Адриана со вздохом попросила у помощницы еще капучино.

– Хорошо. И как ты поживаешь?

– Как мило, что ты поинтересовалась! — Джайлз поцеловал ее в щеку. — Сейчас расскажу. Я решил поискать мужа среди мужчин, уже связанных обязательствами. Согласен, об успехе говорить еще рано, но я ужо добился некоторых положительных результатов.

Адриана вздохнула.

– Неужели тебе недостаточно одиноких мужчин ? Зачем разрушать семейный очаг?

– Знаешь, дорогая, как говорят, если не можешь создать счастливую семью, разрушь ее.

– Кто это говорит?

– Я, конечно. Ты не увидишь мужчину, наслаждающегося минетом, пока не посмотришь на парня, не имевшего его десять лет.

Адриана засмеялась и тут же опустила глаза. Она всегда изображала безразличие и якобы равнодушно-спокойно воспринимала манеру Джайлза подробно описывать секс геев, но все же ей становилось немного не по себе, и это раздражало. Она ставила эти издержки старомодности в вину своим родителям, которые щедро тратили деньги, но были первопроходцами в светской жизни. Сама Адриана и близко не была консерватором, когда дело касалось интимных отношений, — она потеряла девственность в тринадцать лет и с тех пор переспала с десятками мужчин.

– Думаю, я нашел, что искал, серьезно, — сказал Джайлз, искусно сооружая вокруг лица Адрианы ореол из фольги — голова чуть наклонена набок, лоб сосредоточенно наморщен.

Адриана привыкла к его постоянно меняющимся «вариантам стиля жизни» и любила пересказывать их подругам. Предыдущие посещения, например, подарили ей такие перлы: «Если сомневаешься, примени воск», «Настоящие мужчины пользуются услугами дизайнеров» и «Не накачаешься, не повстречаешься» — правила, которых он придерживался с удивительным упорством. Только раз Джайлз нарушил данное себе обещание — в день своего четырнадцатилетия он поклялся никогда больше не иметь дела с проститутками и не работать в службе сопровождения («Шалости — это для детей, отныне все как у взрослых»), но, завязав с Вегасом, вернулся в прежнее русло.

У Адрианы зазвонил телефон. Взглянув через плечо, Джайлз первым увидел, что это Ли.

– Скажи, что если она не сможет убедить этого своего Адониса надеть ей на палец кольцо, я похищу его и познакомлю с красотами гомосексуальной жизни.

– Уверена, она в ужасе. — И ответила по телефону: — Ты слышала, Ли? Тебе придется немедленно выйти за Рассела, иначе Джайлз его соблазнит.

Одним изящным движением кисточки Джайлз нанес состав на прядь. Затем закрутил и с хрустом запечатал фольгой пропитанные вязкой жидкостью волосы.

– Что она сказала?

– Что он в полном твоем распоряжении. — Джайлз открыл было рот, но Адриана покачала головой, знаком попросив помолчать. — Великолепно! Рассчитывай на меня. Конечно, у меня есть планы на вечер, но мне до зарезу нужна была причина отменить их. Кроме того, если Эмми хочет выйти в свет, кто мы такие, чтобы встать ей поперек дороги? В какое время? Идеально, querida, встретимся в вестибюле в девять. Целую!

– А что случилось с Эмми? — спросил Джайлз.

– Дункан познакомился с двадцатитрехлетней, которая умирает от желания завести детей.

– Понятно. И как она себя чувствует?

Вообще-то не думаю, что Эмми в отчаянии, — ответила Адриана слизывая с губ каплю вспененного молока. — Она просто считает, что ей следует быть в отчаянии. Без конца говорит разные глупости, типа «у меня никогда больше никого не будет», но в основном это не связано с тоской по Дункану. С ней все устаканится.

Джайлз вздохнул.

– Я мечтаю, чтобы ее волосы попали ко мне в руки. Ты хоть понимаешь, как редки в наши дни никогда не крашенные волосы? Все равно что найти чашу Грааля.

– Не сомневайся, я ей передам. Хочешь прийти сегодня вечером? Мы собираемся поужинать и выпить. Ничего особенного, только девушки.

– Ты же знаешь, как я люблю девичники, но у меня свидание с метрдотелем с прошлого уик-энда. Надеюсь, он поведет меня прямо к тихому столику в глубине своей спальни.

Подержу за тебя скрещенные пальцы.

Адриана перевела взгляд на высокого широкоплечего мужчину в голубой клетчатой рубашке и идеально отутюженных брюках, подходившего к стойке администратора.

Джайлз, как раз закрутивший в фольгу последнюю прядь волос Адрианы, проследил за ее взглядом и приветственно помахал мужчине рукой.

Я закончил, дорогая.

Помощница с глазами Бэмби схватила Адриану за руку и повела к сушуару. Достаточно громко, чтобы слышали все — и, разумеется, вновь прибывший, — Джайлз сказал со своего места:

– Посиди там и постарайся держать ноги вместе, дорогая. Я знаю, это нелегко, но прошу всего пятнадцать минут.

Потрудившись отцепить — не говоря уже о том, чтобы прочесть! — прикрепленную с обратной стороны открытку он поблагодарил Эмми, поцеловал в щеку и пролистал альбом, растянул губы в улыбочку, а затем извинился, чтобы ответить на звонок начальника. В тот вечер он попросил ее забрать альбом, чтобы не нести его в офис, и следующие два года тот пролежал у нее в гостиной, открываемый лишь случайным гостем, который неизменно замечал, какая они красивая пара — Дункан и Эмми.– В клетке, стоявшей в углу студии, имевшей форму буквы «Г», крикнул Отис. Ухватившись клювом за одну из металлических перекладин и решительно встряхнув свое жилище, он пронзительно заявил:– Отис хочет гулять. Отис хочет гулять.– С годами он становится только сильнее. Эмми где-то вычитала, что серые африканские попугаи живут до шестидесяти лет, и ежедневно молилась, чтобы это было опечаткой. Она не особенно любила одиннадцатилетнего Отиса, когда тот принадлежал Марку, первому из трех бойфрендов Эмми, но еще меньше попугай нравился ей теперь, когда разделил с ней триста пятьдесят квадратных футов квартиры и овладел (без какого-либо обучения и тем более поощрения) тревожно большим запасом слов, состоявшим почти исключительно из требований, критических замечаний и обсуждения собственной персоны в третьем лице. Поначалу Эмми отказывалась ухаживать за ним, когда в июле, после выпуска, Марк собрался на три недели в Гватемалу, чтобы улучшить свой испанский. Но он умолял ее, и Эмми, как обычно, согласилась. Три недели Марка превратились в месяц, затем в три и, наконец, в фулбрайтовский грант на изучение последствий гражданской войны для нынешнего поколения гватемальских детей. Марк давно женился на никарагуанке, бывшей волонтером «Корпуса мира», получившей образование в Америке, и переехал в Буэнос-Айрес, а Отис остался.– Эмми откинула крючок и дождалась, чтобы Отис распахнул дверцу клетки. Тот неуклюже перебрался на протянутую руку, уставился ей прямо в глаза и заверещал:– Виноград!– Она вздохнула и отщипнула ягоду от грозди в вазе, пристроенной в складке покрывала. Вообще-то Эмми предпочитала фрукты, которые могла резать и чистить, но Отис был зациклен на винограде. Птица выхватила ягоду из ее пальцев, проглотила целиком и тут же потребовала новую.– Как она банальна! Брошена скотиной бойфрендом, заменена более молодой женщиной, готова разорвать материальный символ их фальшивых отношений, а компанию ей составляет неблагодарный домашний питомец. Все это было бы смешно, но ведь это ее собственная жалкая жизнь! Черт, это было смешно, когда Репе Зеллвегер играла милую пухлую девушку, подогревающую жалость к себе алкоголем, но почему-то совсем не так уморительно, когда этой милой пухлой — хорошо, тощей, но привлекательно тощей девушкой оказываешься ты, а твоя жизнь только что в мгновение ока превратилась в «мыльную оперу».

Пять потраченных впустую лет. Годы с двадцати четырех до двадцати девяти целиком принадлежали Дункану, и что она теперь с этого имеет? Не ту должность, которую шеф-повар Месси предложил ей год назад и которая дала бы ей возможность путешествовать по миру, разведывая места для новых ресторанов и наблюдая за их открытием, — Дункан упросил ее сохранить пост главного менеджера в Нью-Йорке, чтобы они могли видеться регулярно. И уж точно не обручальное кольцо. Нет, оно приберегалось для едва знакомой девственницы, руководившей группой поддержки, которой никогда и ни за что не придется переживать реальные ночные кошмары, где фигурируют ее собственные усохшие яичники. Эмми пришлось удовольствоваться серебряной подвеской в форме сердечка от Тиффани, подаренной ей Дунканом на день рождения. Точно такие же, как она позже узнала, он купил на дни рождения своей сестре и бабушке. Конечно, если по-настоящему удариться в мазохизм, то можно заметить, что вообще-то выбрала и купила все три сердечка мать Дункана, стремясь сэкономить своему занятому сыну время и усилия, требуемые для подобного мероприятия.

Когда она так ожесточилась? Почему все это произошло? Кроме нее, винить некого, в этом Эмми была совершенно уверена. Разумеется, Дункан был другим, когда они начали встречаться, — веселым, обаятельным и если и не совсем внимательным, то хотя бы старался таковым казаться, но, однако, это касалось и Эмми. Она только что бросила работу официантки в Лос-Анджелесе и поступила в кулинарную школу, осуществив свою детскую мечту. Впервые со времен окончания колледжа она воссоединилась с Ли и Адрианой, восторгалась Манхэттеном и гордилась своими столь решительными действиями. Правда, кулинарная школа оказалась не совсем такой, какой виделась Эмми: занятия часто бывали утомительными, а однокурсники ужасно соперничали, стараясь попасть в лучшее место для стажировки или пытаясь закрепиться при ресторанах. Поскольку многие не планировали остаться в Нью-Йорке надолго и круг общения ограничивался другими студентами, очень быстро все начали спать со всеми. О, был еще один маленький инцидент с удостоенным мишленовской звезды заезжим шеф-поваром, который провел у них не больше времени, чем потребовалось для приготовления закусок. По-прежнему любя кулинарию, но уже не питая иллюзий в отношении кулинарной школы, Эмми получила стажировку в «Иве» — нью-йоркском ресторане шефа Месси. Во время этой стажировки она и познакомилась с Дунканом. Это было сумасшедшее, почти лишенное сна время, когда Эмми начала осознавать, что обеденный зал ресторана нравится ей больше кухни, и работала сутки напролет, пытаясь понять, к какой, если таковая вообще существовала, грани индустрии питания она принадлежит. Эмми ненавидела эгоистичность шеф- поваров и простое воспроизведение тщательно прописанных рецептов, не требующее особого воображения. Ей хотелось общаться с обычными людьми, наслаждавшимися пищей, которую она помогла готовить. Она ненавидела свое вынужденное безвылазное заточение по восемь — десять часов подряд в пышущей жаром, лишенной окон кухне, где только крики администраторов и звяканье кастрюль напоминали Эмми, что она не в аду. Все это не укладывалось в ее романтическое представление о жизни известного на весь мир повара. Что удивило ее еще больше, так это удовольствие, с которым она обслуживала столики или работала за стойкой бара, болтая с клиентами и персоналом, а позднее в качестве помощника главного менеджера наблюдала за порядком. Для Эмми то было время смятения, когда она заново определяла, чего на самом деле хочет от своей карьеры и жизни, и сейчас она понимала, что созрела тогда для кого-нибудь вроде Дункана. Было почти — почти — понятно, почему она так внезапно запала на Дункана на той вечеринке для своих после приема в честь Общества юных друзей, одной из многих в тот год, на которые ее затаскивала Адриана.

Эмми обратила на Дункана внимание задолго до того, как он к ней подошел, хотя до сих пор не понимала почему. Может, из-за его помятого костюма и ослабленного галстука, достаточно скромных, но безукоризненно подобранных один к другому, резко отличающихся от мешковатой синтетической униформы шеф-поваров, к которой Эмми так привыкла. А может, из-за того, что он, казалось, всех знает — Дункан похлопывал по спине, целовал в щечку и галантно раскланивался с друзьями и новыми знакомыми. Да кто же этот самонадеянный? Кто так непринужденно общается людьми без малейшего намека на неуверенность? Эмми следила за ним, поначалу рассеянно, а затем с непонятной настойчивостью. Но только когда основная часть молодых профессионалов перешла к позднему ужину или к раннему отходу ко сну, а Адриана упорхнула со своим тогдашним мужчиной, Дункан возник перед Эмми.

– Привет, я Дункан.

Он боком скользнул между ее табуретом и соседним пустым и правой рукой облокотился на стойку бара.

– О, простите. Я как раз собиралась уходить.

Эмми сползла с табурета, превратив его в преграду между ними.

Дункан усмехнулся:

– Мне не нужно ваше место.

– О... э-э-э... простите.

– Я хочу угостить вас выпивкой.

– Спасибо, но я как раз... мм-м...

– Собирались уходить. Да, вы так сказали. Но я надеялся, что смогу уговорить вас посидеть еще немного.

Материализовался бармен с двумя бокалами мартини, маленькими по сравнению с теми аквариумами, что подавали в других местах. Прозрачная жидкость в одном, мутноватая в другом, и в обоих — по гигантской зеленой оливке.

Левой рукой Дункан подвинул к Эмми один из них.

– В обоих водка. Это — обычная, а это, — он тронул другой бокал правой рукой, и Эмми заметила, какие чистые и белые у него ногти, какой мягкой и ухоженной выглядит кутикула, — неочищенная. Какую предпочитаете?

Боже! Кому-то другому этого хватило бы, чтобы активизировать отвращение, но не-е-ет, только не Эмми. Она нашла его просто обворожительным и уже через пару минут радостно позволила проводить себя до дома. Разумеется, Эмми не переспала с Дунканом ни в ту ночь, ни в следующие выходные, ни потом. В конце концов, до него у нее было только двое мужчин (шеф-француз не в счет — она планировала секс с ним, пока не стянула с него чересчур тугие белые трусы и не обнаружила, что имела в виду Адриана, когда говорила: «Сама все поймешь, столкнувшись с необрезанным»), и отношения с обоими были длительными. Эмми нервничала. Не стыдливость — с чем Дункану еще придется столкнуться у девушки — усиливала его решимость, и Эмми совершенно нечаянно попала в категорию труднодоступных. Чем дольше она не сдавалась, тем горячее он ее убеждал, и таким образом их общение стало напоминать отношения. Были романтические ужины в ресторанах, и ужины при свечах дома, и большие праздничные воскресные бранчи в модных бистро в центре. Дункан звонил, посылал ей в школу жевательный мармелад и банки арахисового масла, за много дней приглашал ее погулять, чтобы она не запланировала ничего другого. Кто мог предположить, что пять лет спустя все это со скрежетом застопорится, она станет такой циничной, а Дункан потеряет половину своих волос, и их союз, самый долгий среди всех друзей, развалится, как замок из песка при первом же порыве легкого ветерка?

Эмми задала этот вопрос сестре, едва та сняла трубку. С тех пор как Дункан ее бросил, Иззи в два раза увеличила обычное количество своих звонков в неделю; это был четвертый за сутки.

– Ты действительно сравниваешь ваши отношения с замком из песка, а эту девицу — с легким ветерком? — спросила сестра.

– Да ладно тебе, Иззи, побудь хоть секунду серьезной. Ты когда-нибудь думала, что такое возможно?

Последовала пауза.

– Ну, не уверена; что это именно так, — наконец произнесла сестра.

– Как так?

– Мы ходим по кругу, Эм.

– Тогда скажи прямо.

– Я просто говорю, что это не полная и абсолютная неожиданность, — мягко проговорила Иззи.

– Не понимаю, что ты имеешь в виду.

Ну, ты говоришь, что все рушится при первом появлении... э... другой девушки.

Мне кажется это не совсем точным. Дела это, конечно, не поправляет. Он-то все равно идиот и дурак и даже в подметки тебе не годится.

Ладно, хорошо, на самом деле это было не первое появление. Все заслуживает второго шанса.

Это верно. Но не шестого или седьмого?

О-о. Не увиливай теперь, Иззи. Серьезно, скажи мне что ты на самом деле думаешь.

– Я знаю, что это звучит резко, Эм, но это правда.

Вместе с Ли и Адрианой Иззи поддерживала Эмми во время большего количества «ошибок» Дункана, «неправильно расцененных звонков», «оплошностей», «случайностей», «промашек» и «рецидивов», чем можно было упомнить. Эмми знала, что сестра и подруги терпеть не могут Дункана за то, что тот тянул из нее все соки; их неодобрение было ощутимым, а после первого года и вовсе еле сдерживаемым. Но чего они не понимали, просто не могли понять, так это чувства, которое испытывала Эмми, встречаясь с ним взглядом на людной вечеринке. Или когда он звал ее в душ и тер морской солью с огуречным запахом, или первым забирался в такси, чтобы она не могла лечь поперек сиденья, или знал, что суши с тунцом нужно заказывать с острым соусом, но без корочки. Конечно, у всех отношения состоят из таких мелочей, но Иззи и девочки просто не знали, что чувствуешь, когда Дункан обращает на тебя свое мимолетное внимание и полностью сосредоточивается на тебе, пусть даже всего на несколько минут. Остальные драмы казались по сравнению с этой незначительными. «Невинный флирт, не более того», — заверял ее Дункан.

Какое дерьмо!

Она разозлилась при одной мысли об этом. Да как она могла принять его объяснение, что вырубиться на диване у какой-то девицы — самое обычное дело (и ведь звучало абсолютно разумно), если выпить столько виски? Как мог снова позвать Дункана в свою постель, не получив при- Лмлемого объяснения довольно-таки странному сообщению от «старого друга семьи», которое она случайно услышала на его голосовой почте? Не говоря уже о настоящей катастрофе, потребовавшей срочного визита к гинекологу. Слава Богу, все оказалось в порядке, за исключением мнения врача, что «пустяковая припухлость» Дункана скорее всего недавнее приобретение, а не обострение, как он настаивал, со старых студенческих лет.

В мысли Эмми ворвался голос Иззи:

– …И говорю это не потому, что я твоя сестра, а я — твоя сестра, или потому, что обязана — а я, вне всякого сомнения, обязана, а потому, что искрение в это верю: Дункан никогда не изменится, и вы не будете вместе, не сможете — ни сейчас, ни вообще — стать счастливыми.

От простоты этого заявления у Эмми перехватило дыхание. Иззи, которая была моложе ее на двадцать месяцев и почти точной физической копией Эмми, в очередной раз доказала, что она бесконечно спокойнее и мудрее. Как давно уже Иззи так думает? И почему во время всех этих бесконечных девчоночьих разговоров о Кевине, некогда друге, а теперь муже Иззи, об их родителях или Дункане сестра никогда не выражала с такой ясностью эту простую истину?

– То, что ты никогда не слышала этого раньше, не означает, будто я этого не говорила. Эмми, мы все это говорили. Говорим. Просто в течение пяти лет ты пребывала в состоянии временного помешательства.

– Ты настоящая душка. Держу пари, все мечтают о такой сестре.

– Пожалуйста-пожалуйста. Мы с тобой обе знаем, что ты — упертая сторонница моногамии и видишь свое место только в рамках отношений. Тебе это ничего не напоминает? Потому что если ты спросишь меня, это ужасно похоже на мамины слова.

– Спасибо за выдающуюся доморощенную мудрость.

Может, ты просветишь меня, как все это отражается на Отисе? Уверена, разводы ужасающе сказываются на попугаях. Если вдуматься, мне следует поразмыслить о консультациях со специалистом. Боже, я помнила только о себе. А птица страдает!

Хотя в настоящее время Иззи стажировалась при больнице университета Майами по специальности акушерство и гинекология, у нее был краткий роман с психиатрией, и в разговоре она редко удерживалась от анализа чего бы то ни было — растений, людей и животных.

– Шути, сколько хочешь, Эм. Ты всегда справлялась со всем с помощью юмора — не самый худший подход, между прочим. Я только настаиваю, чтобы ты немного побыла в одиночестве. Сосредоточилась на себе — делала что хочется и когда хочется, не принимая во внимание запросы другого человека.

– Если ты начнешь нести эту чушь о двух половинках, которые не составляют единое целое, или что-то в этом роде, меня вырвет.

– Ты знаешь, что я права. Удели себе время. Заново составь представление о себе. Снова открой, кто ты.

– Другими словами, будь одинокой.

«Легко ей советовать, лежа в объятиях любящего мужа», — подумала Эмми.

– Неужели это действительно звучит так ужасно? У тебя с восемнадцати лет были тесные отношения. — Она не добавила очевидного: «И из этого ничего не вышло».

Эмми со вздохом посмотрела на часы.

– Знаю, знаю. Я ценю твой совет, Иззи, правда, но мне пора бежать. Сегодня вечером Ли и Адриана пригласили меня на ужин под девизом «Тебе лучше без него», и следует подготовиться. Поговорим завтра?

– Я попозже позвоню тебе на сотовый из больницы, после полуночи, когда немного уляжется суета. Выпей сегодня как следует, хорошо? Потусуйся. Подари поцелуй незнакомцу. Только, умоляю, не ищи следующего бойфренда.

– Постараюсь, — пообещала Эмми.– И как раз в этот момент Отис четыре раза подряд проверещал одно и то же слово.– Что он говорит? — спросила Иззи.– Трусики. Он повторяет «трусики».– Не буду даже спрашивать.– Да уж, пожалуйста, не надо.– Впервые с тех пор как Ли переехала в дом, где жила Адриана, подруга поджидала ее в вестибюле. Сделала она это по необходимости: вернувшись после релаксации в салоне — свидание с пылким незнакомцем было назначено на ближайший уик-энд, — Адриана обнаружила, что квартира занята ее родителями. Формально это была их квартира, но, учитывая, что жили они в ней всего несколько недель в году, Адриана оправданно считала ее исключительно своим домом, где родители являлись гостями. Невозможными, жуткими гостями. Если им не нравились настоящие шкуры африканской зебры, которыми она заменила их скучные восточные ковры, система освещения и электронная техника, включавшаяся с помощью пульта дистанционного управления, что ж, это их проблема. И никто, даже ее родители, не мог заявить, что ультрасовременному душу-водопаду, сауне и парной, которые Адриана оборудовала в ванной комнате, они предпочитают свой изваянный вручную, специально доставленный из Италии мраморный душ и джакузи. Во всяком случае, ни один человек в здравом уме. Именно поэтому Адриане пришлось как можно скорее одеться и убежать: за четыре коротких часа ее изысканное убежище превратилось в кипящий ссорами ад.‒ Не то чтобы она не любила своих родителей, нет, конечно. Ее папа старел и на этом этапе жизни стал гораздо мягче, чем в годы ее детства. Он, похоже, спокойно позволял жене выпивать и редко настаивал на чем-нибудь мо ежевечерней гаванской сигары и традиции, но которой все его дети — трое от первой, трое от второй и Адриана от нынешней и, как хотелось надеяться, последней жены — собирались в Рио-де-Жанейро на неделю до и после Рождества. У матери все было наоборот. Хотя миссис де Соза сохраняла спокойствие и мирилась со всем экспериментами Адрианы — подростка с сексом и наркотиками, ее либерализм не распространялся на незамужнюю двадцатидевятилетнюю дочь — особенно если пристрастие к сексу и наркотикам не подпадало больше под определение «экспериментальный». Она, естественно, не понимала, что такое пожить всласть — все же она была бразильянкой. Еда (с низким содержанием жиров, низкокалорийная), напитки (бутылка за бутылкой дорогого белого вина), занятия любовью (когда не получается убедительно изобразить очередную головную боль) — составляли суть ее жизни. Которую, разумеется, можно вести лишь при определенных обстоятельствах: будучи беззаботной юной девушкой или обзаведясь подходящим мужем. В своей собственной юности она путешествовала, была моделью, проводила время на вечеринках — этакая Жизель[8] своего поколения, как до сих пор говорили люди. Но Камилла де Соза всегда предостерегала Адриану, что мужчины преходящи, как и внешность. К двадцати трем годам она обеспечила себе (необыкновенно) богатого зрелого мужа и произвела на свет красивую дочь. Вот как это должно быть.При мысли, что еще две недели придется слушать разглагольствования матери, Адриану мутило. Она потянулась на слегка продавленном диване, стоявшем в вестибюле, и задумалась. Придется искать себе занятия на весь день, домой приходить поздно или вообще не приходить и убеждать их при каждом удобном случае, что все силы — не говоря уж о существенном кредитовании — она направляет на поиски достойного мужа. Если вести себя осторожно, они никогда нe узнают о безобразном британском рокере, который жил в доме без лифта в Ист-Виллидже, или о сексуальном хирург с практикой на Манхэттене, а также с женой и детьми в Гринвиче. Если тщательно соблюдать все предосторожности они, возможно, даже не поймают роскошного израильтянина, который заявлял, будто перекладывает бумажки в посольстве Израиля, но Адриана была уверена, работал на МОССАД.

Хрипловатый голос Ли — одна из немногих от природы сексуальных черт этой девушки, как всегда говорила ей Адриана, хотя та никогда не слушала — перебил ее мысли.

– Вот это да, — восхитилась Ли, одобрительно глядя на подругу. — Какое красивое платье.

– Спасибо, querida. Приехали родители, поэтому пришлось сказать им, что я иду на свидание с аргентинским бизнесменом. Мама была так счастлива это услышать, что одолжила мне одно из своих платьев от Валентино. — Адриана провела ладонями по короткому черному платью и покружилась на месте. — Ну разве оно не чудесное?

Платье и в самом деле было прекрасным: шелк казался живым — будто понимающим, в каком месте облегать фигуру, а где падать изящными складками, — но, с другой стороны, Адриана прекрасно смотрелась бы и завернувшись в красную клетчатую скатерть.

– Восхитительное, — согласилась Ли.

– Идем, пока они не спустились и не увидели, что это ты, а не игрок в поло из Южной Америки.

– Ты вроде сказала, что он бизнесмен?

– Да какая разница.

В транспортном потоке субботнего вечера такси ползло по Тринадцатой улице со скоростью черепахи, и за то время, что они тащились несколько кварталов, можно было доехать до Нью-Джерси. Расстояние от их дома на Юниверсити-стрит до Уэст-Виллиджа девушки преодолели бы пешком за десять минут, но им это и в голову не пришло.

Особенно Адриане, которую, казалось, разобьет пар при одной мысли пройти больше двух метров в своих лях от Кристиана Лубутена.

К тому времени как они остановились перед «Уэйверли инн», Эмми прислала каждой по полдюжины сообщений.

– Где вы были? — свистящим шепотом спросила она протиснувшихся в крохотную входную дверку девушек. — Без вас мне даже не позволили сесть в баре.

Марио, какой нехороший мальчик! — проворковала Адриана, целуя в обе щеки красивого мужчину неопределенной этнической принадлежности. — Эмми — моя подруга и гостья сегодня за ужином. Эмми, познакомься с Марио, мужчиной-легендой.