Александр Маркьянов.

Сожженные мосты. Часть 6.

До тех пор пока ты не принял окончательное решение, тебя будут мучить сомнения, ты будешь все время помнить о том, что есть шанс повернуть назад, и это не даст тебе работать эффективно. Но в тот момент, когда ты решишься полностью посвятить себя своему делу, провидение оказывается на твоей стороне. Начинают происходить такие вещи, которые не могли бы случиться при иных обстоятельствах… На что бы ты ни был способен, о чем бы ты ни мечтал, начни осуществлять это. Смелость придает человеку силу и даже магическую власть. Решайся!

Иоганн Вольфганг Гете

29 июля 2002 года

Тегеран. Посольство Российской Империи

Воистину, дурак хуже предателя.

Потому что ни один предатель не додумается, ему просто в голову не придет натворить такое, что может натворить самый обыкновенный дурак.

Когда я учился в училище, в числе прочего нам преподавали тактику. Поскольку училище было морское, Нахимовское — нам преподавали морскую тактику. Компьютеров и симуляторов виртуальной реальности, позволяющих учить капитанов в пределах учебного класса[1] — тогда еще не было, разыгрывали по картам и схемам. А потом еще и дед, когда у него было время — проверял мои домашние задания. И тогда-то он нередко безжалостно перечеркивал своим капитанским красным карандашом результаты моих экзерциций и говорил: проще надо. Проще! Не выдумывай! Чем проще план, тем меньше вероятности, что что-то пойдет не так. План должен быть неожиданным для противника — и в то же время простым. Не пытайся разыгрывать большие многоходовки и подражать великим флотоводцам прошлого — то, что у них получилось, могло получиться лишь по случайности. Один дурак на мостике, один неправильно понятый приказ — и все пойдет кувырком. Защищайся от дурака, отдавай такие приказы, которые невозможно понять неправильно.

Кстати, нередко за те задачи, за которые дед ставил мне пятерку — в училище их взвешивали на трояк.

Повезло мне даже больше, чем я рассчитывал — вместо дороги к посольству я выскочил к тому месту, где стояли наши машины, машины дипломатического корпуса. На улицах был полный бардак, в нескольких местах уже стреляли, я заметил, что торговцы поспешно закрывают лавки и магазины ставнями — это был совсем плохой симптом. Торговцы в странах Востока — это самый чувствительный барометр состояния общества.

Стрельба усиливалась…

Кое-кто из дипломатов уже был на стоянке, кого-то не было. Заметив меня, из машины выскочил Вали, он сидел так, как я ему и приказал — не открывая ни дверей, ни окон. Машина бронированная, но если водитель не проявляет должной осторожности — бросить гранату в открытое окно машины проще простого…

— Помоги…

Вместе мы уложили принца на заднее сидение Руссо-Балта — хоть какая-то защита.

— Поехали в посольство! Быстрее, надо успеть, Вали! Надо успеть!

Вали засигналил, стуча кулаком по старомодной кнопке клаксона, прорываясь с переполненной стоянки.

— Что произошло, эфенди Искандер?

— Там, у нас, на заднем сидении — новый шахиншах Ирана.

Это была первая моя глупость — возможно, самая страшная из всех проявленных мною за день. Из-за нервов, из-за произошедшего я утратил контроль над ситуацией, забыл одну простую истину — кругом враги. Просто, когда какой-то человек находится рядом с тобой длительное время, помогает тебе — ты начинаешь воспринимать его как «своего» — такова особенность человеческой психики. Человек вообще всех людей, окружающих его, подсознательно делит на «своих» и «чужих». И не всегда это деление правильно.

Так что шахиншах Хусейн Хоссейни правил своей страной всего лишь двадцать семь минут, в то время как его отец — больше двадцати лет.

— Вай… — Вали покачал головой.

— Надо прорываться к посольству. Поезжай как можно быстрее.

— Слушаюсь, эфенди-Искандер.

Между передними сидениями Руссо-Балта был установлен телефон, верней даже не телефон, а аппарат транковой связи. Примерно прикинув, что надо делать в первую очередь, я телефонировал по общему номеру посольства.

— Посольство Российской империи, слушаю вас…

Голос был женским. Даму звали Мария, она сидела на коммутаторе и решала все входящие вопросы и телефонные звонки, причем делала это быстро и четко. Без нее — посольство потеряло бы примерно тридцать процентов эффективности своей работы, воцарился бы самый настоящий бардак. Слушая ее ангельский голос в трубке, можно было много чего вообразить, но когда я первый раз увидел ее лично — пришел в ужас. Все-таки сто десять килограммов при ста семидесяти сантиметрах роста… это сильно. Но все же дамой она была веселой, неунывающей, и вклад в общую работу вносила громадный.

— Мария, это я… Дай мне ноль-один-ноль. И распорядись, чтобы немедленно заперли ворота посольства, а все гражданские вернулись в «Зеленую зону». Закройте консульский отдел, всем русским, кто к вам обращается, предлагайте немедленно покинуть страну. При необходимости — оказывайте возможную помощь.

— Хорошо, ваше превосходительство — Мария не стала проявлять обычное женское любопытство и задавать вопросы, на которые я не имел ответа.

В трубке щелкнуло раз, потом еще раз — и женский голос сменился на мужской.

— Дежурный, слушаю вас.

— Это князь Воронцов. В городе чрезвычайная ситуация. Я буду в посольстве через… минут десять. Поднимайте бодрствующую смену, всем получить дополнительный боекомплект, занять оборонительные позиции. Если есть тяжелое вооружение — выставляйте. В посольство не пускать никого из местных, ни военных, ни гражданских. Подтвердите.

— Вас понял, разрешите действовать.

— Разрешаю. Я буду через десять минут у главных ворот посольства, наш Руссо-Балт. Больше никого чужого не пускать и самим носа на улицу не высовывать.

— Есть…

Кружилась голова, болела нога, все сильнее и сильнее. Мало того, что осколками — так теперь еще и это. Конечно — с прошлого раза все зажило, но обновлять раз за разом… скверное дело.

Что там произошло?

Одиночный танк… все не выглядит мятежом, хотя это может быть всего лишь спусковым крючком. В армии никто никому не верит, процветает и культивируется доносительство… Господи, я просто не представляю, как бы такая армия стала работать по плану «Аргон». Непременным условием существования армии как единого боевого организма, как организованной силы является доверие солдат к офицерам и доверие офицеров друг к другу. Если же в армии доносят друг на друга, стучат чтобы убрать конкурента и продвинуться по службе — вступление такой армии в бой ни к чему кроме беды не приведет, она просто разбежится при первых же серьезных ударах противника. В свое время в Российской империи по глупости сформировали в составе МВД — и вынуждены были через некоторое время расформировать департамент военной контрразведки. Все дело было в том, что военные считали для себя низостью сотрудничать с жандармами и доносить на сослуживцев, вне зависимости от того что донесено. Если о ком-то узнавали что он «фискалит» — можно было стреляться, ни один человек в офицерском собрании не подал бы такому руки. В свое время ходила такая легенда — в одной из кадеток учился внук адмирала, ему приходилось туго — и он фискалил руководству училища. В конечно итоге — приехал сам адмирал, выстроили всех кадетов, вышел и сказал: ну что ты будешь делать… Что вы, не можете перевоспитать моего внука, вашу мать — он ведь и мне нафискалил.

Вот так.

Могло быть рассчитано так: танк — это всего лишь выступление мелкой группы. Если оно увенчается успехом — выступят уже все силы заговорщиков, если нет — то это будет отчаянным актом одиночек. Если так — то хорошо, если у нас есть несколько часов, чтобы взять ситуацию под контроль. Потом все взорвется…

Шахиншах Хусейн пошевелился на заднем сидении, попытался устроиться поудобнее. Между передним и задним сидением существовала поднимающаяся перегородка — но сейчас она была опущена.

— Терпите, еще немного. Сейчас приедем в посольство.

— Искандер… надо ехать… во дворец.

— Успеем!

Если во дворце заговорщики — то мы попадем прямо к ним в руки. Нужно выводить из ППД русские дивизии, брать под контроль город. Нужно, чтобы советнический аппарат провел работу в подсоветных частях, разъяснил что произошло…

Народа на улицах было много — и он все прибывал и прибывал, автомобильное движение почти встало и мы пробивались вперед с клаксоном и руганью. На Востоке любой скандал вызывает массовое столпотворение, моментально образуется толпа, и один опытный человек может из любой искры разжечь страшное, всепожирающее пламя.

Люди уже ходили по проезжей части дороги, все стремились к центру города.

— А… шайтан!

Какой-то автомобиль, пытаясь протиснуться, ударил нам в крыло, несильно, но чувствительно.

— Протискивайся. Машина бронированная. Главное — добраться.

Главное — добраться…

* * *

Добрались — в дипломатическом квартале было поспокойнее, но народ тоже был. В основном — любопытствующие. На их месте — я бы все-таки сидел дома, а не любопытствовал.

Вот и ворота. Господи, приехали…

— Сигналь. Короткий, длинный, короткий…

— Понял, эфенди-Искандер.

Хриплый, старомодный гудок пневматического клаксона разорвал тишину. Короткий-длинный-короткий…

— Давай еще раз!

Короткий, длинный, короткий. Ноль-один-ноль.

Ворота дрогнули, пошли в сторону. За ними — гвардейцы, в шлемах, в бронежилетах, с оружием. Даже если бунтовщики прорвутся в дипломатический квартал, неважно — разъяренная толпа или воинская часть — в посольстве двадцать четыре хорошо вооруженных гвардейца. Если и не удержим — то кусаться будем больно.

— Правь к главному входу.

Вали ничего не ответил, машина плыла по посыпанной мелким щебнем дорожке, камни шуршали под шинами. Слева от дорожки двое гвардейцев устанавливали на станок крупнокалиберный пулемет.

Руссо-Балт остановился, к машине подошли двое гвардейцев, я открыл дверь им навстречу.

— Осторожнее. Принц ранен, нужен доктор.

Вместе открыли дверь, помогли выбраться принцу Хусейну. Один из гвардейцев побежал, чтобы открыть тяжеленную дверь парадного входа посольства. Мы были дома…

— Ты второй раз спасаешь мне жизнь, Искандер — сказал шахиншах.

— Пустое…

— Оружие!!!

Что-то ударило мне в спину, отправляя наземь, потемнело в глазах — но сознания я не потерял. Упав лицом вперед на мраморные ступени посольства, я разбил все лицо, кажется, лишился пары зубов, рот стремительно наполнялся чем-то горячим и соленым. Надо мной загремел автомат, стрелял кто-то из гвардейцев. Что-то тяжелое, свинцово тяжелое тянуло меня в бездну, в спасительную черноту небытия, где нет ни боли, ни предательства, ни измены — и я как мог этому сопротивлялся. Но недолго…

29 июля 2002 года

Тегеран. Площадь

Шах мат. Король мертв.

Есть нечто странное в любой диктатуре восточного типа. В них, в отличие от диктатур западного типа власть предельно персонифицирована. Если в западных странах любая власть, в том числе и диктаторская зиждется на какой-то идее, идее общественного мироустройства, привлекательной для значительного (не всегда большинства) количества людей — то восточная диктатура всегда предельно персонифицирована, это власть одного конкретного человека. На Востоке власть — это всегда власть конкретного человека, и служба — это служба всегда конкретному человеку. Поэтому, кстати — власть на Востоке передается с большими проблемами и часто с кровью, даже если речь идет о передаче по родственной линии, заранее оговоренному и находящемуся в полном праве наследнику. Пока диктатор жив — империя его жива и сильна, но стоит диктатору погибнуть — все рушится как карточный домик, все меняется стремительно и с кровью. Более устойчивые при жизни диктатора — в отличие от западных империй здесь не надо согласовывать интересы перед тем, как что-то сделать, речь идет всего лишь про интересы одного лица — после его гибели, причем гибели публичной и жестокой, власть рушится в одно мгновение. Для разрушения всей властной пирамиды в восточной стране достаточно всего лишь, чтобы кто-то показал, что король-то — голый, что он не наместник Аллаха на земле, что он такой же человек как и все. Смертный человек[2].

Здесь и сейчас, всем показали это, достаточно убедительно.

Когда один из танков, следовавших в колонне, открыл огонь — не все это услышали, строй сбился. В танке вообще слышно и видно плохо, тем более что механик-водитель сидел в танке «по-боевому», из башенного люка высовывался только командир, приветствующий диктатора. В итоге — почти все командиры, танки которых находились на площади, увидели, что произошло, но предпринять что-то осмысленное смог только один — тот, что таранил танк-убийцу. Остальные — кто отдал приказ остановиться, а сделать это было не так-то просто, на площади останавливаться было нельзя под страхом смерти, у каждого в танке сидел офицер САВАК и строго следил за исполнением приказа, в итоге двух командиров танков тут же и застрелили САВАКовцы, взяв на себя командование и приказав продолжить движение. Не мог офицер САВАК сам посмотреть, что происходит — люк в башне был один, сначала должен был вылезти командир танка, и только потом офицер спецслужбы. Какие-то танки — один остановился, другой продолжал движение — столкнулись друг с другом. Те подразделения, которые должны были начать движение за танками, не знали — то ли им начинать движение, то ли нет — ведь они не видели, что произошло и не знали причины задержки. В какие-то минуты на площади воцарился полный хаос и бардак.

Командиром одного из танков, следующих по площади в парадном строю оказался офицер по имени Сабет Ан-Нур. Это был опытный и много повидавший офицер, как и многие другие тайно ненавидевший режим — но одновременно и боящийся его, и поэтому продолжавший ему служить. Служил он режиму еще и потому что был персидским националистом, а шахиншах очень тонко играл на струнах национализма, противопоставляя персов, как потомков ариев — грязным арабам. Неофициально, конечно, русский престол никогда не позволял столь открытого и беспардонного стравливания одних народностей с другими, но разговоры такие велись, и их никто не пресекал, хотя вокруг было полно агентов САВАК. Подполковник Ан-Нур видел, что армия за последние пять лет увеличилась чуть ли не вдвое, на вооружении появилось то, чего раньше никогда не было. Из этого он делал свои выводы, и выводы эти были пока благоприятными для режима.

Когда произошел взрыв — он подумал что произошел взрыв — его танк уже миновал трибуну, где находился шахиншах, не говоря уж о трибуне с наследником и иными официальными лицами. Он повернулся как раз для того, чтобы увидеть — «нулевая» трибуна почти вся, кроме первого уровня была затянута облаком грязно-бурого цвета. Сначала он подумал, что произошел взрыв, что на трибуне было заложено взрывное устройство — но потом он увидел танк с пушкой, направленной в сторону трибуны — и сразу все понял.

Он нырнул в башню как раз в тот момент, когда танк-убийца открыл огонь по трибуне из крупнокалиберного пулемета.

— Остановить машину! — заорал он.

— Нет! — крикнул офицер САВАК — нельзя!

Офицер САВАК был на десять лет младше подполковника и родом он был из Захедана, из самой что ни на есть глуши. Это тоже была иезуитски хитрая политика шахиншаха — офицеров САВАК набирали из нищих семей, из самых глухих окраинных провинций, что давало самые разные положительные для режима эффекты. Выросшие в нищете персидского захолустья, они попадали в крупные города, где они никого и ничего не знали и всего боялись. В их городах на улицах еще были ослы — а в Тегеране было самое настоящее, построенное русскими инженерами метро[3]. В Тегеране по улицам днем и ночью тек нескончаемый поток машин, по вечерам «правоверные» вместо того, чтобы отдать Всевышнему положенное число ракатов[4] и отправляться спать, отправлялись в различные увеселительные заведения и веселились там до утра в компании тегеранских девушек, зачастую с не слишком твердыми моральными устоями. Выходцев из провинции это шокировало, режим действовал очень хитро — какое-то время, перед тем как поступить в академию САВАК, провинциалы жили в общежитиях в городе, за счет шахиншаха. Девушку в общежитие понятно, не пригласишь, не пойдет, да и коренные всегда смотрят на провинциалов с известной долей превосходства. Нередко затевались и драки. В итоге — когда будущий офицер САВАК поступал в академию, в нем уже прорастали ядовитые зерна ненависти «ко всем этим». Именно это и нужно было шахиншаху.

Обучение офицера САВАК состояло из двух частей. Первый — Академия, где преподавали, в том числе и русские (для контроля кому и что преподают), обучавшие студентов самой обычной полицейской работе. А вот потом новобранцев для завершения учебы зачисляли в учебные подразделения, и вот там-то офицеры САВАК учили новобранцев совсем другому. Что Тегеран и другие столичные города продались, и что они против шахиншаха, и что только шахиншах защищает единство Персии. Что армия — это гнездо заговорщиков, что они против народа. В армии всегда кого-то арестовывали и арестованных офицеров отдавали на расправу этим новобранцам. А когда молодой человек избивает ногами и дубинкой офицера вдвое старше его, а по чину — старше десятикратно, это дает о себе знать. Из них так лепили верных псов режима, внушали, что сила — за ними, и что они, малограмотные, нищие, вышедшие из захолустья, вправе распоряжаться жизнями «всех этих». Но даже после этого, после этой обработки обычный офицер САВАК оставался всего лишь нищим малограмотным пареньком из захолустья, который в критической ситуации не может самостоятельно принять решение, он может лишь тупо, с яростью и фанатизмом исполнять приказы какими бы они ни были.

— Там Светлейшего убили, идиот! — заорал офицер, — Останавливай!

Известие о произошедшем произвело на офицера САВАК, которому от роду-то было двадцать шесть лет то действие, какое и должно было произвести. Он не поверил, а в душе — дико испугался. Потому что сразу понял: правда, не может быть такой лжи, и сейчас им придется отвечать за все то, что они натворили.

— Нет! — офицер САВАК держал в подрагивающей, то ли от вибрации танкового дизеля, то ли от страха руке револьвер — нельзя! Продолжать движение!

— Иди, сам посмотри! Сам посмотри, он убит!

В этот момент произошло то, что и должно было произойти — танк с ходу, пусть с малого напоролся на вставший впереди танк, всех их от удара бросило вперед. В отличие от офицера САВАК, подполковник знал, за что хвататься и удержал равновесие. В следующую секунду, он ударил офицера САВАК в лицо и отнял у него револьвер.

— Сидеть!

— Вас расстреляют!

Долгие года подполковник Ан-Нур, как и все другие офицеры жил в атмосфере страха. Страх в этой стране не был каким-то обычным — это была атмосфера страха, и в ней, двадцать четыре часа в сутки жили люди. Это сложно объяснить, только тот, кто прошел это — знает, что это такое. Вот ты обедаешь в ресторане и знаешь, что кого-то из тех, кто обедает рядом с тобой, скоро заберут как заговорщиков. И это — обычное явление, как дождь или град и ничего сделать нельзя. Нужно просто жить, пока некто сверху, могущественный и вольный распоряжаться твоей жизнью и жизнью других людей не обратит на тебя внимания.

Сейчас же подполковник Ан-Нур смотрел в глаза, по сути, еще пацана, невысокого, худенького подростка в форме, сильно ударившегося головой обо что-то и потерявшего свое оружие. Он больше не был символом той безликой (хотя почему безликой?!) могучей силы, перемалывающей в порошок людские судьбы, он был просто испуганным недорослем, которого в армии первым делом заставили бы вычистить туалет. И тут подполковник Ан-Нур впервые по-настоящему ощутил в своей руке тяжесть оружия, как инструмента судьбы, как магической палочки позволяющей властвовать и повелевать над другими людьми, над их жизнью и смертью. Конечно, у подполковника было собственное табельное оружие, которое лежало сейчас в опечатанной печатью САВАК оружейной комнате бригады — но он никогда не воспринимал его так, раньше оружие было просто железной стреляющей штукой. А вот теперь он ощутил его по-другому, и это ему — чертовски понравилось.

— Сиди здесь, дурак… — зачем-то сказал он САВАКовцу — может, жив останешься.

И полез в люк.

К этому моменту танк заговорщиков уже проломился в Парк шахидов и значительная часть офицеров САВАК, из тех, кто охранял трибуны и остался в живых — побежали за ним, стреляя на ходу из автоматов. Танки уже остановились, кто-то сам по себе, а кто-то — наткнувшись на другой танк, с них спрыгивали офицеры, бежали туда, где висело черное облако…

Бежать по площади, заставленной кое-как брошенной бронетехникой не так-то просто это самый настоящий бег с препятствиями. Когда подполковник огибал очередной танк — на него с брони спрыгнул, чуть не сшибив с ног, майор Сабаави, тоже командир танка.

— Осторожнее!

— Что там?

— Сам не видишь!?

Зрелище, представшее перед офицерами, наконец пересекшими широкую, заставленную техникой площадь, предстало ужасающее… Край проезжей части, за который нельзя было заступать никому — по заступившему охрана открывала огонь без предупреждения — был отмечен быстро устанавливающимися заграждениями. В бетон было вделано еще при строительстве площади нечто вроде втулок и во время торжественных мероприятий в них вставляли штыри, на которых держались решетки заграждения. Сейчас все это было проломлено танком, а напротив трибуны еще и было забрызгано чем-то черным, не красным — а именно черным. Удар осколочно-фугасного танкового снаряда пришелся как раз туда, где стоял Светлейший — и теперь там не осталось ничего, бетон не был пробит — но все было изломано и искорежено, а людей просто разорвало на мелкие, не поддающиеся опознанию куски. Те, кто стоял ниже — охрана — были целыми, но относительно целыми. Их посекло осколками снаряда и мелкими осколками бетона, которые подействовали не хуже снарядных — кого-то порвало в куски, у кого-то оторвало голову, у кого-то — еще что-то. Кто-то был еще жив — черные человеческие обрубки, они еще шевелились, некоторые даже стонали, но спроси в тот момент у любого из офицеров, есть ли выжившие, он бы ответил — нет. Все это — и те кто уже умер и те кто вот-вот должны были отправиться к Аллаху — воспринималось как единая, слитная, целая картина ужасающей смерти.

На второй трибуне картина была еще более жуткая, просто непредставимая человеческому разуму. Некоторые из тех, кто это видел — потом так и не смогли оправиться от увиденного.

Пули калибра 14,5 миллиметров — именно такого калибра пулемет был спарен с основным орудием в танке — при попадании в незащищенное ничем тело человека, да еще и с близкого расстояния просто разрывают его на куски. Это верная смерть, если Аллах милостив — то сразу, если же нет…

Вся вторая трибуна была залита кровью, крови было столько, что она текла по бетону ручьями, собираясь внизу в настоящее море. Все уровни трибуны представляли собой человеческое месиво — куски людей, сами люди, смертельно раненые, но все еще цепляющиеся за жизнь и уже мертвые — разобраться было сложно.

Подполковник Ан-Нур в числе других офицеров бросился на помощь тем, кого еще можно было спасти. Перепрыгнув ограждение, он схватил кого-то — это был гвардейский офицер, по крайней мере человек в мундире со знаками различия Гвардии Бессмертных, потащил вниз, потому что вверху ничего сделать было нельзя. Стащив его вниз, он увидел, что это — ни кто иной, как генерал Шах-Джавад, командующий Гвардией Бессмертных. Одной ноги у него не было, ее оторвала пуля выше колена. Но пульс был, слабый — но был. Жгута у подполковника не было — но был ремень, и он, как и все армейские офицеры, знал, как оказывать помощь в таких случаях. Выдернув из брюк ремень, он начал накладывать жгут выше раны…

— Стоять!