Если бы мать попросила мужа и детей: «Побудьте со мной сегодня вечером», они бы рассмеялись, словно это шутка.

В новых домах призраков нет. Внутрь они проникнут и через игольное ушко, но им нужны длинные коридоры и очень просторные комнаты. Вот было бы смеху, если бы вдруг служанка среди ночи в современном доме подняла шум: «В гостиной приведения!»

А у воров есть свой дом? Я знал одного вора, у которого даже были дети. Спал он днем, и когда дети, качаясь на деревянных лошадках, начинали сильно шуметь, мать их осаживала:

— Тише, отец отдыхает.

Старший сын как-то раз проснулся на рассвете — из кухни доносился странный звук…

— Мама, мама, воры! — крикнул сын, испуганно тараща глаза во тьме.

Женщина зажгла лампу, прислушалась, потом улыбнулась сыну.

— Спи, мое сокровище, спи, это отец…

Наш полет продолжался.

— Мне холодно, — сказал я.

Мы повернули направо, затем — налево, потом снова — направо и снова — налево, затем, словно два метеорита, упали на лужок возле большого камня.

И дальше пошли пешком по нескончаемому пути.

По дороге, как это принято, мы беседовали.

Глава третья

— Я не верю в бесконечность. Проще простого сказать — этому нет конца. Разве такое возможно? Если идти по прямой миллион веков, миллиард веков, разве не придешь к концу бесконечности? Понимаете — миллиард веков… Даже два миллиарда… По-моему, мы даже преодолели бы конец бесконечности… Но проблема в другом: куда направиться — направиться направо или же налево?

— Право, не знаю, — ответил мой провожатый. Он помолчал с минуту, потом добавил — Бесконечность, смерть… Разные вещи или одна? Люди не думают ни о бесконечности, ни о смерти. Поверьте, каждый убежден, что уж он-то не умрет. «О, один, только один сможет ее избежать, если будет по-умному вести себя», — думают они. Никому, понятно, об этом не говорят, даже детям. Ведь если число таких хитрецов увеличится, то навсегда избежать смерти станет очень трудно. Так они и живут с этой тайной надеждой — не умирать… Иначе разве отправлялись бы они так спокойно на похороны! Как-то летом в Сен-Морице я сидел с банкиром Шаппеном на краю пропасти. Шаппен сказал: «Вечером полакомлюсь куропаткой с грибами». А мне хотелось его подтолкнуть, слегка подтолкнуть. Беспечная уверенность некоторых доходит до того, что они назначают встречу в будущем году. «До встречи в Биаррице…» Ну а матери: «Сокровище мое, когда ты вырастешь…» Безумные, да и только!

— Я знаю свою судьбу. Поживу еще лет десять, а вдруг и все сто? Годы, если уметь ими наслаждаться, не так уж и коротки. Достаточно не уподобляться тем, кто уже в тридцать лет в поезде или на службе говорит, не подумав о скоротечности жизни, что время летит. Тогда вдруг понимаешь, что дни просеиваются, как песок между пальцами, и жизнь становится коротенькой историей. Я же взвешиваю каждый день, делю его на двадцать четыре часа и ценю каждое мгновение. Знаете, сколько всего можно сделать за час? Поужинать, выкурить сигару, прогуляться. Смотрю на витрины, на прохожих, и рождаются порой мысли, которые, запиши я их на бумаге, принесли бы мне славу. Когда мне кажется, что время бежит слишком быстро, я делю час на минуты, а иногда и на секунды, а ведь в одном часе три тысячи шестьсот секунд…

А знаете, какие для меня самые прекрасные мгновения дня? Перед зеркалом… Сначала любуюсь собой одетым с иголочки, затем — в одних трусах и, наконец, вовсе нагим. В профиль я тоньше, если смотреть справа; гримаса боли меня огрубляет. Я встаю на цыпочки — само совершенство, я был бы самим совершенством, будь я пальца на два выше. Затем начинаю танцевать, кланяться, здороваться… В общем, я собой доволен. Потом задаюсь вопросом, как бы я выглядел, будь я безумцем? Таращу глаза, широко разеваю рот, взъерошиваю волосы, хохочу. Я считал, что такое может случиться лишь с другими, а оказывается, может произойти и со мной. Как печально! В конце воображаю, будто я — мертвец: пододвигаю к зеркалу кровать, пудрю лицо, лежа в постели, разглядываю себя, прищурив глаза. И думаю: «Через двадцать, сто лет и я буду точно таким же, только в другой одежде, быть может, с усами и с бородой, но в основном тот же». Думаю, думаю и наконец засыпаю. Так я понемногу привыкаю к грядущей смерти. Смерть! Это тайна и для меня, и для всех нас, привидений. Нам кажется, что мы еще в пути, слишком уж мы похожи на себя прежних. А подлинная смерть куда более страшна. В загробном мире вы услышите те же слова, что и при жизни. Все по-прежнему поглощены своими заботами, своей бедой, свалившейся еще в короткой земной жизни, — мы будем волочить все это за собой еще миллиарды веков, пока богу угодно.

Будь я богат, большую часть дня я проводил бы в мягком кресле, раздумывая о смерти. Увы, я беден и могу открыто думать о ней лишь урывками и тайком. Несколько дней назад господин Беттер застал меня врасплох. Я зачарованно глядел в потолок, и он закричал: «Опять думаете о смерти на службе. Чтоб это было в последний раз!» Скоро я уйду на пенсию и буду свободен. Когда встречу господина Беттера, чтобы его позлить, стану изо всех сил думать о смерти. Если бы я был королем, я бы и детей заставил думать о ней. Хоть час в день. Вот они, еще не остывшие после недавней шумной игры, сидят за партой, скрестив руки, и думают, думают.

— А мне еще при жизни судьба казалась самой необъяснимой и достойной глубочайших раздумий тайной. Один незначительный факт смутил мое спокойствие. Однажды я гулял по саду и увидел муху, ставшую пленницей паука, который сплел паутину между двух веток. «Судьба», — подумал я. Хотел уйти, и тут меня осенило: взял и вынул муху из паучьей сети. Но минуту спустя вновь вернул ее в «тюрьму». Какова же истинная судьба этой мухи? Час спустя я все еще продолжал вынимать и снова класть муху в паутину. Смятение мое было велико. Мимо проходил мой сосед Смит. Я позвал его, в двух словах объяснил ему свои сомнения, протянул муху и ушел. Он же так и остался стоять в полной растерянности — с мухой, зажатой в пальцах.

— Этот случай кажется мне куда менее сложным, чем тот, что произошел со мной. Как-то утром, ближе к полудню, я вышел из дому. Съел я такую маленькую булочку, что почти забыл о ней. Тогда я был одинок и очень беден. На повороте я остановился у кондитерской «Джиппер». Смотрю на вкусные вещи, выставленные в витрине. К моим ногам подкатилась собачка Милтона. Что тут делает его собачка? Даю этой непочтительной твари пинка. Милтон увидел, стал меня оскорблять, я ответил ему как подобает, вокруг собралась толпа. Я ушел и побрел по безлюдной улице. Недавнее происшествие настроило меня на весьма мрачный лад. Шел я шел и в первом же переулке, куда свернул, увидел на земле пакет. Короче говоря, сунул в карман деньги и почувствовал себя счастливым, таким счастливым, что даже слезы навернулись на глаза. Я направился домой, хотел поскорее пересчитать деньги. У кондитерской «Джиппер» все еще толпился народ; в центре стоял Милтон и рассказывал, рассказывал. Я прошел мимо, поклонился Милтону, поздоровался с остальными.

Увы, с того дня я потерял покой. Я думал о случае, о могуществе случая. Лежа в постели, я мучился сомнениями: «А может, внизу, на дороге, уже опять лежит пакет с деньгами? Или будет лежать там через пять минут либо через пять секунд? Ведь хорошее или плохое может свершиться и в одну секунду». Я не мог спокойно лежать, мне хотелось спуститься тут же, немедленно.

Глава четвертая

Несколько минут мы хранили молчание. То, что я слышал от своего спутника, интересовало меня не меньше, чем то, что рассказывал я сам. Оба мы дали волю мыслям, словно разговаривали сами с собой (кстати, во время одного такого внутреннего монолога я заметил, что шагаю вприпрыжку под веселые звуки шарманки, хотя размышлял я о весьма печальных вещах).

— Как по-вашему, неприятности переносятся легче болезней? Сам бы я этого не сказал. Я знал одну старую даму, которая умерла от глубоко личных неприятностей. Возьмем, к примеру, бедняка, заболевшего ревматизмом. И что же? Его кладут в теплую больницу, кормят там, сестры-монахини ухаживают за ним с материнской любовью. Ну а если у него неприятности? Никто на него даже не взглянет. В сущности, даже простуда всегда вызовет у людей большую жалость, чем самая крупная неприятность.

— Надо бы открыть больницы и для неприятностей, с соответствующими отделениями, одно — для любовных, другое — для служебных.

— Кроме неприятностей и болезней есть и другие проблемы. Большие проблемы. Достаточно перелистать газеты, чтобы убедиться в этом. Я искренне восхищаюсь всеми стариками. Глядя на них, я неизменно думаю, как это им удалось дожить до столь преклонного возраста?! Даже на апельсиновой корке не поскользнулись и балка им на голову не упала? Между тем можно было бы договориться заранее о дате, чтобы хотя бы в этот день ничего не происходило, ровным счетом ничего — ни наездов, ни краж, ни произвола, чтоб ни один ребенок на улице не упал. Увы, при нынешнем всеобщем безразличии разве бывает минута, мгновение, одна сотая мгновения, когда в Манчестере или Бомбее, на Зондских островах или в Мадриде не случалось бы несчастья? Не могу спокойно выкурить трубку после обеда, потому что думаю: в этот самый момент где-то женщина попала под поезд, а где-то убили человека, ограбили квартиру. Когда я открываю утром окна, свежий ветерок приносит запах всех умерших за ночь.

Несколько километров мы летели молча, а потом заговорили о неприятных вещах, которые случаются с людьми.

— Вам это может показаться странным, но я, как и многие, жил в атмосфере приключенческого романа, но так и не стал очевидцем сколько-нибудь примечательного события. Почему мне ни разу не довелось очутиться на месте преступления? Я бы удовлетворился и обыкновенной ссорой. По воскресеньям я специально прочесывал весь город вдоль и поперек, сидел в трактирах, останавливался У шлагбаумов, у речной пристани. Где-нибудь на пустынной площади мальчишки устраивали драку — вот и все, что мне удавалось увидеть. А другие не успевают выйти из дому, как уже становятся свидетелями ссоры или наезда. До сих пор завидую людям, которые в полночь встают с постели, чтобы завинтить неплотно закрытый кран, и на миг выглядывают в окно… Сразу же шепотом зовут жену: «Иди сюда, скорее». Спрятавшись за занавесками, они смотрят на крадущиеся тени, которые, выйдя из магазина, исчезают в ночи, — на воров.

— Знаете, что я делал порой ночью? Ходил по улицам и звонил у домов в колокольчик. Вот до меня через открытое окно доносится эхо яростной перебранки. Семейная сцена, тут же догадываюсь я. Передо мной проносятся ужасные факты уголовной хроники. Я торопливо дергаю колокольчик. Мгновенно в окно высовывается мужчина.

— В чем дело?

— Вам телеграмма, — отвечаю я.

Пока он спускался по лестнице, я успевал исчезнуть. Я был счастлив. «Супруги долго будут обсуждать этот непонятный случай, — думал я, — и на рассвете заснут, быть может даже нежно обнявшись».

Глава пятая

— Меня, в сущности, интересуют не столько факты, сколько люди, эти отдельные миры, далекие друг от друга, как планеты в пространстве. Каждый идет по дороге так, словно других не существует. Между тем можно пройти всего в полуметре от самого счастливого или самого знаменитого человека в мире. Однажды я пересек площадь и подошел к мосту. Я решил покончить жизнь самоубийством. А люди проходили мимо, задевали меня и даже не оборачивались.

— Часто мне хочется кричать, бить витрины лавок. Все наконец-то подбежали бы ко мне. Остановились бы повозки и автомобили, красивые дамы вышли бы на балконы. «Что случилось, кто это такой?» Тогда я объяснил бы: «Я такой-то…» — «Такой-то?» Неужели нужно изобрести порошок бессмертия, чтобы вокруг собралась толпа? Изобрети я такой порошок, я вышел бы на прогулку в самом скверном костюме, равнодушная толпа приняла бы меня за безработного. Внезапно я бы закричал: «Я изобрел порошок бессмертия!..» И вот уже все у моих ног, восхваляют меня. Тысячи людей воскликнули бы: «Да здравствует господин… господин…» Но они не знают даже моего имени. И тогда я развеял бы свой порошок по ветру.

— А любовь? Мне не терпится услышать ваше мнение.

— О, вы, будучи усопшим, подтверждаете, что любопытство существует само по себе. Я тоже очень любопытен и охотно остановил бы людей, чтобы в упор спросить у того или другого: «О чем вы думаете в данный момент?» Мне нравится также подслушивать, стоя у чужих дверей, неотступно следить за супружескими парами, за таинственными такси. Я всегда поднимаю с земли листок бумаги в надежде хоть раз найти какой-то документ, чью-то запись. С какой охотой я поработал бы разносчиком телеграмм, чтобы увидеть, как люди реагируют на печальные известия. Плачут? Я бы остановил и тех, кто утром уверенно и быстро идет на службу. «Простите, что такое жизнь?» — спросил бы я у них. Но они бы не ответили, даже не остановились бы на миг, боясь опоздать.

— Прошу вас, ответьте на мой вопрос. А любовь?

Мой флегматичный, сдержанный проводник был явно смущен.

Мы посидели немного в тени куста и, когда я съел по совету призрака два свежих водянистых плода, приятно таявших во рту, мы продолжили полет, а с ним и разговор.

— Отвечаю с карандашом в руке. В среднем женщина за свою жизнь раздает тридцать тысяч поцелуев и получает их примерно двести тысяч. В моем городе триста тысяч женщин, а значит, люди обмениваются миллиардами поцелуев. Кому достаются тысячи поцелуев, а кому — всего несколько десятков. При таких поразительных цифрах полсвета должно было бы возрадоваться. Нет, господа, кое-кто вообще остается без поцелуя. Понаблюдайте, к примеру, за худющими, плохо одетыми мужчинами, которые стоят на углах улиц и провожают жадными взглядами красивых женщин, идущих мимо. Эти люди отдали бы целое состояние за один-единственный поцелуй. Увы, у них еле хватает денег на еду. Я хотел бы стать самой красивой женщиной во вселенной — ста поцелуями в день я доставил бы отраду сотне таких бедняков. Они стаями слетелись бы с самых далеких окраин. По очереди, установленной заранее, чтобы избежать заторов, ссор, злоупотреблений. «Меня поцелуй в нос», «А меня — в правую щеку», «А меня — за ушко». Ну прямо как дети!

Еще я думаю о некрасивых женщинах. Возвращаясь домой, они то и дело оборачиваются — не идет ли кто-нибудь за ними следом. Никто из мужчин не идет за ними, и когда молодому человеку бывает с ними по дороге, он тут же сворачивает в переулок, чтобы люди не приняли его за поклонника. Женщины эти приходят домой и бегут к окну — а вдруг кто-нибудь строит там, внизу. Никого. Медленно-медленно опускают жалюзи, зажигают свет и с минуту стоят перед зеркалом. Я все это хорошо знаю — и в свой отпуск хожу поочередно за каждой из них по пятам. Когда они это замечают, то становятся призрачно-бледными и, будь мы одни, подбежали бы поцеловать мне руку. Я останавливаюсь под их окнами и, едва заколышется занавеска, изображаю милейшую из улыбок.

Глава шестая

— Какое смешение противоположных чувств! Думаю, вы меняетесь, словно цвет облака. Довелось бы вам переделывать мир по-своему, вы бы вскоре впали в противоречия и потерпели бы неудачу. К примеру, я хотел бы увидеть вас богатым, безмерно богатым. Вам бы это пришлось по душе?

— Я бы с утра до вечера бродил по улицам города, весело насвистывая, напевая песенки, пританцовывая, а может, даже кувыркаясь. Я бы потребовал, чтобы ночью слуга осторожно будил меня каждые двадцать минут и шептал: «Вы — обладатель десяти тысяч миллионов». Я часто кружил бы по кварталам бедняков, останавливал бы прохожего и спрашивал в упор: «Угадайте, сколько у меня миллионов?» — «Десять», — отвечал бы прохожий. «Больше, куда больше». — «Сто». — «Больше, много больше». — «Тысяча». — «Больше, еще больше». Представляете себе лицо этого прохожего! Вот в чем заключалось бы подлинное мое счастье. Все остальное, как вы понимаете, я бы купил и на десять миллионов.

— Готов поклясться, что вам хочется ответить: «На эти деньги я сделал бы людям много добра».

— Конечно, сделал бы, но только тайком. Одно время я становился у окна и, когда мимо проходил нищий, сбрасывал вниз пакет с купюрами по пятьдесят лир каждая, выскакивал на улицу и шел за бедняком. Не берусь вам даже описать, какую он испытывал радость, когда в уединенном местечке мог наконец насладиться зрелищем своего богатства. Мне хотелось сказать ему, что деньги эти подкинул я, и потом бы мы вместе пошли в театр. Прибегал я и к другому способу: проделывал дырку в брюках, и через нее, когда шагал по людным улицам, сыпались на дорогу свернутые в трубочку деньги.

— Если позволите мне кое-что добавить, я вам расскажу о нищем, которого знал при жизни. По его вине я прожил очень тяжелый год — и никогда этого не забуду. Помнится, мне по дороге на службу неизбежно нужно было проходить мимо этого нищего. Иногда у меня была при себе мелочь, иногда — нет. Тогда-то и начинались мои мучения. Я проходил мимо, будто бы поглощенный чтением газеты, либо проносился бегом, окликая воображаемого приятеля в толпе; иной раз я пережидал, стоя у афиши, когда нищий отвлечется, чтобы проскочить через улицу, а иной раз заранее начинал рыться в кармане, еще за десять шагов, когда он замечал меня издали. А поравнявшись с ним, бормотал словно бы про себя: «Черт побери, ну просто ни гроша!» Однажды в кармане у меня лежало две лиры. Я смутился, отдал ему две лиры. А ведь мог ему сказать: «Дайте мне лиру восемьдесят пять чентезимо сдачи». Как по-вашему? Или же: «Дайте мне сдачи лиру и девяносто». В конце концов я переселился за мост Кольт, где нищий был слепым.

— Я тоже знал одного нищего, по имени Таб. У Таба была жена и двое детей. Одному не было и двух, его звали Нин, а второму — шесть лет, очень своенравный паренек. Старшего Таб водил по улицам, но нередко, когда он взывал: «Синьор, мой несчастный ребенок…» — ребенок-то давно куда-то удрал. К счастью, нищие обычно говорят неразборчиво, иначе бы Таб не раз оставался ни с чем.

Таб надеялся, что со временем младший поможет ему в работе, и заранее веселился до упаду. Он изображал из себя богатого прохожего, а малыш должен был бежать к нему с оловянной тарелкой в руке.

По воскресеньям, если погода была хорошая, они всей семьей выходили на прогулку и по дороге то и дело протягивали прохожим руку. Маленький Нин очень смешил женщин, когда просил жалобно: «Подайте милостыню, подайте милостыню».

На площади Таб всегда становился метрах в двадцати от Тико. Кто шел с севера, вначале натыкался на Тико, а кто шел с юга — на Таба. Я ни разу не видел, чтобы один и тот же человек давал милостыню обоим, за исключением одного робкого молодого человека. Тико, по натуре очень злобный, часто небрежным жестом опускал в карман монету, но это была уловка, чтобы досадить сопернику. Однажды он подбросил в воздух сверкающую серебряную монету, в другой раз начал хныкать и таким манером собрал вокруг себя толпу. Но как-то раз Таб, едва стемнело, направился домой и, проходя мимо Тико, хотел крикнуть ему: «Каналья!» И тут его осенило: он бросил в черную шляпу Тико монету и, приободрившись, продолжал свой путь.

Ночью Табу приснился чудесный сон: его младший, Нин, сидит в кресле на углу улицы. Нин стал толстый, розовощекий, на груди у него золотая цепь, и все прохожие бросают в его новую шляпу серебряные монеты, куда более крупные, чем монета Тико.

Мы спустились на широкую просеку. Небо потемнело, и в тучах проносились огромные черные птицы.

— Тучи в трауре, — сказал я; этот красивый образ навеяли черные крылья странных птиц.

Несколько минут мы молчали. Наконец мой проводник сказал:

— Так называемый траур — кажется ли он вам разумным установлением?

— Поскольку это — установление, то и оно подвержено влиянию времени, — ответил я. — К примеру, прежде люди одевались во все черное, и стоило это тьму денег, пожалуй даже больше, чем сами похороны. Потом некоторые стали лишь нашивать широкую черную полоску на рукав. Теперь же распространился иной обычай — тоненькая черная нашивка на лацкане пиджака и обшлаге пальто. Это новшество мне нравится, оно делает траур доступным даже беднякам, у которых есть либо пиджак, либо пальто.

Глава седьмая

— Тсс, мы добрались, — прервал меня мой спутник.

Мы очутились в большой сырой пещере. Луч света проникал через дыру в потолке и в щель маленькой дверцы.

— Ведите себя непринужденно, не то они поймут, кто вы такой на самом деле, и горе мне тогда…

В огромном внутреннем дворе было полно призраков. С высокой скалы за ними надзирал дьявол.

— Это лжецы, — объяснил мне мой знакомый.

Мне казалось, будто взгляды всех устремлены на меня. И чтобы выглядеть непринужденно, я принялся свистеть.

— Кто свистит? — рявкнул дьявол, с силой взмахнув бичом.

У меня от ужаса волосы встали дыбом. Никто не ответил.

— Может, это я? — грозно спросил дьявол, скрежеща зубами.

— Я свистел, — выкрикнул кто-то.

— Нет, я, — вмешался другой.

Минуту спустя весь двор огласился воплями: «Это я, это я, это я».

Дьявол, раздавая удары бичом направо и налево, быстро восстановил спокойствие.

— Как приятно, — шептали призраки-лжецы.

Я спросил у одного из них:

— Сколько будет два плюс два?

— Тридцать семь, — ответил тот.

Я надавал бы ему пощечин, если б мой проводник не бросил на меня суровый взгляд, напоминая о своем предостережении.

— Простите, — обратился мой спутник к тому же призраку, — чтобы попасть к чревоугодникам, надо свернуть направо или налево?

— Налево, — любезно ответил призрак.

Мы оба свернули направо.

Чревоугодников держали взаперти в просторных комнатах, облицованных бледно-розовой эмалью. Посреди каждой комнаты в величественном беспорядке громоздились печенье, пудинги, мороженое. По трубам из хрусталя, изящно обрамлявшим горы яств, ручейками с тихим журчанием, словно вода в луговой траве, текли виноградные вина и наливки. Над яствами облаком плыл белый дымок, и альпийский ветер, пахнущий соломой, шевелил листву свисавшего с потолка дерева, которое было усыпано разноцветными персиками.

Бедняги, обреченные на муки, столпились вокруг чудесных кушаний и таращили на них широко раскрытые глаза. А тем временем черти жадно, с радостным мычанием набивали себе утробы. Один из них, хлопнув себя по животу, воскликнул:

— Вот он — настоящий рай!

Кто-то из призраков предложил одному черту:

— Хотите пари на оплеуху, что я за пять минут съем сто слоеных пирожных?

— Шиш тебе, — ответил тот.

Я на цыпочках удалился. В сердце у меня была тоска, а рот наполнился слюной.

Мы торопливо прошли через множество большущих комнат, но ничего нового не увидели. И вот в последней комнате мы оба остановились с отвисшими от изумления челюстями — тут шел пир горой. И усопшие, и стражники беседовали самым милым образом. Внезапно один из чертей влез на горку бисквитов и закричал:

— Требуем еще одну историю!

Шум мгновенно утих, и все легли на землю. Стоять остался лишь странный тип, который с улыбкой произнес:

— Я расскажу вам об очень важных открытиях в жизни планет. — Затем он с необычайной быстротой проглотил дюжину устриц. Все слушатели заулыбались, кто слегка, а кто и во весь рот, кто-то даже тихо хихикнул.

Мой спутник собрал все интересующие нас сведения.

Он появился месяц назад. Зовут его Цезарь Кадабра. С того дня, как он прибыл, все наши привычки изменились. Его любопытные истории приводят чертей в восторг. А Кадабра тем временем начал рассказывать:

— Обитатели Венеры живут только час. И за этот короткий промежуток времени каждый проходит полный жизненный цикл, как у нас на Земле — за многие годы… Все венеряне счастливы, ведь, когда они рождаются, возле каждого уже стоит Ангел. «Кем вы хотите быть?» — «Я — королем… я — поэтом… я — богачом… я — врачом… я — актером». И умирают, не успев даже раскаяться в своем выборе.

На Юпитере жизнь дается его обитателям как награда: тот, кто ведет себя хорошо, стареет крайне медленно, тот же, кто — плохо, буквально пожирает годы. У нас есть ад и чистилище, а там, на Юпитере, — страх перед временем. Мальчуган украл кусок сахару? Он сразу же стареет на месяц. Кто-то украл сто лир? Стареет на год, Убил ближнего? За секунду стареет сразу на тридцать лет. Дети, мечтая поскорее вырасти, совершают скверные поступки.

На Сатурне рождаются в том возрасте, когда у нас на Земле обычно умирают, и начинается обратный счет годам. Преимущества этого велики: с самого момента рождения, точно зная день, час и минуту своей смерти, обитатели Сатурна привыкают к мысли об уходе в мир иной. Там можно услышать такой диалог: «Я умру в пятницу в половине одиннадцатого». — «Жаль, еще сутки, и мы бы умерли вместе».

Вы когда-нибудь слышали о планете Сантелио? Так вот, тамошние жители почти не видны друг другу, каждый видит лишь ногу другого. Счастливые люди! Утром встают, надевают один ботинок — и уже готовы идти. По воскресеньям на улицах сплошные новые ботинки — блестящие, из золота, из серебра, усыпанные драгоценными камнями. Тот, у кого ботинок рваный, вообще не выходит из дому. Часто ночью на затихших улицах видны странные, бредущие вдоль стен свертки из лохмотьев и бумаги. Это бедняки. Они думают: когда же я смогу купить ботинок? У нас бедняк мечтает об очень многом, а там — только об одном ботинке.