— По-моему, ничего интересного! — Аввакум пожимает плевами. — Комната очень недурна, хоть и холодновата. Но зато потолок высокий, увеличивает кубатуру — большое удобство для страстного курильщика, вроде меня. Я бы переехал ещё вчера, даже вещи привёз, но меня вернули милиционеры. Оказывается, милиция вела следствие в связи с трагичным самоотравлением инженера. Вот и пришлось отложить свой въезд на сегодня.

— О каком самоотравлении вы болтаете! — Бошнаков меряет его взглядом с головы до пят и жёлчно ухмыляется. — Самоотравление! И ко всему прочему — трагичное! Нечего сказать, звучит вполне интеллигентно…

— Садитесь же, почему вы стоите! — говорит Евгения Маркова, указывая рукой на кресло возле себя.

Аввакум благодарит и попутно объясняет, что зашёл он, собственно, за плиткой, так как его плитка потерялась при переезде. Он намеревался сварить себе кофе, до которого он большой охотник. Да и занят он и притом довольно срочной работой: реставрацией одной из несебырских церквей, той — с солнечными дисками. А могут они себе представить, как реставрировать на бумаге такое солнечное здание в комнате, где годами не топлено!

— Вполне вам сочувствую! — с тихим вздохом замечает Маркова.

— Я пойду на кухню — сварю кофе, — говорит Вера. Она ищет глазами взгляд Аввакума и улыбается. — И сооружу вам грелку, возьмёте её с собой.

— Не кажется ли тебе, моя девочка, что ты чересчур весёлая? — спрашивает Маркова.

— А тебе чего хочется? — вдруг вспыхивает Бошнаков. — Чтобы она непременно ревела? Как ты?

— Ничего мне не хочется, — отвечает Маркова.

Вера дёргает плечиком — «вы, мол, не интересуете меня, миленькие, я буду делать, что мне нравится», — поворачивается кругом и выходит.

— Чтоб вас всех черти взяли! — буркает Бошнаков. — Если хотите знать, не люблю я таких сцен.

Он подходит к буфету, наливает рюмку коньяку и залпом её выпивает. Затем наливает вторую.

— Выпейте, любезный! И больше не болтайте о каком-то самоотравлении, вам, как человеку интеллигентному, не подобает говорить глупости. Нечего врать насчёт инженера, верная ему память, и вводить всех в заблуждение.

— Не понимаю вас, — со сдержанной улыбкой говорит Аввакум.

— Он заявляет, что не понимает меня. — Бошнаков оборачивается к Марковой и смеётся. — Ты слышишь? — Коньяк разливается по его руке. — Говорит, что не понимает меня!

— А ты не понимаешь, что становишься скучным? — Красивое округлое, самодовольное и самоуверенное лицо Марковой меняется, черствеет, глаза её обливают Бошнакова презрением и негодованием. — Ты пьян, — добавляет она.

— Бошнаков наклоняется, благодарит за откровенность, которая, впрочем, не так уж оскорбляет его, ибо сегодня у него есть основательные причины для того, чтобы пить, не считая рюмок.

— Но имейте в виду, — заявляет он скорее Аввакуму, чем Марковой, — это отнюдь мне не мешает видеть вещи такими, каковы они есть, и более того, — такими, какими они будут, скажем, в ближайшее время.

— Неужели? — Маркова достаёт из сумочки пачку сигарет, закуривает и, помолчав некоторое время, говорит: — Мне очень любопытно услышать, что ясновидец думает, например, о моем близком будущем.

Леонид Бошнаков допивает оставшийся в рюмке коньяк, вытирает ладонью рот и подходит к Марковой. Та предупреждает его, чтоб он не приближался к ней вплотную и не раздражал этим невесту, к тому же сегодняшний день вообще не предрасполагает к шуткам. Бошнаков замечает ей, что это предупреждение излишне, совершенно излишне, так как между ним и Верой сожжены все мосты из-за сберегательной книжки покойного дядюшки, но что он найдёт в себе достаточно сил, чтобы пережить трагедию, не глотая цианистого калия.

— Я хочу знать, что мне предстоит, — перебивает его Маркова. — Назначат меня, наконец, преподавательницей в консерваторию, вот что я хочу знать! Ну, говори же! Ты ведь ясновидец! — Она смеётся, её грудь нервно колышется под чёрным шёлком платья.

— Тише! — Леонид Бошнаков поднимает палец с таинственным видом. — Он может услышать тебя, проснуться в своём гробу и сказать: «Господи, как хорошо, что меня отравили!» Разве не так?

Её смех внезапно обрывается, будто лопнула натянутая струна.

— Дай руку! — грубо приказывает Бошнаков. — Так… — Он разглядывает маленькую ладонь и качает головой.

— Назначение состоится или нет? — спрашивает Маркова как-то совсем тихо, чуть слышно.

— Назначение? — Бошнаков грустно улыбается.

— Что показывает моё близкое будущее? — уже более звучным голосом спрашивает Маркова.

— Гм… — Бошнаков пожимает плечами. Затем кивает Аввакуму, чтобы тот подошёл ближе, ещё ближе. — Вы видите? — говорит он. — Эта ручка похожа на пустыню, я говорю о ладони, — на пустыню, в которой все дороги засыпаны и прерваны песками вот тут, в этом месте. Дальше нет ничего… Голые холмы, какие-то дюны, но ни малейшего признака жизни. Равнина, над которой царит, мягко говоря, ничто. Великое Ничто… Я должен тебе сказать откровенно, что у тебя нет ни близкого, ни далёкого будущего. Конец.

— Глупая шутка! — Маркова отдёргивает свою руку. — Не умеешь ты притворяться остроумным, ясновидец, провалишься!

Она переводит взгляд на лицо Аввакума.

— Слышите, какие глупости он изрекает?

— О! — подхватывает Аввакум. — Не пугайтесь, он просто шутит.

— Мне — пугаться?

— Покажите, пожалуйста, вашу левую руку!

Покуда она колеблется, продолжать ли ясновидческий сеанс — фарс начинает ей надоедать, — Аввакум, наклонившись, берет её левую руку и поворачивает ладонью кверху.

— По-моему, — начинает Аввакум, делая вид, что читает будущее по мягкой бледно-розовой коже, — по-моему, ваша левая рука, которая ближе к сердцу, гораздо оптимистичнее правой, гораздо! В ближайшее время вы узнаете приятную новость, которая сделает вас бесконечно счастливой.

Губы её улыбаются, хотя все ещё немного смущённо, благодарят. Женщине, лето которой в полном расцвете, но которая уже приближается к осени, далеко не весело, когда она так улыбается. И Аввакум целует ей руку, ту самую левую руку, которая как-то вдруг пробудила в его сердце острую и противную тревогу, целует, потому что ему грустно, — как-никак и он сам простился со своим летом и свыкается с осенью. В эту минуту дверь открывается, входит Вера, а за нею, как-то неуверенно и виновато улыбаясь, доктор математических наук Савва Крыстанов. В руках у Веры поднос с узорными фарфоровыми чашками, сахарницей с амуром на крышке и кофейником, который вместе с облаком пара распространяет приятный аромат. Аввакум спешит ей навстречу и помогает поставить поднос на стол и разлить в чашки кофе. Леонид Бошнаков и Маркова молча кивают новоприбывшему, не выказывая особенного дружелюбия, а Вера, занятая разливанием кофе, говорит ему, не оборачиваясь: «Да сядьте вы, сядьте!»

— Не беспокойтесь! Не беспокойтесь! — шепчет Крыстанов, робко поглядывая на Маркову, и плетётся в самый дальний угол гостиной.

— Ну-ка подождите! — Леонид Бошнаков догоняет его и кладёт руку ему на плечо. — Что ж это вы, как барсук, прячетесь от света, любезный?

В гостиной становится очень тихо; ложечка, которую Вера уронила на блюдце, производит ужасный шум. словно вылетевшее на тротуар окно.

— Что вам от меня нужно? — спрашивает Савва Крыстанов. Его лицо, несмотря на солидное золотое пенсне, выглядит смущённым и довольно жалким.

— Чтоб вы провалились в ад ко всем чертям! — говорит Леонид Бошнаков, не убирая руку с его плеча.

— Я ничем не заслужил такого проклятия… — Савва Крыстанов пытается улыбнуться. — Оставьте меня, пожалуйста!

«На нем старая обувь, — думает Аввакум. — Вот и каблуки чуть стоптаны с наружной стороны».

— Прежде всего, — замечает Леонид Бошнаков, — вам следовало бы представиться его милости. — Он указывает на Аввакума — Так поступают все воспитанные люди с чистой совестью, когда встречаются в чужом доме с незнакомым человеком.

— Ах, — Савва Крыстанов смущённо кивает. — В самом деле!.. — Он приближается к Аввакуму. — Извините! Я просто вас не заметил. Не обижайтесь на меня!

Аввакум сердечно пожимает ему руку и уверяет, что совсем не обижается и что, напротив, ему очень приятно познакомиться с таким видным математиком, и что не будь несчастья, постигшего этот дом, он бы радовался от всей души, от всего сердца.

— Да, — вздыхает Крыстанов, — в лице Теодосия Дянкова наша наука потеряла крупного учёного!

— Вам очень жалко его? — нарочито безразличным голосом спрашивает Маркова.

— Жалко ли мне? — Он передёргивает плечами и умолкает.

— Вам известно заключение медицинской экспертизы? — не отстаёт от него Маркова.

— Нет, — роняет Савва Крыстанов, глядя перед собой отсутствующим взглядом. — Но я предполагаю, каково оно.

— Ещё бы вам не предполагать! — Маркова презрительно поджимает губы.

— Почему? — спохватывается математик. — Впрочем, я не вполне понимаю вашу мысль.

— Она хочет сказать, чтобы вы не прикидывались дурачком! — объясняет Бошнаков, угрожающе покачивая головой.

— Видите? — Савва Крыстанов словно ищет у Аввакума помощи. — Они шутят надо мной. Им доставляет удовольствие шутить сегодня вечером!

Вера подносит кофе. Савва Крыстанов садится рядом с Аввакумом Опять становится тихо. Чересчур тихо.

— Доктор, — Маркова пристально смотрит на него. — Вы прольёте на ковёр, осторожнее! Ваша рука дрожит, будто у вас лихорадка!

— Боже мой! — Савва Крыстанов оставляет свою чашку, хотя кофе его недопит — Вы совершенно правы, — говорит он после короткого молчания, — как видно, я простудился на кладбище.

— Вам не следовало появляться на кладбище, — обращается к нему Маркова. Она говорит медленно, раздельно, ровным и холодным голосом. Лицо её кажется высеченным из мрамора, такими, вероятно, были лица властолюбивых, надменных, упивающихся своей славой древнеримских куртизанок — Вы должны были сидеть дома, а не являться на кладбище.

— Не могу понять, что вы хотите сказать, честное слово! — Савва Крыстанов беспомощным жестом разводит руками, затем кладёт их на колени и опять ищет глазами помощи у Аввакума.

— Видите, как беспокоятся о вашем здоровье, — улыбается в ответ Аввакум.

Его улыбка не ободряет математика, и тот опускает голову. В эту минуту Леонид Бошнаков начинает хохотать, не очень громко, но вызывающе нахально.

— Вы это надо мной? — Савва Крыстанов оборачивается к нему.

— Да, — говорит Бошнаков, нагло глядя на него. — Конечно, над вами. И сейчас я вам скажу, почему. — Он встаёт со своего места, приближается к математику и тычет пальцем в его галстук. — Есть здесь что-нибудь?

— Ничего нет, — говорит Маркова.

— А прежде здесь, на этом месте, была булавка. Глупая римская монета, которую уважаемый математик всегда таскал в галстуке.

— Странно! — Маркова всплескивает руками. — Что с вами случилось, доктор? Где же талисман?

— Вчера инспектора нашли его талисман чуть ли не возле трупа отравленного, — торжественно объясняет Бошнаков.

Снова становится тихо. Сейчас тишина кажется вовсе неуместной.

— Право, не знаю, как она попала туда, сам недоумеваю! — Савва Крыстанов упирается взглядом в носки своих ботинок. — Вчера утром я заметил, что её нет в моем галстуке.

— То, чего вчера утром не было в вашем галстуке, наверняка было замечено другими, — заявляет Маркова.

— Евгения, — отзывается из своего угла Вера, — сегодняшний день и без того мучителен! А товарищ Крыстанов был самым близким другом дяди! И вообще, почему вы занимаетесь разными вопросами, которыми впору заниматься следователю? Не кажется ли вам, что вы пересаливаете?

— Что за наивная головка, — вставляет Бошнаков. — Ты забываешь, что почтённый доктор первый застал твоего дядю мёртвым!

— Бедняжка! — На губах Марковой появляется улыбка сожаления. — Извини! Мы бы могли, разумеется, поговорить и на музыкальные темы.

— Или о погоде, — Бошнаков ехидно улыбается.

Савва Крыстанов поднимается, поправляет своё пенсне, откашливается. Похоже, что он собирается произнести длинную речь.

— Мне пора уходить, — говорит он. И тихо добавляет: — Спокойной ночи!

Никто не провожает его. Даже Вера остаётся на месте. Когда его долговязая, сутуловатая фигура исчезает за дверью, Вера поворачивается к Бошнакову и тихо говорит:

— Ты злой. И Евгении:

— И ты злая.

— А я? — спрашивает Аввакум.

— Вы? — она задумчиво улыбается. — Вы и не злой и не добрый. Но, мне кажется, вы честный и справедливый человек.

— А ты чудесная глупенькая девочка! — Евгения Маркова подходит к Вере, обнимает её за плечи и гладит по волосам. — Чудесная и наивная девочка, которой теперь предстоит выучиться у жизни, что такое добро и что — зло.

Леонид Бошнаков с насмешкой наблюдает эту сцену. Затем, будто вдруг что-то припомнив, по-дирижерски взмахивает рукой, щёлкает пальцами и вылетает, будто за ним кто-то гонится, даже не пожелав никому спокойной ночи.

— Он совсем ушёл? — интересуется Вера. Ей никто не отвечает.

Вера бросает: «Чудесно!» После этого уходит в свою комнату, оставив дверь открытой, и садится за пианино. Через несколько секунд, как бы рождённые в мягком сумраке, в гостиную долетают первые такты мечтательного, навевающего забытьё Шопеновского вальса. Аввакум стоит у камина, облокотясь на мраморную доску. На ней лежит пачка сигарет. «Чудесно». — звучит в его ушах мелодичный голос Веры, переплетаясь с тактами вальса. «Сейчас увидим», — думает Аввакум и неторопливо приближает зажжённую спичку к своей сигарете. Однако он чересчур увлечён вальсом и некоторое время держит спичку, не донеся её до сигареты. Огонёк дрожит лениво, равномерно, не отклоняясь влево, хоть и находится против камина и тяга непременно должна была бы подхватить его. «Так я и предполагал», — думает Аввакум и подносит спичку к сигарете, не дожидаясь, чтобы ему огнём обожгло пальцы.

— Пожалуй, пора и мне пожелать вам спокойной ночи, — говорит он.

— Пожалуй, — соглашается Евгения.

Затем она говорит Вере, что сходит в аптеку купить какое-то лекарство, если та ещё открыта, и просит её не тревожиться и ложиться спать, она не заставит себя ждать.

— Приходите утром на чашку кофе, — кричит Вера вслед Аввакуму.

В дальнейшем события развились так:

На крыльце Евгения сказала Аввакуму, что ни в какую аптеку не собирается и что аптека была лишь предлогом для того, чтобы выйти немного освежиться.

Шёл проливной дождь.

— Знаете, — сказала она, фамильярно взяв его под руку. — мне бы очень хотелось взглянуть, как вы устроились в этой необитаемой комнате. Я долго не задержусь. Позволяете?

А когда они вошли в комнату, она первая обняла его и заставила сесть рядом с ней на койку.

— Вы не должны думать, что я такая скверная, как выгляжу, — прошептала она. — Такая развратная, как, вероятно, вам кажется… Впрочем, можете думать что вам угодно!..

После сегодняшнего дня и вчерашних событий я чувствовала себя, как те люди, о которых говорят «потеряли равновесие». Но дело не в равновесии… В конце концов, можно плутать, но все же куда-то идти, существовать. Существовать в том мире, к которому ты привыкла, с которым связана тысячами видимых и невидимых нитей. Вы можете себе представить хотя бы на миг, что нити исчезли и тебя ничто не связывает с миром, в котором ты живёшь и движешься?.. Одним словом, гы сливаешься с безразличием, превращаешься в некую форму равнодушия.. Все равно что превращаешься в ничто, которое тем не менее живёт, должно есть, пить, спать, давать уроки музыки, играть Мендельсона и Шумана ради заработка. Вы понимаете? Я не хочу быть формой равнодушия и по необходимости играть Мендельсона и Шумана, как это делают, вернее, делали слепые в пассажирских поездах… Я хочу выступать на сцене и ощущать горячее и тревожное дыхание публики. Впрочем, ну её, романтику! Я бы искала в Стравинском ответа на те вопросы, о которых нет ни слова в толковых словарях… Смейтесь надо мной, презирайте меня, но я пришла к вам за милостыней: дайте мне на грош жизни. Большего я не требую — на один только грош! Чтобы я почувствовала всей своей кровью, что ещё не превращена в ничто…

Он ощутил, как она выскальзывает из постели тихо, словно кошка, и постарался ещё более выровнять своё дыхание, чтобы и впрямь походить на спящего.