Само собой, трудно найти очевидца, наблюдавшего вблизи себя взрыв вакуумной бомбы. Стефан Искра, как бывший десантник, даже слегка восхитился, оценив силу взрыва и рассмотрев причудливую форму смерти, настигшую только что увидевших пророка Мухаммеда арабов. Но затем он презрительно поморщился и даже слегка смутился, когда прямо на него вышли американские спецназовцы. Взрыв вакуумной бомбы снес со Стефана все одежды. Спецназовцы видели перед собою огромное количество трупов и одного голого белого человека, похожего на ожившую скульптуру эллина Аполлона, с непонятной татуировкой на плече. Стефан Искра, дабы сгладить свое смущение, решил поприветствовать союзников и, подняв левую руку вверх, а правую прижав к левой груди, произнес:

— Хаю ду ю ду, янки.

Майор Дуглас, командир зеленых беретов, «захвативших» обнаженного Стефана Искру в эпицентре взрыва супербомбы, с недоумением смотрел на него и задавал вопросы. Стефана Искру приодели и переправили в штаб-квартиру миротворческих сил в Баграме. Ждали спецвертолет ВВС США, чтобы отправить странного пленника на базу США в Пакистане и уже оттуда в Америку.

— Странно. — Майор Дуглас пристально посмотрел на Стефана Искру и спросил у него по-английски: — Мы знакомы?

— МОГАУ нам обоим знакомо, майор, — усмехнулся Стефан Искра. — Судя по всему, американская «Оса» не кусала своих солдат до смерти, как это сделал российский «УЖАС» со своими «солнечными убийцами».

— Черт, — разволновался майор Дуглас и от волнения заговорил по-немецки с вкраплениями русского, — майн готт, едрена вошь. Так ты выполняешь планетарное задание, я понял, ты…

— Тихо, тихо, — успокоил его Стефан Искра, — успокойся, Дуглас, тебя что, контузило той же бомбой, что и меня? Забыл, что МОГАУ самоликвидировалось, Поль Нгутанба и Клосс Воргман застрелились, а вашу «Осу» трепало Лэнгли не хуже, чем наш «УЖАС» ФСБ?

— Я сейчас именно на Лэнгли и работаю. — Майор слегка успокоился и тут же заорал на заглянувшего в палатку полковника-пуштуна: — Пошел вон отсюда!

Полковник испуганно выскочил из палатки и задернул полог.

— Майкл, Джеки! — Майор обратился к двум мгновенно заскочившим в палатку десантникам: — Пропускайте сюда только американских офицеров и только после предварительного сообщения мне.

— О'кей, сэр, — осклабились спецназовцы и, покосившись на Стефана Искру, вышли из палатки.

Глава пятая

Огромная толпа по имени «цивилизованное человечество» активно защищала свои ценности. Как-то так получилось, что лишь прилагательное «западные» придавало существительному «ценности» статус неприкосновенности и даже бесценности. Никто ничего не понимал, но все во все подряд верили. Двадцать первый век, насмешливая эпоха статистического предчувствия, начинал осуществлять сокровенную задумку антибесконечного бессмертия. Все во что-то верят, все ждут прорыва в чудо, все давно готовы к чему угодно, но никто не в состоянии понять, что 21-й век — это век, когда нас, статик-рабов, впервые соединят через генетические изыскания с нашими параллельными двойниками и тем самым опустошат пространство, занимаемое ими, лишат нас резерва. Мы будем сильнее и долговечнее, но у нас больше не будет возможности исправлять свои ошибки, нам придется поверить в то, что мы их не совершаем, то есть стать антибогами, глобализированными сатанистами…

— Нет, — хмыкнула Клэр Гастинг, оглядывая седьмой жилой модуль МХС, — я все-таки испытываю сексуальное влечение к нашему «Хазару», на меня действует его фактура и качество прилагаемых эпитетов. Он огромный, стремительный, многофункциональный. Я бы назвала его «Фаллосом Зевса».

— Не знаю, не знаю, — засомневался Джон Карри, не слушая жену и обращаясь к Харио Группу, американскому физику немецкого происхождения из исследовательской группы Национальной академии наук США. — Меня настораживает наша уверенность в правильности полета на Юпитер. Почему бы для начала не послать менее масштабную станцию, пусть она год-два по-вращается на орбите Юпитера, пощупает, проанализирует, прочувствует масштаб объекта в конце концов.

— Орбита Юпитера? — удивилась Клэр Гастинг. — Это сейчас тебе в голову пришло, или ты и до этого был не в себе, дорогой?

— Не надо, Клэр, — досадливо поморщился Джон Карри. — Ты же знаешь, как я тебя люблю, но если мы можем войти, как ты образно выразились, в Юпитер, то почему нам не совладать с его ближней орбитой? В конце концов хроногиперболизированный ускоритель на «Хазаре» слишком мощное и дорогое удовольствие, как и сам «Хазар», впрочем. На вторую станцию, в случае неудачи, у человечества может не хватить терпения, сил и времени, я уже не говорю о деньгах.

Чем ближе был день выведения и сборки МХС на орбите Земли, тем сильнее и сильнее Джона Карри охватывали сомнения.

— Джони, не забывай о том, что как только ты перестанешь быть руководителем экспедиции, а все идет именно к этому из-за твоей неуверенности, ты сразу же, я бы даже сказала, автоматически, перестанешь быть моим мужем.

— Эээ, — мгновенно побледнел Джон Карри, протягивая к супруге руку и пытаясь что-то сказать в свое оправдание, но Харио Групп неожиданно тихо воскликнул:

— Браво, Клэр! — А затем громко зааплодировал и заорал во всю глотку: — Браво!

— Ага, — произнес Арчибальд Соукс, входя в ангар, где шла сборка седьмого модуля МХС, — я так и знал, что вы возьмете за основу российский проект. Правильно сделали. — Соукс повернул голову к двум сопровождающим его спутникам и объяснил: — Россия загадочная страна. Они из рук вон плохо делают автомобили и сантехнику, но когда дело касается космических технологий и воровства из государственного кармана, то на них можно положиться. Как вы думаете, Кони, я прав?

— Спросите у Клэр, — буркнул директор ЦРУ. — Она, как и вы, считает Россию загадочной страной, правда, с несколько иной мотивацией. Здравствуйте, Клэр, — поздоровался Конти с Клэр Гастинг, вышедшей из движущейся по поверхности модуля лабораторной капсулы, где проверяла стыковочную однородность структурности корпуса.

— Кто это с вами? — Клэр Гастинг кивнула в сторону третьего спутника. — Я где-то его уже видела. Он похож на еврея.

Человек, пришедший с главой ЦРУ и сенатором Арчибальдом Соуксом, не слышал этого разговора. Он ходил по гигантскому ангару, время от времени останавливаясь возле магнитизированного корпуса модуля, тыкая в него пальцем и с сомнением качая головой.

— Ради Бога, Клэр, — Арчибальд Соукс взял Клэр Гастинг под руку и повел в сторону лифта, — давайте спустимся в холл и выпьем холодных сливок, растворенных в радужной текиле из кактуса гурами. Какое вам дело до еврея, интересующегося космосом! Вот увидите, он сейчас осмотрит модуль, затем спустится в холл и заведет разговор о том, как можно лететь на Юпитер, не разобравшись с еврейским вопросом на Земле?

— Соукс, — Клэр Гастинг в последнее время чувствовала себя немного скованной в присутствии сенатора и поэтому тщательно пыталась понять этот феномен, — в таком случае, откуда у него допуск в «Янки»?

— Не знаю, — пожал плечами Арчибальд Соукс, — вопрос не ко мне, спроси у Конти.

— Ваши сливки. — Бармен поставил перед Клэр и Соуксом узкие, наполненные почти доверху золотистой жидкостью, высокие бокалы, в которых плавали маленькие кубики замороженных сливок с лимонным соком.

— Дитя мое, — выплыл из глубины холла академик Джон Пул, — сегодня я могу со стопроцентной уверенностью сообщить всем, что наконец-то получены доказательства наличия в Солнечной системе еще одной планеты. Она находится на той же орбите, что и Земля, в прямо противоположном от Солнца направлении. Так что маршрутный картографический пульсар «Хазара» придется перепрограммировать.

— Тоже мне, сенсация, — фыркнул Олег Антонов. — Мы в России считаем, что эта планета, так называемая Антиземля…

— Мы ее называем Глорией, — вклинился в речь Антонова уязвленный Джон Пул. — Эта планета, на наш взгляд, очень неустойчива по отношению к Земле и Солнцу, и явно обитаема.

— Да, — спокойно согласился ничуть не уязвленный Олег Антонов, — она искусственная. Хотя вполне возможно, что Глория, как и наша Луна, может оказаться осколком Фаэтона, бывшего марсианского спутника, исчезнувшего по неизвестной причине с его орбиты тринадцать тысяч лет назад. Господин Турбенрогман, — прервал сам себя Олег Антонов, обращаясь к молчаливо сидящему в кресле президенту астрономического общества при розенкрейцеровской обсерватории, — а что вы думаете о новой планете, обнаруженной господином Пулом? Он, правда, не обратил внимания на то, что до него об этой планете сообщал миру из Ватиканской обсерватории Джандоменико Кассини еще в 1666 году.

— Не передергивайте, господин Антонов, — поморщился Масалик Турбенрогман. — Кассини никто не поверил, включая его самого. В 1666 году, несмотря на то, что науку уже озарили своим гением Коперник, Тихо Браге и Галилей, можно было открыть все что угодно, особенно в обсерваториях. Тот же профессор Кассини сообщал, что наблюдал в небе звезду, имеющую форму папской тиары, и получил за это пожизненную должность главного инспектора всех католических школ Римской церкви. А Джон сообщает об Антиземле с расчетом и снимками в руках. Хотя меня больше интересует парадоксальный взбрык марсианского Фаэтона, я вижу в этом какие-то труднопонимаемые аналогии с нашим временем. Мы-то ведь знаем, что Марс был обитаем и развит на много порядков выше нас, и тут Фаэтон. Нужно не забывать об этом.

Клэр Гастинг медленно выпила текилу с замороженными кубиками сливок и поставила бокал на стойку. Она выполнила это действие столь психологически-выверенными жестами, что когда бокал стукнул донышком о дерево стойки, в холле наступила тишина. Ученые смотрели в ее сторону и ждали, что она скажет.

— Мы учли момент с Фаэтоном, — голос Клэр был наполнен интонациями повелевающей королевы, — и поэтому «Хазар» будет стартовать в три рывка, с околоземной орбиты, а не с Луны, как предполагалось с самого начала.

— Учли момент с Фаэтоном? — неуверенно и слегка испуганно переспросил у Клэр Гастинг Джон Пул. — Вы хотите сказать, что МХС…

— О, Боже мой, — не дал ему закончить фразу чей-то громкий и возмущенный голос со стороны лифта. — Все куда-то спешат, никто не видит никакого покоя, всем нужен Юпитер, на худой конец, Марс, или хотя бы миллион долларов на безбедную старость. А я вот хочу у всех спросить, — к стойке подошел человек маленького роста, в шляпе и лапсердаке из дорогого шевиота, похожий на Луи де Фюнеса в минуты благодушия, — если все хотят на Юпитер или хотя бы немного денег на жизнь, и если из всей этой затеи ничего не получится, то при чем тут евреи? Если все летят в космос, то почему арабы до сих пор нападают на маленький, никому не мешающий Израиль? Мне еще покойный дядя говорил, а он был лучшим дирижером в Одессе, что если ты не можешь из ругани торговок на Привозе извлечь ноты для красивой музыки, тогда сиди в Одессе и не вздумай никуда уплывать на белом теплоходе. Я-таки уплыл из Одессы. Что вы на это скажете, господа?

— Кто это? — Клэр Гастинг взглянула на сенатора, а затем с недоумением на человека в лапсердаке от Квентина Бернарда Вильда за сто двадцать тысяч долларов.

— Здравствуйте, равви, — поздоровался с Чигиринским Арчибальд Соукс и представил его Клэр Гастинг: — Это Ефим Яковлевич Чигиринский.

Глава шестая

Двадцать первый век по галактическому, ариастову календарю племени дагонов-качи, обитающих внутри земного континента Тахлис-хамовес, расположенного на глубине 220 километров от поверхности Земли на берегу оранжевого трясинного моря Аплика, был не двадцать первым веком, а третьей манипуляционной декадой, в которой качественное человечество околохорузлитного государства уже видело в статик-рабах земной поверхности видимые результаты своих опытов и построений. Люди поверхности качественно осуррогатировались и постепенно придавали этой суррогатности форму естественности. Это был праздник для околохорузлитного народа, ибо с них снималась нравственная ответственность, исчезал гнет совести. Если целый мир, страны, народы и мировоззрения, много тысячелетий терзающие себя поиском пищи, смысла, цели и Бога, не поняли своей истинной первородности, а восприняли насилие научного эксперимента над своей душой и сутью как само собой разумеющуюся естественность, значит, и не было никакого насилия, значит, правы были демиурги и элохимы, что поверхностные люди — это инструменты для манипуляций. Их надо настраивать, доводить до совершенства, качественно использовать и по мере износа утилизировать, предварительно изъяв у них нескончаемый источник энергии — Душу. Одним словом, начало двадцать первого века на поверхности Земли было триумфальным для околохорузлитного государства глубинных гениев, пока… Пока в этот долгожданный триумф не вплелись ноты аспектарной тревоги, если не сказать больше. Тревога исходила от самого хорузлита. Семияичный огненный мир демиургов и элохимы сосредоточились, и качественное человечество, отбросив в сторону триумфальные настроения, приготовилось к долгой и кропотливой работе, ибо понятия «битва» и «война» отсутствовали в лексиконе околохорузлитного мира…

Слава Савоев знал, что территория Тибетского плоскогорья — это не то место, где нужно использовать для сокращения пути переходы во времени, словно это проходные дворы Санкт-Петербурга. Среди гималайских морщин было слишком много пространственных прорех в ненужность и почти на каждом шагу встречалась магическая вторичность, использованный дзогами в пятом веке до нашей эры египетский аспект. Да и вообще, Тибет был огромной свалкой манипуляционного и морально устаревшего времени, в совершенстве исполняющего охранно-защитные функции системной нейтрализации на подходах к белым обелискам лабиринта перед входом в Шамбалу, которую дзоги называют страной неузнанных снов — Агнозией. Более Тибет ни на что не был годен, кроме экскурсионно-смысловых погружений статик-рабов в иллюзию смысла жизни и смерти. Впрочем, чтобы ни делали статик-рабы, в какие глубины и откровения ни бросались бы, они везде натыкаются на иллюзию и, пока не обнаружат новый вариант, благоговеют перед нею. Такое положение вещей устраивало аолиэтных лаоэров. Пока растерзанные параллельностями боги находятся под анестезией неведения, легче проводить диагностическую разведку, перед тем как приступить к масштабным спасательным работам. В данное время в задачу Славы Савоева входило вхождение в Шамбалу. Это было не так просто даже для аолиэтного лаоэра, ибо агнозийный мир Шамбалы был оттеночным и неземным, там запросто можно наткнуться на самого себя в лаоэртном исполнении.

Неожиданно он увидел на тропе, по которой шел к перевалу Орджум, сидящего ламу в багровом одеянии высшего посвящения.

— Ну, — не стал вдаваться в подробности Слава Савоев, оставленный на время куда-то исчезнувшим лаоэром, — говори скорее какую-нибудь мудрость или фокус показывай, и пропусти, мне в Шамбалу по делу надо.

— Ты откуда? — неожиданно спросил у него лама по-русски и сам же ответил: — Из России, откуда же еще. Только оттуда в Шамбалу по делу ходят, насчет счастья, здоровья и денег взаймы договориться.

— Я старший оперуполномоченный, капитан Савоев. — Слава взглянул на русскоговорящего ламу и уточнил, услышав прохладную энергию вернувшегося лаоэра, — я на связи с бесконечностью.

— Хорошо, — легко согласился лама, — пусть будет так. Я согласен, что ты, как и я, осведомитель бесконечности, но объясни мне, какой бесконечности — той, которая стала кругом, или той, которая вобрала круг в себя?

Лаоэр внимательно и почти мгновенно рассмотрел судьбу и суть сидящего на горной тропе ламы и, преобразив эти знания в манипуляционную информацию для Славы Савоева, вновь покинул его, погрузившись в девятый век нашей эры.

— Стефан Искра, — стал плести сеть интриг Слава Савоев, — и генерал Веточкин сказали мне, что в Агнозию я запросто попаду, если встречу великого палача Тибета, Талгата Петровича Волина, принявшего посвящение в ранг ламы багровых оттенков и получившего монастырское имя Кабнг Омпа.

— Значит, ты из ФСБ, — печально кивнул головой Волин, — из той бесконечности, что стала кругом. Звучит красиво, но на самом деле — это древнеегипетский символ порядка, змея ухватившая себя за хвост посередине хаоса. Вокруг огонь, а в центре круга растет дерево Таит, которое выращивает день последнего соединения с Землей. Ты обманываешь меня, оперуполномоченный. ФСБ, как и любая другая спецслужба мира, еще не чувствует себя достаточно подготовленной для агентурной разработки Шамбалы, то бишь Агнозии. Ты знаешь, как выглядит пространство Агнозии?

— Знаю. — Слава сел на горную тропу напротив Волина. — Примерно так выглядит наделенный разумом и гуманными представлениями о мире взрыв водородной бомбы.

— Пять с плюсом, — кивнул головой лама, — и вон из класса, завтра приведешь родителей. Кто они у тебя?

— Я сын участкового и бизнесменши, — скромно проговорил Слава Савоев, — поэтому плевал я на ваш ламаизм со всеми оттенками ввиду своего неискоренимого православия. И вообще, я в МВД, а не в ФСБ служу, вы мне надоели, иду в Агнозию сам.

— Да ладно тебе, парень, — широко и дружелюбно улыбнулся Волин, — конечно, я тебя проведу. Ты, как и все молодые, шуток генеральских не понимаешь. Пойдем сначала к далай-ламе. Агнозия, все-таки, нечто большее, чем мы с тобой, даже если один из нас и аолиэтный лаоэр, разведчик, состоящий на связи с бесконечностью.

— Я не был в Агнозии, — открестился от такого предположения далай-лама и, выключив телевизор, по которому смотрел новости СНН, уточнил: — Мы обходим ее десятой дорогой. Концентрированное безумие Шамбалы совсем не то место, которое хочется посетить в поисках истины и окончательного наслаждения. Это все выдумки европейцев. Они утратили чувство реальности и слишком увлеклись эротизацией христианства.

— И в этом им помогли дзоги, — усмехнулся аолиэтный лаоэр Слава Савоев, отхлебнув из пиалы каилиновый чай посвященных, куда вместо сахара была добавлена капля яда бородатой снежной гадюки сирик. — Дзоги и покровители дзогов.

— Нет, — покачал головой далай-лама, — дзоги не помогают статикам, а лишь контролируют их. Мы поговорим о Шамбале по-настоящему, ведь туда еще никто из когда-либо живущих на Земле и посетивших ее извне не входил, кроме Него.

— Кого? — удивленно спросил Слава Савоев и тут же сам и ответил, услышав эхо вселенной: — Ну да, я вспомнил. Христос вошел в Агнозию и уже оттуда обозначил свое присутствие на Земле.

Глава седьмая

Конь, встряхнув гривой, ударил копытом о землю.

— Стой спокойно, — упрекнул коня всадник, слегка похлопав его по шее, — еще успеешь устать от дороги.

Постояв немного на взгорке, внимательно глядя вдаль, всадник наконец-то увидел то, что хотел увидеть. От балки к балке, группками по пять-шесть человек, перебегали на низкорослых конях степной породы печенегские передовые дозоры.

— Давай, стелись, Джип.

Всадник направил коня на дно пологой широкой балки и послал в намет к ближним холмам, покрытым густым терном. За холмами раскинулось окруженное мощным частоколом и двумя рвами село, позади которого виднелось коварно дышащее у берега песчаной топью море. Всадник, не придерживая коня, помчался к воротам. Те незамедлительно раскрылись и тотчас же закрылись за ним. Лишь возле княжеского двора всадник осадил коня и, спрыгнув на землю, преклонил колено перед быстро спускающимся к нему по деревянному резному крыльцу князем.

— Ну, Саркел, — на лице князя не было никаких следов тревоги, — что так встревожен ты по-варварски? Увидел вражеские танки или нашему Нахапетову грозит нашествие игроков в наперстки?

— Печенеги, князь. — Саркел не мог привыкнуть к странному князю и странному селу, хотя и прожил здесь уже полгода и вполне сносно освоил странный язык этих неопрятных и каких-то нездоровых людей. — Большая орда, судя по дозору.

— Забавно, — князь, прищурившись, посмотрел на небо, — я еще никогда не бился с печенегами!

— Они хорошие воины. — Саркел преданно глядел на князя. — Я думаю, они сожгут село и всех убьют. Твои нахапетовцы, князь, плохие воины. Ты и княгиня с сыном должны бежать, я буду вести вас до Шарукани, там сейчас Святослав, князь Полянский.

— Дорогая, — князь повернул голову к княгине, вышедшей на крыльцо, и Саркел опустился на оба колена, — Саркел уверяет нас, что мы без пяти минут пленники печенегов, а наши добрые нахапетовцы, — он обвел рукой подошедших к крыльцу мужчин села, — ни на что не годные воины.

— Дорогой, — улыбнулась княгиня, — наш Саркел хотя и славянин, но тоже печенег.

…Глубоко в душе Саркел считал князя колдуном, пришедшим из белого края чуди заволоческой. Только там, за Белоозером, водились люди-мороки, колдуны-мухоморники, заволакивающие глаза чужими снами и заводящие в круговые дороги и топи непролазные дружины киевские. Сам Саркел был из племени северян, служил в дружине Святослава сначала стрельником, затем и уходящим в степь путником, ибо умел понимать дыхание коня и зверя дикого, мог слушать шепот трав и сливаться с ними, становясь невидимым. Его не кусали змеи, самые непроходимые топи он проходил, не замочив ног. Но шесть месяцев назад травы не укрыли его, и Саркелу пришлось познать аркан пленника всего лишь в одном дне ходьбы от киевского форпоста в Белой Веже. Тяжела доля пленного воина-разведчика. Печенеги не глумились над ним и ни о чем не спрашивали, и так было ясно, что он лазутчик. Ему скрутили руки, набросили аркан на шею, и отряд легкой иноходью поскакал в степь. Именно в этот момент Саркел понял, что это хазары, по какой-то причине маскирующиеся под печенегов. Лишь хазарские кони могли так плавно идти грациозной иноходью, не сбиваясь с шага сутками. Саркел, конечно, бежал за ними, не падал, но понимал, что, если они не остановятся для привала в ближайшие несколько часов, он упадет и погибнет. Судя по направлению, они двигались в сторону Меотийского болота, гораздо левее Корчевских застав. А на закате, когда огромное, напоминающее золотой дискообразный всполох солнце уходило за горизонт и Саркел уже два раза запнулся, хотя и устоял на ногах, ему пришлось увидеть бегущую по степи женщину с распущенными волосами и поднятыми вверх руками. Женщина смеялась и время от времени высоко подпрыгивала, переворачиваясь в воздухе. «Травяника», — захолодел от ужаса Саркел. — Вот, значит, какой печальный конец уготовлен мне. За что, Сварог?. Нет ничего ужаснее для воина в степи, чем встреча с высасывающей кровь степной ведьмой «травяникой». Старые дружинники говорили Саркелу, что этой кровью ведьма поддерживает каменную жизнь степных идолов, и обескровленный степняк тоже становится идолом…

Саркел не удивился легкости, с которой «травяника» догнала всадников и оборвала кожаный аркан почти у самой его шеи. Его удивило лишь то, что хазары, невесть зачем прикинувшиеся печенегами, даже не замешкались, не выказали растерянности и страха, увидев кошмар каждого кочевника, дикую степную ведьму, а как продолжали кони свой бег изящной иноходью, так и бежали все далее и далее, унося странных поработителей в сторону уходящего за горизонт солнца. Лишь последний всадник, на ходу сматывая оборванный аркан, неожиданно для Саркела громко и равнодушно расхохотался. Но скачущий впереди него всадник оглянулся и ожег смеющегося плетью так, что у того через все лицо образовался багрово-кровоточащий рубец.

— Ты кто? — участливо спросила «ведьма». — Я тебя спасла, и ты теперь под моей защитой.

— Да, — кивнул головой Саркел, — теперь я твой брат.

Воинский закон Руси обязывал Саркела назвать спасшего его кровным братом или сестрой и посланцем Сварога. Но не ведьму же! Ведьма, к великому смущению Саркела, была необычайно красива. Такую тонкую и хмельную красоту он видел лишь издалека, когда царские хазары привозили своих дочерей в Киев и выдавали замуж за князей, знать и титулованных дружинников. Сам Святослав был женат на хазарской принцессе и не чаял в ней души, Ярополк и Олег были хазарской крови и впитали вместе с молоком матери иудаизма тайное моление. Лишь младший сын Святослава, Владимир, будущий гонитель ведической веры, был от ключницы, Ольгиной рабыни Малуши, сестры дружинника Добрыни… Немного успокоившись, Саркел увидел на шее ведьмы точно такой же золотой крестик, как у купцов из Византии, которых приводили в Киев через Шерукань и Переяславль тмутараканские дружины. Точно такие же золотые амулеты носили в знатных домах Киева и даже в княжеских палатах, с благословения старой княгини. Саркел окончательно успокоился и признал странную спасительницу своей сестрой и повелительницей…

Таким образом Саркел попал в Нахапетово и стал начальником стражи княжеского дома. Князя он уважал и боялся, княгиню любил и тоже боялся, княжеского сына боготворил и не боялся, он ему поклонялся и не задумываясь отдал бы жизнь за него. Одним словом, Саркел был слугой, дядькой, учителем, братом и сторожевым «волкодавом» для княжеского сына. Самих нахапетовцев он не любил, ничего тупее и ленивее не видел в своей жизни. Если бы не долг чести, он бы покинул Нахапетово из одного презрения к раболепию подданных князя.

Иногда Саркелу казалось, что «печенеги-хазары» слишком странно его полонили, как будто бы специально сделав так, чтобы его спасла княгиня, и он стал ее должником. Но такие мысли Саркел отгонял от себя, ибо душой и сердцем стал предан странным и завораживающим князьям Нахапетово, о которых ни сном ни духом не ведала Киевская властная верхушка…

Саркел вывел из недавно построенной конюшни коня для князя. У него был точно такой же, половецкий, при скачке стелющийся, истинно степной.

— Князь, — он подвел коня прямо к ступеням крыльца, — почему тревожный голос молчит, ратников не сзывает?

— Мой добрый слуга, — «Улыбчивый» легко вскочил на коня и, крепко сжав его бока коленями, тронул с места. — Какие они, да простит меня Бог, ратники? Пусть лучше княгиня с нами едет. Вполне возможно, что и этого не понадобится, я допускаю, что орда просто мигрирует куда-то и совсем не воинственна. — Князь пустил коня в галоп к воротам, ведущим из Нахапетово в степь.

— Береги Саркела, князь. — Княгиня как бы осенила их поднятой ладонью с верхней ступени крыльца. — Не увлекайтесь, будьте осторожными.

— Слушаюсь, моя повелительница! — крикнул Саркел и галопом поскакал вслед за князем…

Ощетинившееся невообразимым для начала десятого века частоколом Нахапетово выглядело устрашающим настолько, что уже не одна орда почла за благо обойти стороной это жуткое место. Нанятые для обучения селян степняки все как один убежали из Нахапетова от страха перед неизвестным племенем разнузданно-легкомысленных и порочных колдунов. Частокол выглядел воистину ужасно: по углам, выполняя роль сторожевых башен, со стороны степи были вмонтированы два трактора «Кировец», а со стороны моря обыкновенные «Беларусь». Снятые с бывших ремонтных мастерских железные ворота, модифицированные местными умельцами механиком Котовым и автослесарем Савкиным, то есть нынешними ратниками Бурым и Саввой, вполне справлялись с ролью ворот, легко и быстро открываясь и закрываясь под звуки сирены воздушного оповещения из бывшего кабинета бывшего инструктора по гражданской обороне Солеплетова, который в данный момент сидел в холодной за то, что два дня назад в нетрезвом виде, упившись самогонкой, вышел в ночной дозор… Далее от ворот и начиналась наводящая на степь ужас ограда из бетонных столбов и плит, разобранных с молочной фермы, двух цехов по переработке и консервированию рыбы, дворца культуры и школы. В ограду через каждые пятьдесят метров были вмонтированы трактора «Ка-500» и «Ка-700», грузовики и прочая техника на дизельной основе. Три врытых в землю резервуара с соляркой удачно попали в зону выдернутого из прошлого в прошлое пространства. Так что можно представить, что чувствовали степные орды, подступающие в боевом порядке к Нахапетову, когда вдруг раздавался невиданный рев и вой, оформленный светом из глаз демонов. Легкокрылая весть уже облетела всю степь, сообщая о черном гнезде жутких и мерзких магов, задумавших отравить море, степь и сны великих вождей, дремлющих в степных курганах. Уже был брошен клич, чтобы собирались мудрые волхвы, ушедшие из начавшего исподволь охристианиваться Киева, мудрые шаманы кочевий, хазарские жрецы тайноглазой молитвенности, и думали, как оградить мир от черного зла, «восставшего из недр земных». Но не все было так просто и у нахапетовцев. Они вдруг стали замечать, что бетонные столбы и плиты ограды как-то уж слишком быстро начали разрушаться и подвергаться непонятной быстродействующей коррозии. Солярка в цистернах еще как-то держалась, хотя было заметно, что ее свойства стали слабеть. А вот пятна мазута на земле неожиданно покрылись густой растительностью, что напрочь противоречило антиэкологическому мировоззрению селян, привыкших к более робкому поведению природы. Нападкам степи подвергалось все, что они принесли с собою из 21-го века, включая само мировоззрение. Глаза нахапетовцев с отвращением натыкались взглядом на безобразные предметы в своих домах, и вскоре на задах дворов образовались свалки из выброшенных телевизоров, видеомагнитофонов, электроприборов и прочего хлама. Да и вообще, жители села стали очень серьезно относиться к началу десятого века. Он оказался веком индивидуальностей, личностей, в нем многое, почти все, зависело от тебя самого, тогда как в их прошлой жизни в будущем все было непонятнее, необъяснимее, тревожнее и безнадежнее от порочной изощренности. Селяне не понимали, что в начале десятого века можно было быть проданным в рабство, всю жизнь быть в этом рабстве с цепью на шее, но не быть рабом. Это был мир рабовладельческих построений, в котором еще не было рабской генетики. Она осталась там, в светлом будущем начала двадцать первого века.

…«Улыбчивый» и Саркел, слегка прижимаясь к гривам коней, приблизились к взгорку, с которого Саркел наблюдал печенегских разведчиков, и огляделись. Шепот, шорохи и потрескивание степной тишины, обрученной с мелодичным молчанием порывистой вездесущности ветра, окружили их. Через несколько минут ожидания рядом с ними пробежала стайка испуганных крупных дроф. Князь наклонился к уху коня и произнес нечто, лишенное гласных, конь послушно опустился на передние ноги и завалился на землю рядом с покинувшим седло князем. Саркел повторил маневр князя и, увидев поданный им сигнал, словно змея бесшумно скрылся в траве, по-пластунски огибая взгорок с левой стороны. Раздвинув плотный занавес трав, он нос к носу столкнулся с передвигающимся, как и он, по-пластунски, «печенегом». Это был младший брат Саркела, разведчик князя Кудлата русоволосый Варсег, не пожелавший принять христианство. Более половины орд в степи образовались из нежелающих предавать древнюю веру славян, позднее их назовут варварами-кочевниками на территории Киевской Руси.

— Ты что тут делаешь? — От удивления Саркел даже привстал. — Неужели Кудлат решил пограбить князя «Улыбчивого»?

— Не знаю. — От столь неожиданной встречи с братом Варсег тоже сменил пластунское положение на лежачее, перевернулся на бок и уперся локтем в землю. — Если ты у князя этого служишь, то беги. На него вся степь идет, и даже Киев заключил с нею перемирие, дал дружины. Здесь скоро не пройти, не проползти нельзя будет. А правда, — лицо Варсега загорелось детской любознательностью, — что князь и княгиня нахапетовские — колдуны, у которых родился великий шайтан, и они сейчас его растят, чтобы с его помощью людской род извести?

Не надо было Варсегу вспоминать о, княжеском сыне.

— Ага, — буркнул Саркел и со всей силы звезданул брата в ухо так, что тот от возмущения и боли снова принял пластунское положение. — Лучше бы ты думал, чем говорил. Князя и княгиню, тем более их сына, я не брошу. Так что выбирай, ты со мной остаешься против степи и Киева или возвращаешься в дружину Кудлата?

— Конечно, с тобой остаюсь, — удивился такой постановке вопроса Варсег, — ты же мой брат, а Кудлат…

— А Кудлат уже счастлив, — словно выплыл из травы князь, ставя между братьями голову русича-печенега князя Кудлата, — и дружина его умчалась в степь, неся благое предупреждение славянским ордам, с крестом и без него, о любви к ним князя Нахапетовского и всея Киевской Руси. Ну, а я рад, что в моем княжестве появился еще один хороший воин. Брат Саркела — значит, любимый слуга княгини и верный друг князя.

Глава восьмая

Разговоры находящихся в холле были прерваны сигналом тревоги, резким и неприятным. Холл мгновенно опустел. Последней в дверях лифта скрылась Клэр Гастинг, которая даже своей поспешности придала пластическую экспрессию бразильской самбы, исполняемой польскими стриптизершами. Остались лишь невозмутимый Ефим Яковлевич Чигиринский и невозмутимо протирающий гигиенической губкой стойку бара бармен, голубоглазо-брюнетистый саксоподобный итальянец.