Нира бросила быстрый взгляд на разведчика и мгновенно поняла, о чем тот думает.

— Я не знаю, что толкнуло моего сына на такой мятежный поступок, но не потерплю мятежа! — отчеканила она. — И не прощу бунта.

— Вполне вас понимаю, — кивнул Док Яроклюв. На самом деле он ничего не понимал, но это было неважно.

Док Яроклюв был родом из страны Далеко-Далеко. Большая часть наемников и солдат, готовых выполнять любую работу за соответствующее вознаграждение, происходила именно из этого сурового края. Наемникам было все равно, что делать, лишь бы за это платили. Плата могла быть самой разной — от права охоты на той или иной территории, до живых угольков из кузницы или даже крупинок, которые до последних событий имели большую цену в совином мире.

В настоящее время Чистые мало что могли предложить такому первоклассному разведчику, как Док Яроклюв, и все-таки он решил оказать им эту небольшую услугу. Кто знает, возможно, когда-нибудь Чистые оправятся от поражения и снова заставят весь совиный мир содрогнуться от страха? Будет разумно сделать Ниру своей должницей. Док Яроклюв уважал Ниру, она была сильной совой с хорошей хваткой.

— Как мы узнаем, живы они или нет? — снова спросила Нира.

— Мне известен один безопасный путь в обход Крушилен, — ответил Док Яроклюв. — О нем мало кто знает, — подчеркнул он, пристально глядя прямо в глаза Нире. Он хотел, чтобы она поняла, что он оказывает ей огромную услугу. — Мы облетим опасный участок и окажемся на другой его стороне. Там есть несколько выходов, я знаю их все. Там мы и разыщем беглецов — живых или мертвых.

Жуткоклюв выступил вперед и поднял коготь.

— Сколько там этих выходов, Док?

— Два или три, не больше. Я легко найду тот, из которого их выбросит. Не забывайте, беглецы будут без сознания, так что поймать их не составит труда.

«Как все просто!» — подумал про себя Жуткоклюв. Уже не в первый раз его посещали сомнения по поводу Чистых, их целей и, особенно, методов.

Еще до Пожара он стал задумываться над тем, правильно ли Чистые готовят свои армии. Если быть совсем точным, то он начал думать об этом еще раньше, после небольшой стычки в Клювах. В тот раз Чистые располагали огромным численным преимуществом. Они были лучше вооружены. Лучше дисциплинированы. Они покорили огромные территории, и только совы из Северных царств могли сравниться с ними!

Но, несмотря на все это, они были разгромлены жалкой стайкой Ночных Стражей, которые не имели никакого представления о дисциплине. Вот тогда-то Жуткоклюв впервые задумался над тем, почему свободный союз сов обладает лучшей армией, чем грозный союз Чистых. Ему было совершенно очевидно, что битву в Клювах выиграли мозги, а не дисциплина.

С тех пор, как на свет появился Нирок, крамольные мысли все чаще и чаще тревожили Жуткоклюва. Он привязался к юному наследнику. И содрогался при мысли о том, чего ждет от него Нира. Ему было тошно смотреть, как она воспитывает своего сына.

Жуткоклюв часто думал о том, как было бы хорошо, если бы этот славный малыш родился в обычной совиной семье… или даже на Великом Древе Га'Хуула. Но еще больше терзали Жуткоклюва мысли о его собственном будущем. Внешне у него все шло прекрасно, Нира обещала произвести его в полковники, но с каждым днем Жуткоклюва все сильнее тошнило от самой Ниры и от ее дел.

Но куда ему было деваться? Кому нужна старая сова, прославившаяся многочисленными битвами на стороне Чистых, ненавидимых во всем совином мире? Жуткоклюва терзала не горечь поражения, а тяжесть дальнейшего пребывания в Титоническом Союзе.

Он все чаще и чаще думал о Нироке и боялся за него. Когда в ночь лунного затмения малыш появился на свет, Жуткоклюв испытал странное чувство, которое точнее всего можно было бы назвать печальной радостью. Он знал, что совы, рожденные в ночь затмения, наделяются невиданными силами. Значит, этот птенец тоже наделен могуществом, вот только что оно ему даст?

Док сказал, что поймать беглецов будет просто. Может быть, гибель в Крушильнях будет лучшим концом для Нирока? Ведь если он выживет, его ожидает встреча с матерью… и ужасная Особая церемония, после которой Нирок никогда не сможет стать прежним.

«Но сам-то я прошел через эту церемонию! — невесело подумал Жуткоклюв. — Прошел, хладнокровно убив своего любимого двоюродного брата. Тогда я обожествлял старого Верховного Тито, я готов был умереть за него и сделать все, что он прикажет! Откуда мне было знать, что пролитая кровь навсегда останется в моем желудке?»

Тогда он думал, что поступает правильно. Испытание казалось мелочью по сравнению с правом вступить в элитные войска Тито Альба, которые со временем должны были править всем миром.

Он был молодым, сильным и храбрым, чистым Тито Альба от клюва до кончиков когтей, не то, что эти презренные масковые или пепельные сипухи… Но теперь Жуткоклюв не был уверен в том, что поступил правильно. Теперь у него появились вопросы.

— Жуткоклюв! — вывел его из задумчивости резкий голос Ниры. — Ты понял, что сказал Док Яроклюв?

Он едва не ответил: «Нет, мать-генеральша!» Но Жуткоклюв был уже немолод. Он был зрелой совой, и ему некуда было лететь. Ни одно совиное общество не примет его, он сам сделал себя отверженным. Поэтому он ответил:

— Да, мать-генеральша. Я все понял.

— Мы полетим на другую сторону Крушилен, чтобы посмотреть, что сталось… — Нира на секунду запнулась, но тут же нашлась: — Что сталось с наследником.

«Что сталось! — с непонятной злобой подумал Жуткоклюв. — Она хочет убедиться, что ее сын мертв! Но что, если он выживет?»

Жуткоклюв не хотел произносить этого вслух, но вопрос сам собой сорвался с его клюва:

— Что если Нирок жив, ваше Чистейшество?

Нира ни на секунду не замешкалась с ответом.

— Он мятежник, и будет наказан, как мятежник. Будь он взрослой совой, приговором ему стала бы смерть. Но он молод, и поэтому я дам ему еще один шанс.

«Вот этого-то я и боюсь», — мрачно подумал Жуткоклюв.

Нирок нырнул в вихрящуюся воронку. Сначала он еще пытался не упускать из виду Филиппа, но потом его подхватило, перевернуло вниз головой, подбросило, завертело, и ему показалось, будто обе половины его желудка ударились друг о друга.

Нирок уже не понимал, где верх, а где низ, где право и где лево. Жадные ветра рвали его друг у друга, словно он был куском дичи. Несколько раз он видел собственные перья, уносившиеся в вихре. Неужели он потеряет все свое оперение? Но имеет ли это какое-нибудь значение? Имеет ли какое-нибудь значение, выживет он или погибнет?

Внезапно Нирок понял, что ему уже все равно. Он устал, смертельно устал. Устал не только от погони, но и от жизни со своей странной и страшной матерью. Если жизнь среди Чистых была его единственным спасением, то может, ему лучше умереть в этих свирепых ветрах?

Это была последняя мысль Нирока. В следующий миг крылья его бессильно упали, и наследник почувствовал, как какая-то страшная сила вышибла из его легких воздух. Рев Крушилен стал слабеть и отдаляться. Вскоре Нирок уже ничего не слышал.

Боль

Когда Филиппа выбросило из Крушилен прямо в поджидавшие когти Чистых, он понял, что его собственный поиск правды закончен. Ему стал ясен чудовищный смысл его непонятного возвышения и особого отношения Ниры.

Кто был в числе первых сов, присутствовавших при появлении на свет птенца? Он, Пыльнобровка. Кого назначили лучшим другом наследника? Его, Пыльнобровку. Нира, которая всегда относилась к нему с откровенной брезгливостью, сама сделала его главным другом своего бесценного сына! Все это было неспроста, совсем неспроста…

Теперь Пыльнобровка знал, что его приблизили к Нироку только для того, чтобы юный наследник мог показать себя достойным высокого звания офицера элитного подразделения Чистых.

«Что со мной?» — подумал Нирок, пытаясь подняться с земли. Каждая косточка его тела разрывалась от боли. Он покачнулся и бессильно повалился набок. Потом попытался расправить крылья, но понял, что не чувствует их.

— Где я? — вслух спросил он, и каждое слово гулким эхом отдалось у него в голове.

— Со своей матерью!

Он резко обернулся. Этого не может быть! Как она попала сюда? Может быть, он бредит и видит сон? Нира смотрела на него холодным оценивающим взглядом.

— Мы думали, ты никогда не очнешься. Но ты очнулся. Ты потерял много перьев, но все твои кости целы. Поздравляю, мой птенчик. Ты в хорошей форме и вполне в силах, — Нира помолчала, а потом закончила: — в силах совершить убийство.

— Ч-что?

— Не притворяйся, будто не знаешь, о чем я говорю! Пришло время твоей Особой церемонии, дитя мое. Скажи спасибо, что я простила тебе возмутительное поведение и дала шанс оправдать себя!

Но Нирок был настолько ошеломлен, что ничего не понимал.

— Ну? — пронзительно взвизгнула Нира. — Разве ты не хочешь поблагодарить мамочку за доброту?!

Нирок молча смотрел на мать. Языки пламени бешено плясали перед его внутренним взором. Жуткие картины сменяли одна другую, когтями рвали желудок, надрывали сердце.

— Я жду, — повторила Нира.

— Мама, мы можем поговорить наедине до начала церемонии? — собрав последние силы прошептал Нирок. — Я хочу кое-что спросить у тебя.

Несколько мгновений мать молча смотрела на него, потом медленно кивнула.

— Хорошо, мой сладкий.

Она отлетела на несколько шагов от остальных Чистых и уселась на камень.

Нирок взмахнул крыльями. Каждое движение причиняло ему невыносимую боль, ведь он потерял и сломал столько перьев… Позорно болтаясь из стороны в сторону, Нирок кое-как подлетел к матери.

Когда он опустился рядом с ней, Нира привычным жестом опустила клюв и пригладила редкие перья на своей грудке. Каждый раз, когда она делала это, у Нирока виновато сжимался желудок.

— Ну и страшилище же я! — тихонько засмеялась Нира. Ее смех каким-то чудом снял с него напряжение, и Нирок слегка приободрился.

— Я скучала по тебе, Нирок. Ты — все, что у меня есть.

— Но, мама…

— Ты — мой мир.

«Ее мир? Что это значит? — растерялся Нирок. — Что значит — быть чьим-то миром? Это и есть любовь?»

— Ты — мой союз, моя империя.

— Ты меня любишь? — спросил Нирок. Нира почувствовала, что сейчас срыгнет. Гнев и смятение промелькнули в ее черных глазах. Шрам, пересекавший лицо Ее Чистейшества, угрожающе задергался. Она попыталась произнести вслух это глупое слово — «люблю». Даже открыла клюв и выдавила из себя какой-то нечленораздельный звук, но Нирок ничего не понял.

Тогда Нира снова уткнулась клювом в перья на своей грудке. И Нирок вновь почувствовал себя виноватым.

— Любишь! Я знаю, мама, ты любишь меня.

— Ты должен стать великим, Нирок. Ты будешь не просто генералом, а королем, императором. В этом твое предназначение. Ты появился на свет в ночь лунного затмения. Со времен рождения короля Хуула на свет не появлялось более могущественной совы, чем ты, мой сын. Тебя ждет великая судьба. Я знаю это, чувствую желудком!

— Король Хуул? — переспросил Нирок. — Кто это?

— Помолчи, — перебила его мать. — Ты готов к Особой церемонии, мой… мой любимый?

«Она любит меня! — растроганно подумал Нирок. — Любит!»

— Да, мама. Да, я готов.

В тот же миг огненные картины начали бледнеть, а потом и вовсе растаяли в воздухе.

«Моя мама меня любит! — думал Нирок. — Наверное, у нее были свои причины солгать мне о смерти отца. Просто она хотела, чтобы я еще крепче любил его и еще сильнее ненавидел его врагов! Ну конечно, так оно и было».

Они вместе вернулись в кольцо деревьев, на которых уже сидели Зверобой, Жуткоклюв и другие старшие офицеры Чистых.

Нирок был так взволнован словами матери, что не сразу заметил, что очутился среди деревьев — настоящих, зеленых деревьев, которые когда-то пообещала ему мама.

— Мама, это деревья?

— Разве мама не обещала, что ты увидишь деревья в ночь своей Особой церемонии?

— Да, мать-генеральша, — радостно вскричал Нирок, вскидывая коготь в бодром Титоническом салюте.

Желудок Ниры затрепетал от гордости. Теперь она видела перед собой настоящего наследника.

— Приведите пленника! — зычно крикнула Нира. Сержант Бларик и еще одна сипуха вихрем метнулись в кусты, и вытащили оттуда пепельную сову, туго связанную плющом. Потом деловито привязали жертву к стволу дерева и отступили в сторону.

Нирок замер и вытаращил глаза.

— Филипп?

— Что еще за Филипп такой? — взвизгнула Нира.

— Нирок, лети! Улетай! — в отчаянии прокричал Филипп.

Нирок быстро-быстро заморгал, пытаясь понять, что происходит. Мир перед его глазами вдруг начал приобретать резкость — страшную, мучительную резкость.

— А я и не знала, что ты назвал Пыльнобровку Филиппом! — насмешливо процедила Нира. — Но очень скоро ты сможешь называть его по-другому. Мертвец. Просто мертвец, и все.

Нирок в недоумении обернулся к матери.

— Но я думал, это будет какое-то животное, вроде лисицы или… или…

Он не хотел произносить этих подлых слов. Только теперь весь ужас того, что называлось Особой церемонией, дошел до его сознания. И все-таки он произнес эти ужасные слова:

— … или пленник Копчушка.

Он ненавидел себя всем желудком.

Он этого не сделает. Ни за что не сделает. Это не поединок, не бой и не сражение. Это убийство. И все-таки он позволил этим словам сорваться со своего клюва, потому что не хотел думать о другом, еще более ужасном.

— Это было бы слишком просто, — спокойно пояснила Нира. — Ты почти не знаешь Копчушку, он тебе никто. Помнишь, я говорила, что первый урок ненависти дается очень просто? Тогда я научила тебя ненавидеть убийцу твоего отца, Сорена. Это оказалось просто, не так ли? Но второй урок должен быть сложнее.

Языки пламени вспыхнули в мозгу Нирока. Желудок его содрогнулся, и он услышал собственный крик:

— Но Сорен не убивал моего отца! Это сделала бородатая неясыть! Ты с самого начала лгала мне. Все это ложь, ложь…

— Кто ему сказал? — завизжала Нира и в бешенстве обернулась к своим лейтенантам.

— Никто мне не говорил. Я увидел это в огне, — проухал Нирок. — И я никогда не убью Копчушку… или Филиппа. Никогда.

— Но ты должен! — завизжала мать. — Ты должен доказать, что достоин Титанического Союза. Достоин быть сыном империи! Для этого ты должен убить кого-то, кто тебе близок. Ты обязан принести жертву!

Новая картина вспыхнула перед глазами Нирока. Он увидел дупло высокой ели в незнакомом зеленом лесу. Он увидел дух птенцов, один из которых еще не умел летать. Старший птенец подкрался к младшему и выпихнул его из дупла. Этим птенцом был его отец, Клудд. И это была его Особая церемония.