— Скверно, скверно… Курс шиллинга опять упал на три пункта. А что это за господин с тобой, Джесс?

— Это мой друг, Питер. Клянусь, он ничего не украдет. Ты позволишь ему войти ненадолго?

— Хм-м, Джессика…

— Погляди на него, он же белый!

— Ну ладно, входите!

Слыша за спиной скрип закрывающегося замка на воротах, Краслен продолжал судорожно изобретать предлог, под которым сюда вошел. «Развесить на всех углах прокламации, разоблачающие Памперса? Или пробраться на радиостанцию, чтобы рассказать на всю страну о том, где прячут тело Вождя?.. Ох, нет… Бред какой… Ничего путного в голову не лезет! Джессика поймет, что я навязался к ней в гости, и тут же выгонит в шею. И что же? Права будет!»

Джессика провела Краслена по саду, открыла перед ним дверь черного хода. По неосвещенному коридору они добрались до маленькой комнатушки.

«Выйти на Памперса? — думал Кирпичников. — Сказать ему, что нам все известно?.. Или прикинуться кем-то другим? Членами какой-нибудь влиятельной огранизации?.. Чушь, сплошная чушь идет в голову… Ладно, решено: сейчас предложу Джессике с важным видом какую-нибудь нелепость, притворюсь, что действительно считаю это хорошим планом, а потом позволю ей переубедить себя. Черт побери! В будущем надо будет придумать более удобный способ ходить в гости!»

— Вот здесь я и живу, — сказала Джессика.

Краслен только теперь обратил внимание на обстановку. Убогая кровать почти во всю «комнату», несколько крючков для одежды, Библия и спицы с мотком шерсти на коробке, выполняющей роль тумбочки. Из достижений прогресса — только электрическая лампочка.

— На тумбочку не смотри, — улыбнулась Джессика. — Просто хозяева не позволяют нам читать других книг, кроме Библии, а она должна быть обязательно. В свободное время горничной полагается заниматься рукоделием, вот оно и валяется тут для виду.

— Ни стола нет, ни стульев, ни радио, — сказал Кирпичников, вспомнив родную ячейку в жилкомбинате.

— Ну уж радио-то мне совершенно ни к чему! — ответила негритянка. — Что там услышишь? Круглые сутки одни бездумные фокстротики, да буржуазная пропаганда: «коммунисты такие, коммунисты сякие»… Мы это радио между собой «ящиком оглупления» называем. Реакционная штуковина. А вот, говорят, сейчас такую вещь изобрели — радиовизор называется. Он не только звуки, но и фотоснимки передает. Даже вроде бы кино может показывать. Вот за чем будущее, вот что будет рупором рабочего класса! Нельзя ведь показать то, чего нет. Если радиовидение распространится, то капитализму точно не устоять!.. Ну, а ты-то что? Не стесняйся, садись. И рассказывай поскорее свой план!

Краслен сел на кровать рядом с негритянкой. Их плечи соприкоснулись. «Мы так близко», — подумал Кирпичников и ощутил неожиданный восторг. Впрочем, в такой узкой комнатушке было практически невозможно держать расстояние. От Джессики шло тепло. К курчавым волосам и гладким щечкам захотелось прикоснуться. Но главное — негритянка замечательно пахла. Краслен не знал чем, но чувствовал, что делается глупым и счастливым от этого аромата. «Надо предложить самую нелепую идею из возможных, — решил пролетарий. — Чтобы она поскорей раскритиковала ее и отправила меня вон. Иначе произойдет что-нибудь ненужное…»

Он выдохнул, вдохнул и сообщил:

— А план такой. Поскольку я теперь числюсь сообщником предателя Буерова и врагом рабочего класса, я должен пойти к Памперсу и предложить свои услуги. Сказать, мол, так и так, лишился покровителя, но хочу и дальше служить на благо мирового империализма. — Кирпичников искоса глянул на девушку.

Та не скривилась, не выпучила глаза и крутить пальцем у виска, кажется, тоже пока что не собиралась.

— Я вотрусь к нему в доверие, а там…

— Ну, там посмотрим, — завершила негритянка. — Знаешь что? Мне тоже эта мысль пришла в голову. Я только не знала, как ты это воспримешь. Теперь мы должны придумать, как это осуществить. Как тебе выйти на Памперса.

Краслен открыл рот. Подумал немного и закрыл его снова. Дело принимало неожиданный оборот.

Несколько секунд пролетарии молчали. Из хозяйских комнат навязчиво звучала какая-то веселенькая мелодия. «Танцуй, Джуди, танцуй!» — крикнул кто-то пьяным голосом и фальшиво захохотал, словно пытаясь убедить себя и окружающих, что ни экономического кризиса, ни ужасающей нищеты, ни усиления международной грызни, ни точащего зубы фашизма — не существует.

— Честно говоря, я не знаю, как это провернуть, — призналась наконец Джессика.

— Я тоже не знаю, — ответил Краслен.

Они помолчали еще немного. Хозяйский патефон заиграл танго.

— Люблю танго, — вдруг сказала негритянка. — Это музыка цветных. Музыка, в которой говорится о трудной судьбе и оставленной родине… Танго родилось в бедных кварталах — в точности как я. И еще его можно танцевать на какой угодно маленькой площади. Это тебе не вальс.

— И я люблю, — признался Краслен. — Вот мы, бывало, в заводском клубе…

— Так, может быть, попробуем? — Джессика соскочила с кровати.

Через секунду Краслен уже держал ее в объятиях и вел мимо кровати по крошечному пятачку. Туда-обратно, туда-обратно. Первое же болео[1] смело с тумбочки вязание, потянувшее за собой и пухлый том с опиумом для народа. Библия плюхнулась на пол. Благопристойный клубок шерсти спрятался под кровать. Время текло сладостно-медленно — Кирпичников впитывал, остро проживал каждую секунду — и вместе с тем слишком быстро, как это всегда случается с моментами, которые хочется удержать. Он бесконечно повторял свои любимые фигуры — и маленькая шоколадная ножка то ездила по его пролетарской штанине, то перекрещивалась с Красленовой ногой, чтобы сделать под ней кокетливый взмах. Негритянка понимала Краслена с полуслова, если можно так выразиться о танце, вернее — с полудвижения: такая послушная, как будто между ними уже происходило то Прекрасное, что рабочий класс считает правильным и естественным, а буржуазия лицемерно отрицает.

Когда музыка закончилась, они продолжали стоять, обнявшись. Краслен потерся головой о девушкину голову. Та ответила тем же. Губы прильнули к губам как-то сами собой…

— Ты только скажи, — попросила через несколько минут Джессика, уже лежащая без платья. — Правду говорят, что Съезд профсоюзов Краснострании принял резолюцию о невозможности осуждения сексуально раскрепощенных пролетарок?

— Конечно. И давно! — ответил Кирпичников.

Перед тем как осуществить смычку, он успел подумать, что без одежды негритянка похожа на бесстыдный бронзовый памятник Освобожденной работнице, стоящий на одной из площадей родного города.

А потом они долго-долго лежали на кровати и разговаривали. О диамате, о пролеткульте, о положении женщины в буржуазном обществе, о новых самолетах-амфибиях и обостряющейся международной обстановке. Он стал называть ее Жеся, она его — Ленни.

— А правда, что у вас до сих пор женщине невозможно поступить в институт? — интересовался Кирпичников.

— Еще спрашиваешь! Мистеры профессора считают, что наше место на кухне.

— Ох, и отыграются же на них ваши пролетарки, когда освободятся! А вот еще писали, что, мол, если негр померяет в магазине одежду или обувь, то он обязан ее купить, потому что потом ни один белый к ней не прикоснется… Тоже правда?

— Случается.

— Труд! И что, большинство ангеликанцев всерьез верует в этого так называемого «бога»? И детей крестят, вместо того чтобы звездить их, как у нас, и в церкви венчаются?

— Еще как, Ленни! Ты мне лучше вот про что скажи: правда, что в Краснострании все бесплатно? Так же не может быть!

— Не все. Только еда, униформа, услуги и продукция предприятия, на котором работаешь.

— И что, грамотность стопроцентная? И вшей почти не бывает? И прививки поголовные от оспы? И пьянства нет?

— Все правда.

— Боже мой! Какие вы счастливые!

— Мы не можем быть полностью счастливы, пока фашизм в Брюнеции бесится, а в Ангелике пролетарии страдают, — неожиданно серьезно ответил Кирпичников.

Джессика перевернулась на спину и спросила:

— А как ты думаешь, будет новая война?

Домой, то есть в ту халупку, где жили Джо с матерью, так и не сомкнувший глаз, а потому совершенно дохлый Кирпичников вернулся в полседьмого утра. Старуха еще спала. Голый по пояс молодой негр, уже намазавший лицо мыльной пеной, шоркал туда-сюда опасной бритвой о прицепленный на стену брючный ремень.

— Ну-ну, — ехидно ответил он на Красленово «доброе утро».

Кирпичников думал ответить, что сексуальные отношения суть естественная потребность современного пролетария, но счел за лучшее пока промолчать и только зевнул.

— Ложись отсыпайся, любовник, — сказал ему Джордан. — Быстрые вы, однако! Не ожидал… А я вот, видишь, бреюсь. Я теперь рабочий человек, мне нельзя плохо выглядеть! Буду по голове самого Ромберга разгуливать! Хе-хе…

— А? Какого еще Ромберга! По какой еще голове?

— Да шучу я, шучу. Я же на крыше работать буду — вот и говорю, мол, по головам ходить. Ромберг — это хозяин фабрик обувной ваксы. Его контора в Брук билдинге находится. Не одна, конечно, там много контор всяких. Фирма О’Нила, фирма Мориссона, фирма Памперса, фирма Тайлора и Кебба, потом еще строительная какая-то компания, контора нотариальная… Это я, брат, вчера на вывесках прочитал. Надо же знать, в какую компанию попадешь!

— Памперса, говоришь?.. — задумчиво пробормотал Кирпичников.

15

По взволнованной толпе, гудевшей вокруг одного из подъездов Брук билдинга, Краслен догадался, что здесь располагается еще и банк. Подойдя ближе, он убедился, что так оно и есть. Рядом с вывеской «Симсон-банк — ваша уверенность в завтрашнем дне!» был наклеен листок с напечатанной на пишмашинке скупой фразой: «Наличности нет».

— Говорят, что этой ночью подвезут сто тысяч шиллингов! — шепнула дама в шляпке.

— А мы подождем! Мы безработные, нам спешить некуда! — выкрикнул молодой парень.

— Здесь и будем ночевать! — пробасил господин в котелке и пенсне. — Разрази меня гром, если я не вырву у этих прохиндеев свои кровные денежки! И черт меня дернул купить их поганые акции…

— Обменяйте хотя бы одну! Слышите, хотя бы одну! Господом Богом заклинаю вас, слышите! — Тщедущный негр вытащил какую-то розовую бумажку и нервно размахивал ею над головой. — Одну-единственную акцию! По любому курсу, слышите?! Мне нечем кормить сына!

В дверях нарисовался испуганный клерк в клетчатых нарукавниках, опасливо оглядел толпу и сразу же скрылся. Вместо него появился другой, покрупнее.

— Господа, сохраняйте спокойствие! — крикнул он. — Деньги прибудут в ближайшее время! Впрочем, я бы советовал вам попридержать акции, ведь скоро они обязательно пойдут вверх…

— Слышали! Старая песня! — откликнулись из толпы.

— Пошел к черту со своими обещаниями!

— Давай сюда наши деньги!

— Согласно вчерашнему заявлению мистера Чертинга… — начал было клерк, но ему снова не дали договорить.

— Братцы! Вынесем-ка им дверь! — раздался из толпы бодрый голос.

Клерк не стал искушать судьбу и спрятался.

Краслен, с трудом пробившись сквозь толпу, подобрался к крыльцу. На нем располагались шкап, буфет, поставленная на попа кровать и несколько разношерстных узлов с какими-то вещами. Среди этого барахла, здесь же, на крыльце, улеглись мужчина и женщина с грудным ребенком. Судя по всему, эти новобранцы армии бездомных были выгнаны с квартиры за неуплату только сегодня и еще надеялись восстановить прежнее положение, получив с банка некогда вложенные деньги. Через окно было видно, как клерки пытаются забаррикадировать дверь с той стороны.

Вход в контору Памперса находился рядом. Оказавшись внутри здания, Кирпичников пересек отделанный мрамором холл с диванчиками и снующими туда-сюда секретаршами в узких юбках, подошел к лифтам. Нужно было добраться до восемьдесят четвертого этажа.

— Прошу прощения, мистер, — вымолвил где-то между сороковым и сорок четвертым вертлявый парнишка в малиновом кафтане, сопровождавший Краслена в путешествии наверх, — не слышали ли вы что-нибудь о сегодняшнем курсе шиллинга? Нет? А об индексе рынка? Эх, как бы сбегать да выяснить…

На восемьдеят четвертом этаже лифтер, совсем как лакей из детских книжек о царском режиме, когда-то читанных Кирпичниковым, протянул сложенную горстью ладонь.

— Прости, приятель, — сказал ему пролетарий. — Я пока еще не начал зарабатывать. Кстати, советую тебе оставить эту рабскую привычку…

Стараясь держаться уверенно, Кирпичников ступил на бобриковый пол благородного горохового оттенка. Огляделся по сторонам. По углам коридора стояли в унылых горшках пуританские фикусы, перемежавшиеся плексигласовыми банками с водой для питья, возле которых красовались стопки маленьких пластмассовых стаканчиков. Строгий ряд одинаковых крашеных дверей смахивал на роту жандармов, поставленных сдерживать напор народного гнева. «А вот и командир роты», — подумал Кирпичников и направился к единственной двери, обитой черной кожей. Он оказался прав — скромная позолоченая табличка с жирным отпечатком чьего-то пальца торжественно извещала: «М-р Дж. — Дж. — Дж.-Р. Памперс».

Краслен постучался. Никто ему не ответил. Осторожно потянув за ручку, Кирпичников обнаружил, что дверь отперта. Внутри оказался коридорчик, где толпилось человек пятнадцать негров. Никто из них не посмел подать голоса, когда Краслен взялся за ручку следующей двери, обитую на этот раз красной кожей. Она тоже была отперта. Во втором коридоре обнаружилась точно такая же картина, что и в первом, только присутствовали скамейки и просителей (уже только белых) было несколько больше — около сорока. Возле третьей, лаковой, с золотыми перетяжками, двери сидела за специальном столиком секретарша.

— Вы записаны? — поспешила спросить она. — Мистер Памперс очень занят. Можете подождать, если хотите, но сегодня он, видимо, уже никого не примет!

— Я по важному вопросу, — сказал Кирпичников. — Передайте: это связано с сокровищем, которое он хранит на своей фабрике!

— Мистер Памперс не хранит сокровищ на фабрике. Местоположение активов мистера Памперса является коммерческой тайной фирмы «Памперс и компания», — забубнила, как пластинка, секретарша. — Если вы желаете сделать мистеру Памперсу бизнес-предложение, касающееся финансов, то вам следует записаться…

— Передайте ему то, что я сказал!

— А вы записаны на сегодня?

— У меня есть очень интересное предложение для мистера Памперса.

— На какое число вы записаны? — бессмысленно повторила девушка.

— Мистер Памперс примет меня без записи, — стараясь сохранять спокойствие, выдавил Кирпичников. — Я имею к нему очень интересное и срочное дело, слышите?! Я хочу помочь христианскому миру в борьбе против коммунистической заразы!

— Коммунистическая зараза — это ужасно, — согласилась секретарша. — Мистер Памперс самоотверженно сражается с этой человеконенавистнической системой. Но, к сожалению, он сможет принять вас только в августе, в том случае, если вы…

— Имя Крылолета Буерова о чем-нибудь говорит вам?!

— Он записан? На какое число? Вряд ли мистер Памперс сможет его принять…

Пролетарское терпение лопнуло. Несмотря на визгливые протесты, Кирпичников отодвинул девушку-пластинку в сторону и открыл следующую дверь. За ней он надеялся обнаружить кабинет с самим Памперсом внутри оного, но нашел лишь очередной коридорчик. Здесь на выставленных в ряд диванчиках сидели пузатые люди во фраках, пенсне и цилиндрах. Похоже, им было невесело.

— Вернитесь немедленно! — голосила позади Краслена секретарша. — Вы не смеете идти в эту дверь, если не записаны на сегодня! Вы нарушаете установленное законодательство!

От украшенной некрупными алмазиками двери из какого-то, похоже, экзотического дерева отделились два мускулистых типа. Они пересекли диванный коридор с любопытно глазеющими капиталистами и вмиг оказались возле Кирпичникова.

— Чего тебе здесь понадобилось, бездельник?! — проговорил сквозь зубы первый.

— У мистера Памперса нет работы! Заруби себе на носу, слышишь?! Ни для тебя, ни для твоих лентяев-дружков, — сообщил второй охранник.

— Я помощник Буерова! У меня есть план, как уничтожить Красностранию! — успел крикнуть Кирпичников перед тем, как быть выкинутым в холл. Через пару секунд пролетарий уже валялся на благородном бобриковом полу возле двери, обтянутой черной кожей. Над ним возвышались охранники. Первый из них, помахав кольтом, сказал:

— А ну быстро уматывай! Психов еще у нас тут не хватало… Считаю до трех — и стреляю!

Краслен встал на ноги.

— Та-а-ак… Раз! — сказал первый.

Краслен пошел к лифту. Чуть-чуть не дошел, обернулся. Второй охранник, достав тряпочку, старательно протирал позолоченую табличку с именем своего хозяина. Первый по-прежнему целился из пистолета.

— Два! — угрожающе сказал он.

— Ухожу, ухожу, — миролюбиво ответил Кирпичников.

Пустить Краслена в лифт обделенный чаевыми паренек отказался. Как выяснилось, этот мстительный субъект успел сговориться со всеми своми товарищами, так что пролетарию пришлось тащиться вниз пешком. Лифтер, обгоняя Краслена, спускался на своем средстве производства, останавливался на каждом десятом этаже, выходил на площадку и ждал Кирпичникова, чтобы злорадно наблюдать, как тот мучается. На сороковом Краслен не выдержал и врезал этому несознательному сопляку по физиономии.