорь считался и не плохим водителем, но в Москве ему бы точно пришлось клеить на стекло треугольничек с чайником внутри.

Сведения в путеводители явно устарели. В нем говорилось, что население города 35 тысяч человек, а сейчас здесь народу обитало явно меньше.

По призрачным улицам медленно ездили призрачные полицейские машины без мигалок, потому что распугивать было некого и некуда было спешить. Громов не удивился бы, увидев, что в машинах вовсе нет людей, а сами они едут по заранее заложенной в их компьютеры программе, как делали это в течение последних лет, патрулируя улицы города. Но вот очередная полицейская машина подъехала поближе и стало видно, что там кто-то сидит.

— Давайте остановимся, — сказал Сергей.

Они припарковали машину, вышли. Полицейский даже не притормозил. Он-то знал, куда все подевались, да и Сергей это ведал. Полицейский только чуть скосил взгляд на пришельцев, увидел налепленные скотчем на бортах и переднем капоте букв TV, и этого оказалось достаточно, чтобы он проехал мимо. Опытным глазом полицейский определил, что они опасности не представляют. Стражи порядка остались охранять брошенные дома от мародеров. Когда сюда вернутся люди, они вернутся к своим прежним делам — следить за движением на дорогах.

Сергей вновь обратился за сведениями к путеводителю. Всегда хорошо составить мнение о городе прежде, чем ты в нем окажешься, потом правда все, что ты о нем прочитаешь — потускнеет от собственных воспоминаний. Сергей пробегал текст бегло, скользил по нему взглядом, останавливался на фотографиях.

«Здесь хорошо сохранились здания и руины, относящиеся к различным историческим эпохам», — прочитан он, улыбнулся, подумав, что будь боевики «Хезболлы» поточнее, то вторая категория исторических памятников могла значительно увеличиться.

Тверия была основана в самом начале новой эры. Город входил в четверку святых еврейских городов, наряду с Иерусалимом, Хевроном и Цфатом. Список достопримечательностей, которые рекомендовалось посетить, занимал приличных размеров столбец. Посетить все — не хватило бы и дня, пусть в очереди стоять не придется, потому что хоть и была Тверия курортным центром, но отдыхающие отсюда поспешили убраться до лучших времен.

Город лежал на юго-западном берегу озера Киннерит. Они уже поднялись немного по склону горы, застроенному жилыми кварталами, и отсюда открывался превосходный вид на озеро.

«Киннерит», — повторил про себя Сергей, посмотрев на озеро. Название было красивым, каким-то таинственным.

— Снимаем? — поинтересовался Илья, поглядывая по сторонам.

— Тебе нравится? — спросил Сергей.

— Нормальный городишко.

— Тогда валяй.

— Общаться с кем-нибудь будем?

— Только с поваром или официантом, когда поедим.

— Отлично, — сказал Илья, — тогда я штатив и камеру возьму, а остальное в машине оставлю.

Беда была в том, что все заведения общепита в городе были закрыты. Пришлось целое расследование проводить и отлавливать на улицах призрачных полицейских. Но те о голоде не думали, потому что у них с собой были, завернутые в пакеты и бумагу бутерброды, которыми их снабдили жены.

Жизнь обнаружилась на центральной площади города. Там сидели солдаты прямо на бордюрных камнях или вовсе на газонах, прячась в тени от солнца. Кто-то спал, закрыв лицо кипой, подложив под голову рюкзак, другие сидели в обнимку с автоматами, третьи читали книжки, четвертые ели. Среди солдат было много девушек. В израильской армии ведь все равны и девушки служат наравне с мужчинами, таскают такие же тяжелые рюкзаки и такие же тяжелые автоматы, потому что облегченную версию для них не придумали. Сергей так и не успел расспросить их о том, где можно поесть. Приехало несколько грузовиков в сопровождении «хаммеров», солдаты попрыгали в них, и город опять опустел. Пока происходила погрузка людей, водитель одного из внедорожников рассказал, где располагается работающая фалафельная. Громов название не запомнил, водитель понял это по выражению его лица, ткнул пальцем в протянутую карту.

— Здесь, это. Запомнил?

— Да, — сказал Сергей, отмечая мысленно на карте место.

Делать на ней какие-то пометки было опрометчиво. Мало ли кто их обыщет, а потом, увидев карту в крестиках, начнет подозрительно задавать вопросы: «что это за пометки? зачем они?» Такое уже случалось в Югославии, Тогда Громова даже в тюрьму забрали, пока все не выяснилось. Фалафельную построили еще в тридцатых годах прошлого века. Ее передавали по наследству, а хозяева десятилетиями совершенствовали рецепт приготовления одних и тех же блюд, словно самураи, помногу лет оттачивавшие один и тот же прием. Она успела стать местной знаменитостью, так что ее впору было заносить в путеводитель для туристов. Хозяева наплевали на военные действия, бизнес свой не закрыли, туристов было не много, но зато много военных, которые не прочь полакомиться шавермой, сырными шариками, называемыми фалафель и хумусом — пастой сделанной из бобов.

Выбор был не богат, но Сергей согласился бы сейчас на что угодно, даже на гамбургер. Все заказали примерно то же, что ели военные, сидевшие на улице, за пластиковыми столиками. Автоматы они повесили на спинки стульев или положили на столы, если хватало места и те не мешали есть. Резервистам в Израиле автоматы выдают на дом. Оружие у каждого хранится в шкафу или под кроватью, но зато, благодаря этой системе в очень короткое время можно сколотить большую армию. Солдат, которые проходят срочную службу, домой на побывку тоже отпускают с оружием, поэтому на дороге часто можно встретить голосующего военного, который одной рукой просит проезжающие машины остановиться и подвести, а другой придерживает ремень заброшенного на плечо автомата.

Прежде чем добраться до фалафельной журналисты подвезли одного из таких солдат. Он был русским, вернее приехал из России, когда ему было всего 11 лет, а теперь уже перевалило за двадцать. В армии было много русских. В прошлый раз Сергей заблудился в центре Иерусалима. Впереди него шли два патрульных, которым было поручено охранять порядок в городе. Они переговаривались по-русски. Оказалось, что один из них приехал из Таджикистана, а другой с Украины.

— Нас в роте, — говорили они Сергею, помогая выбраться из центра города, — из ста пятидесяти человек семнадцать русских, ну вернее тех, кто из Союза приехал.

Сергей незадолго до этого был и в Таджикистане и на Украине, так что мог за помощь отплатить рассказами о том, что творится на родине этих ребят.

Голосующий на дороге солдат был танкистом. Его танк подбили сразу же, как только он в Ливан вошел. И пары километров не проехал, как ударили из «Мухи». Он так уверенно говорил, что это «Муха», что Сергей и не стал его переспрашивать, точно ли гранатомет был русским, а не каким-то другим. Пробить броню он не мог. Скользнул бы, да отскочил. Хотя если использовать двойную гранату, вот она могла броню прожечь. Но экипажу повезло. Только гусеницу у них разорвало. Слезла она, как кожа у змеи, танк еще проехал несколько метров и замер.

— Никто не пострадал, — рассказывал танкист, — вылезли мы, на танк посмотрели и за броню попрятались — вдруг стрелять начнут.

— Не стреляли? — спросил Сергей.

— Нет.

— Почему? Вы ведь беззащитные были. Могли вам огневой мешок устроить, что не приведи господь.

— Могли то могли, только мы же не в одиночку полезли. С нами еще два танка было и пехота. Они нас и прикрыли, обстреляли то место, откуда по нам саданули, а боевики отвечать больше и не стали.

Он говорил о том, что потом они пошли село зачищать. Были сведения, что в нем прячутся боевики «Хезболла». Но боевиков там не нашли, зато обнаружили подземные переходы между несколькими домами, укрепления, не такие конечно, как на высотках, да еще боеприпасы — патроны, фанаты, ПТУРСы. Село взяли под контроль. В нем осталось всего пять мирных жителей. Они сразу же, как только израильтяне вошли, высыпали из своих домов с поднятыми руками. Боевиками они не были, ну а то, что в селе появлялись боевики — это ведь не их дело. Солдаты извинялись за причиненное беспокойство.

— Танк уволокли в мастерскую. Она здесь недалеко. Скоро починят. А мне пока воевать не на чем.

— Где мастерская? — спросил Громов.

В мастерской кипела работа. Впору было бросать на помощь всех, кто не был занят в наземной операции, потому что сюда чуть ли не каждый час эвакуаторы привозили по три-четыре подбитых танка, выкрашенных в защитный песочно-желтый цвет. Повреждения были разные, в основном легкие, гусеница порвалась, катки после взрыва помялись. Тогда реанимировать танк получалось быстро и уже через несколько часов его вновь гнали на передовую. Экипаж едва успевал передохнуть и придти в себя, после того, как танк подбили. Ремонтники колотили по гусеницам тяжелыми кувалдами, скрепляли траки, снимали катки, ставили взамен новые, если не удавалось выправить старый. Они обливались потом, трудились на износ, но работы было невпроворот и постепенно росло число танков, которым требовался ремонт капитальный. В полевой мастерской их и не исправить. Похоже, что ливанцы отбивались очень упорно. Такого от них не ждали. Победной война может быть только, если она молниеносная. Тогда другие страны просто ставят перед фактом, но если война начинает затягиваться, то и внутри страны растет недовольство. А это грозит отставкой действующему правительству, да и в мире к войне начинают проявлять все больше внимания.

«Меркава» оказались хорошими танками. Башни у них были непривычной формы, походили на блин, слегка обвисший по краям. Некоторые считали «Меркаву» лучшими среди тяжелых танков в мире. Но они были очень дорогими. Не такими дорогими, конечно, как дредноуты времен первой мировой, когда адмиралы боялись выходить в море из-за того, что потеря даже одного такого корабля нанесла бы бюджету страны колоссальный ущерб. И все-таки, чем больше противник выведет из строя таких танков, тем меньше у страны возможности вести войну. Израиль и так здесь в одиночестве, а на стороне Ливана — Иордания, Сирия, в общем, весь арабский мир. Даже моральная поддержка этих стран, не позволит Израилю вести долгую войну.

Группа раввинов на нескольких автобусах приехала поддержать боевой дух солдат. Она чем-то напоминала агитбригаду, из тех, которые устраивают сборные концерты, приглашая не очень известных артистов, потому что известные — капризные и не будут выступать посреди дороги на импровизированной сцене, сделанной из кузова грузовика. Раввины пели какие-то патриотические песни через громкоговорители. Подобные митинги проводились по всей стране. Особенно массовыми они были в Тель-Авиве, куда приезжали люди со всех окрестных городов. Тогда все улицы, прилегающие к месту митинга, были забиты машинами. Платные стоянки тоже оказались переполнены. Сторожа разводили руками, совсем как те, что стоят на Новом Арбате, и говорили, что свободных мест нет. Но на Новом Арбате, если сунуть в руку охраннику достойную его внимания купюру, место найдется, а здесь их действительно не было. Митингующие держали в руках плакаты с именами похищенных соплеменников, пели патриотические песни и слушали рассказы тех, кто был на фронте.

Раввины кружились в танце с несколькими солдатами, читали молитву: «Чтобы я не сделал, все это во имя бога». Но у большинства солдат религиозные агитбригады вызывали раздражение. Сергей читал это на их лицах.

— Да зачем нам нужны они? — сказал Сергею один из солдат. Он лежал на газоне и пытался отдохнуть, но концерт раввинов ему мешал. — У нас с боевым духом все в порядке.

Над ними пролетел маленький спортивный самолет. Ярко-желтая его раскраска была слишком заметной. Она привлекала к себе внимание. Из-за нее казалось, что самолет должен участвовать в какой-то рекламной акции, но вопреки ожиданиям никаких фигур высшего пилотажа он показывать не стал. Ему всего лишь надлежало разбросать над ливанскими поселениями листовки. В них содержался вовсе не призыв сдавать оружие, а сообщение, что поселения будут скоро бомбить и мирным жителям лучше их покинуть. Предупреждение о готовящемся налете получали и боевики «Хезболлы», так что если израильтяне хотели их уничтожить во время бомбежки, то затея эта становилась неосуществимой. Точно так же они заранее предупреждали палестинцев в Секторе Газа — какой дом намереваются разрушить грядущей ночью, потому что получены сведения о скрывающихся в нем боевиках «Хамас». Даже если сведения были верными, то ко времени обстрела боевики уже успевали дом покинуть.

По телефону Сергей выяснил, что творится по другую сторону границы. Кирилл вкратце рассказал ему, что самолеты разбомбили электростанцию возле Сайды и нефтехранилища. Город остался без света, тысячи тонн горящего топлива ползут по земле, будто расплавленная магма. Хорошо еще, что не на город. Стекают они в Средиземное море, но не затухают, а продолжают гореть. Никто тушить пожар не пытается. Вовсе не потому, что с пожарами нефтехранилищ справится крайне сложно, их надо заливать пеной, а оттого, что боятся попасть под новые бомбежки. Похоже, поту сторону границы все было очень скверно.

— У нас со связью могут быть проблемы, — сказал Кирилл, — передающая антенна разрушена. У вас-то как дела?

— Получше, чем у вас, — сказал Сергей.

Подробнее рассказывать было риском, а рисковать он не собирался. За такие разговоры и вправду могли задержать, как шпионов.

— Ого, — только и мог сказать Сергей, увидев группу военных, которые стояли на обочине дороги, окружив высокого парня, обвешанного фотоаппаратурой. Военные кричали на парня, а тот слабо отмахивался от них, жестикулировал, всем своим видом показывая, чтобы от него отстали. Это не помогало. В покое его оставить никак не желали. То ли аккредитации у журналиста не было, то ли снял он что-то слишком секретное, такое, что не разрешалось даже при наличии аккредитации. Неподалеку стояли два внедорожника — один выкрашенный в желтый цвет, а другой — в белый, очевидно на нем и ехал журналист, когда его остановили военные.

— Остановить? — спросил Игорь и, не дожидаясь разрешения Громова, чуть притормозил.

— Да, — сказал тот. — Надо посмотреть.

На остановившуюся рядом с ними машину с надписью TV военные не обратили никакого внимания. Опасности они не чувствовали. Ну, в самом деле, не станут же вновь появившиеся отбивать своего коллегу?

Приглядевшись к высокому журналисту, Громов его узнал и вновь пробормотал:

— Ого…

Он познакомился с ним несколько лет назад в Кабуле. Звали парня Грегори. Очевидно, родители его были поклонниками Грегори Пека и думали, что если они назовут этим именем своего сына, то из него получится превосходный актер, от которого с ума будет сходить множество женщин. Актера из Грегори не получилось, хотя он какое-то время пробовался на эпизодические роли в плохих сериалах, благо природа внешностью его не обделила. И все-таки имя повлияло на его судьбу, ведь Пек играл роли героев, которые оказываются в очень опасных ситуациях. К примеру, на острове Наварон, где немцы установили дальнобойные орудия, которые мешали британским кораблям. Впрочем, этот Грегори пока еще был Пеком не образца «Пушек острова Наварон», а тех времен, когда снимался «Вертикальный взлет». Кстати, и тот и другой фильм получили «Оскара». Так вот и Грегори, когда он стал фотокорреспондентом, тянуло в самые опасные места. Если где-то начиналась война, то можно было с уверенностью сказать, что на нее приехал и Грегори. Причем страха он не ведал и лез буквально под пули для того, чтобы заполучить эффектные кадры. Делал он это не из-за денег, которых мог заработать гораздо больше, отслеживая личную жизнь какой-нибудь звезды, а если бы охранники попробовали разбить ему фотоаппарат, так он запросто мог дать им сдачу.

Когда-нибудь ему точно голову снесет, подумал Громов. Такие люди до старости редко доживают. Им без чувства опасности уже и жизнь не мила, а дерутся где-нибудь всегда.

Военные не пытались отобрать у Грегори фотоаппарат. Сергей прислушался к перебранке и чуть не засмеялся, когда понял о чем идет речь. Грегори был верен себе. Оказалось, что он не хочет надевать бронежилет. А военные следили за тем, чтобы все журналисты в местах боевых действий ходили только в них. От прямого попадания ракеты бронежилет не спасал, но от пули и осколков уберечь мог. Окинув беглым взглядом группу Громова, военные остались довольны. Все ее члены были в бронежилетах, показывая просто пример дисциплины. Тем самым у военных появился еще один козырь в споре. Наконец, Грегори понял, что лучше ему сдаться. Он пошел к своей машине, вытащил с заднего сидения бронежилет, напялил на себя, застегнул.

— Так? — спросил он.

— Да, — сказали ему военные и с чувством выполненного долга отправились дальше патрулировать местность.

— Привет, Грегори, — сказал Громов.

У Грегори память была фотографической. Лица он помнил очень хорошо. Имена, как оказалось тоже.

— Здравствуй Сергей, — фоторепортер заулыбался, протянул руку, но потом вспомнил, что русские, если рады встрече, здороваются обнимаясь и они обнялись.

— Куда едешь? — стал допытываться Сергей. — Что снял и где лучше снимать?

Грегори стал объяснять, что сейчас снимает портреты израильских военных. Как оказалось, даже когда его остановил военный патруль и потребовал надеть бронежилет, он и тогда несколько раз навел на лица солдат фотоаппарат, сделал несколько снимков.

— А кстати, — сказал он и, сняв бронежилет, забросил его на заднее сидение внедорожника.

— Ладно, не буду тебя задерживать, — сказал Сергей, они обменялись номерами телефонов, но так друг другу и не позвонили.

Едва сев в машину, Громов вдруг вспомнил, что в фалафельной они не заплатили за еду. Сверившись по спидометру, он выяснил, что они отъехали от закусочной на 150 километров. Сергей посмотрел на часы. Близилось время, когда ему надо будет отправлять в Москву сюжет и двух часов, чтобы вернуться в закусочную у него не было. Счет у них был невелик, не более десяти долларов, но все равно ощущение, что он кому-то остался должен, приятным назвать было нельзя.

Ладно, решил Громов, будем проезжать поблизости, обязательно заедем и расплатимся.