— Шшшшшфффпроходите. Кхххх. Тк.

— Пойдём, Хип. Нас ждёт благодарность человечества, горячий чай и кулинарные изыски Барина.

— В одном месте я видела эту благодарность… — буркнула Хип. — Но от прочего не откажусь.

Мы уже подходили к бронированным воротам с маленькой овальной дверцей в железобетонной стене, когда над головой коротко гавкнул гранатомёт, а за спиной раскатисто долбануло. Собачки, ясен перец, дожрав своих павших соратников, решили последовать за нами, чтобы продолжить банкет. Продолжили. Ох и вонять же там будет через недельку: шариковая граната шансов выжить обычно не оставляет, а падальщики очень неохотно посещают приграничье Зоны. Овальная дверь приветливо распахнулась, пропуская в «вошебойку», где нас основательно продули мощным воздушным потоком, попрыскали обеззараживающими растворами и облучили ультрафиолетом. Приятного было мало, но я любил эту процедуру: она означала, что ходка удачная хотя бы потому, что вернулся живой, с полным комплектом рук, ног, глаз и прочих органов, психически почти нормальный да ещё и с каким-нибудь хабаром в рюкзаке. Обожаю это ощущение.

— Сталкер Лунь? — Молодой солдатик встретил на выходе из «вошебойки».

— Да, это он, — кивнул я.

Солдат вытянулся и вроде даже хотел козырнуть, но вовремя вспомнил, что сталкерам отдавать честь не положено по уставу. В глазах светилось любопытство и почти суеверный страх — как же, и на вышке-то жуть берёт от одного вида Зоны, а этот по ней сам ходит сутками. Сталкер…

— Светлана Григорьевна просила сразу, как придёте, зайти в Бар. Она вас там ждёт.

— Спасибо, боец. Уже знаю.

Солдат помялся.

— А… вы что, и правда оттуда? — почему-то шёпотом спросил он, забавно хлопнув глазами.

— Все люди оттуда, — заметил я философски.

— И… как там?

— Не знаю. Внутриутробное развитие в памяти как-то не откладывается.

— Гы-ы. — До служивого дошло. — Я про Зону.

— Какую Зону? Туда ходить, как ты знаешь, строго запрещено. Не состоял, не был, не привлекался.

— Да ладно… сейчас только оттуда пришёл. Что я, не видел?

— Почудилось, солдат. Ну а если честно, то и в Зоне жить можно. Хотя я бы тебе лично не советовал. И никому другому.

— Понятно.

Ишь, лыбится, понятно ему…

— Чуть не навернулись от Выброса. Отстреливались от мутантов. Были в мёртвой деревне. Аномалии, монстры, смерть. В общем, обычный, хороший день. — Хип зевнула.

Ишь ты. Ни дать ни взять крутой сталкер.

— Напарник. — Я решил не уязвлять самолюбие девушки, называя её стажёром. — Ни к чему рассказывать подробности. До свидания, солдат.

— Рядовой Кондратьев. — Солдат всё же козырнул и расплылся в широкой улыбке. Теперь и мёртвая деревня, и аномалии обязательно вспомнятся на гражданке, как и личное знакомство со сталкерами, которых рядовой Кондратьев выручил однажды из лап кровожадных тварей где-нибудь под Припятью.

Выйдя из пропускника, я направился сразу к Бару. Гюльчатай я заметил издалека — она стояла под вывеской, которую Барин недавно украсил «дюралайтом», и по её лицу бегали синие и красные сполохи. Увидев меня, она потушила сигарету и зашла в дверь Бара.

— Подожди пока здесь, — попросил я Хип и завернул в подсобку Барина.

Светлана Григорьевна сидела за столом, на котором лежал большой, пухлый конверт.

— Здравствуй, Лунь. Ты не представляешь, как я тебе благодарна. — Улыбка, от которой вполне могли растаять все ледники Антарктиды. — Ты очень вовремя попал к пруду, молодец. Здесь вознаграждение.

— Благодарю за щедрость. — Я тоже расплылся в улыбке и сгрёб конверт. Да, «котлетка» в нём лежала приличная.

— Данные, что мы получили, сногсшибательные! Правда, семь «дартсов» загнулись, но остальные… остальные блестяще подтвердили мою теорию обратной индукции темпоральных полей! Весь Выброс по полочкам, от начала и до завершения! Профессор. Лунь, я скоро профессор!

— Сердечные поздравления. — Я пожал протянутую руку. — А теперь послушай меня, дрянь. Если ты ещё раз блокируешь мой канал или чей-нибудь ещё, весь ваш НИИ будет знать, что из-за одной нечистоплотной гадины работа Института остановилась. И отдельное спасибо тебе скажут солдаты и лаборанты, которых погонят в Зону за материалом.

Улыбка на лице Гюльчатай стала фарфоровой. Я заметил, как побледнела её смуглая кожа.

— Да, чуть не забыл. — Я положил на стол редкий «самоцвет-искровик». — Подарок тебе нёс из Зоны. Надеюсь, понравится. На память, так сказать, от Луня. Бывай, профессор Михайлова.

Гюльчатай молчала, стараясь не встречаться со мной взглядом. Значит, в курсе кошка, чьё мясо съела. Ну что ж, молчи. Не оборачиваясь, я вышел и плотно прикрыл за собой дверь подсобки Барина. С глаз долой — из сердца вон. Да и на что ты надеялся, сталкер, мясо радиоактивное? Давно нужно было купить у Барина машинку губозакатывательную и применять почаще, тогда бы не было сейчас так паскудно на сердце. Хорошо хоть, что быстро отпускает, и уже стираются из души файлы с пометкой «Гюльчатай».

— Это кто ещё? — холодно спросила Хип, пытливо заглядывая мне в глаза.

— Местный мутант.

— Шутишь?

— Вовсе нет. Почему тебя это волнует, стажёр?

— Волнует, и всё тут. — Хип немного повысила голос, в котором появились незнакомые раньше нотки. — Что, так трудно сказать?

— Человек, которому я раньше доверял и который мне раньше очень нравился. Профессор Светлана Григорьевна Михайлова. Ответ устраивает?

— Почти, — буркнула Хип. — А что значит — нравился? В смысле, встречались?

Нет, ну положительно невозможно разговаривать.

— Нет, не встречались. Стажёр, я что-то не пойму вашей заинтересованности в допросе несчастного, уставшего сталкера. Но подозреваю ревность.

Хип презрительно фыркнула.

— Размечтался…

— Выговор с занесением за хамство начальнику. Наряд вне очереди: будешь сегодня картошку чистить.

— Есть картошку чистить, — вздохнула Хип.

— Сначала чистить, потом есть. Слушай дальше. Сейчас мы пойдём в Бар. Это вроде посвящения в сталкеры. Предупреждаю, народ там грубый, прямой, но, как правило, честный. Видом прекрасного пола в комбезе и с хабаром в рюкзаке не избалованный, так что реакция будет та ещё. Ржать начнут обязательно, советую не злиться, держаться с достоинством. Кто полезет руками, сразу бей в лыч, я помогу. Инструктаж закончен.

Как я и ожидал, реакция посетителей Бара была бурной. Не сразу, правда: несколько секунд висела такая тишина, что было слышно, как тренькает на потолке мигающая лампа дневного света.

— Глянь, мужики, какой артефакт Лунь в Зоне надыбал, — тихо сказал кто-то.

— Ни хрена, — не согласился ещё один посетитель. — Он к Монолиту смотался и желание загадал. Истинное.

Густой гогот десятка сталкеров заглушил бы даже рев раненого псевдогиганта.

— Это мой стажёр, — громко сказал я, когда народ отсмеялся. — Звать Хип.

Я осмотрел всю компанию. Бар сегодня не мог похвастать большим количеством посетителей. Сталкеры либо отсиживались в схронах, либо, предупреждённые о Выбросе, отсыпались впрок или готовили снаряжение. Но те, что были… вон, у самой стойки, потягивает прозрачное Фреон, молчаливый, хмурый завсегдатай Зоны. О ходках своих он никогда не рассказывал, но доподлинно было известно, что он первый и пока единственный сталкер, которому удалось уйти от кикимор в коллекторах Агропрома. Рядом развалился на пластиковом стуле Викинг, медлительный, что плохо, и совершенно бесстрашный, что ещё хуже, но везучий прибалт, притащивший в прошлом году «ледяное пламя» из самого жерла «тихой смерти», куда, по здравому рассуждению, никто другой бы не сунулся. В уголке четвёрка строгих, по-военному подтянутых долговцев, отдыхающих после рейда, лечатся из гранёных стаканов и негромко беседуют «за жизнь». Посматривают на Хип, улыбаются. Знали бы вы, ребята, кем она была денёк назад, наверное, так не улыбались бы. Один «долг» махнул мне рукой, узнал: Веня Карбид, из отряда, с которым я прокладывал тропу после прошлого Выброса.

— Посмотри, стажёр. Вон там лысенький такой, метр с кепкой. — Я указал на оживлённо доказывающего что-то Викингу сталкера в мешковатом комбинезоне. — Это Кося, самый крутой боец Зоны. Героическая личность: дальше Свалки никогда не ходил, ползает по кучам, собирает всякую копеечную хрень. Зато снорков пачками из ПМа своего валит, не считая зомби, мне вот говорил, что контролёра грохнул не далее как месяц назад. И всем про это трындит, были бы свободные уши. Намёк понятен?

— Понятен, — вздохнула Хип, припомнив солдатика у проходной.

— Ещё один герой, — продолжил я, указав взглядом на следующего. — В камуфляже бугай. Мордатый такой, с глубокой мудростью во взоре. Запеленговала? Это Саранча, знаменитый тем, что может сожрать трёхдневный запас для двух сталкеров за один присест. Других подвигов за ним не наблюдалось пока, а вот бросить напарника или обворовать чужой схрон у него не заржавеет. Проходили на собственной шкуре. Вот эти двое — гниль. Остальным, как ты выражаешься, «респект». Настоящие, бывалые дяди. В знакомые сама не набивайся, но если заговорят, общайся душевно, открыто, с достоинством. Много не болтай, если что сказать не хочешь, то не ври, а просто промолчи. Поймут.

— Лунь, зараза, а какого хрена ты моего парня в ученики не взял? — с обидой протянул Бивень, одноглазый и безногий сталкер, чьи ходки в Зону давно закончились, и он занимался разным старьём, мастеря из негодного, бросового оборудования вполне приличные комбезы и детекторы.

— Да потому, что бестолочь он и говнюк к тому же, — честно признался я. — Не знаю, Бивень, чего ты в нём нашёл. Мне одной ходки с ним хватило надолго. Гони ты его, дружище.

— А эта — не бестолочь? — Бивень покосился на Хип, и девушка подобралась, блеснула глазами.

— Дай Бог каждому так начинать. — Я ободряюще хлопнул стажёра по плечу.

— Привет, Лунь, — прислонил два пальца к виску Фреон.

— Здорово, бродяга… — Морлок покривил в улыбке глубокий шрам на пол-лица. Привет, привет, дружище… помню, как ты меня после «морилки» откачал, такое не забывается. Должок за мной.

— Шалом, сталкер. Ну, как там Зона? — Сионист приподнялся со стула и коротко кивнул.

— Шевелится, крестник, — ответил я с таким же полупоклоном.

Пожав руки ближайшим и помахав остальным, я пристроился у стойки. Барин без лишних вопросов поставил стакан и налил из запотевшей бутылки сто пятьдесят ледяной. Радиацию выводить. Эх, хорошо пошла.

— Фугас гробанулся, — сообщил он.

— Выброс? — Я сглотнул ком в горле. Предупреждал ведь дурака, чтоб не трепался, не дразнил Зону. Эх…

— Нет. Вообще не в Зоне. В ванной поскользнулся и головой об кафель. Врачи говорят, сразу.

Горечь, тяжёлая горечь в душе. Фугас, бродяга, как же ты так? Любила, может, тебя Зона, да приревновала Большая земля. Барин плеснул ещё.

— Что, знакомы были?

— Немного. Встречались пару раз. Вчера ещё его видел, пьяный из Зоны возвращался.

— Вот такая она, жизнь, — вздохнул Барин, скорбно опустив кончики пышных, пшеничного цвета усов. — Ну, если есть чего, то давай ко мне…

Хороший мужик Барин. Довелось ему и в горячих точках побывать, и посидеть тоже, кидала жизнь как хотела. Сталкерил поначалу, но что-то не срослось, бывает такое — не дано человеку, и всё тут. Но из Зоны не ушёл, стал барыгой. Хотя словечко это поганенькое к Барину ну никак не подходило: барыга мелочен, жаден, часто подл как матёрый «осьминог» и жесток, что твой кровосос. Вот и прозвали сталкеры Барином, до этого в Казаках ходил. И подходили ему имена эти здорово: массивный, неторопливый, рассудительный, говорит веско, предупреждает один раз, а если не внял, то может и кулачищем вдарить. Усы, как у гоголевского Бульбы, шикарные, светлые, с желтизной от любимой «беломорины», насмешливый взгляд и нос картофелиной. Барина уважали все. И было за что: за хабар рассчитывался железно, без гнилых «штрафов» и «отходных», если давал в долг, то проценты были не кабальные. Артефакты, снаряжение на продажу и прочее Барин, как ни странно, считал за хобби, интересное занятие, не мешающее делу. Настоящим же призванием Барина было его любимое заведение — Бар. Именно так, с большой буквы. Начиналось всё с подвала полуразрушенной фабрики недалеко от Свалки, потом, уже при мне, в обширном, облагороженном бомбоубежище какого-то бывшего ПТУ. Теперь уже недалеко от Периметра, в научном городке Чернобыль-7. Барин три года назад открыл солидное заведение с оборудованным залом, сверкающей барной стойкой, кухней и целой анфиладой различных «подсобок», в которых принимал хабар, продавал оборудование, оружие, держал запасы. На втором этаже в трёх комнатках обитали повар и два помощника.

— Есть немного, — кивнул я. — Слушай, это ты навесил иллюминацию на входе?

— Ну. А что, не надо было? — обеспокоился Барин.

— Да не, класс, солидно получилось, красиво. Настоящий бар, как в Европе.

— А то ж… — Барину понравилось сравнение. — Где стажёра подобрал, Лунь?

Спросил, как будто и не замечал шагающую рядом Хип. Молодец, промолчала.

— У Коржино. Из «Свободы» ушла в одиночки.

— Будет толк?

— Думаю, да.

Барин остановился, посмотрел на Хип так, словно только что увидел.

— Ну, значит, прибыло в полку. Повезло тебе, девка. К Луню конкурс похлеще, чем в театральный, сам ему троих серьёзных ребятишек подсовывал, не взял, чертяка. Ежели походишь с ним годик, то уже сама сможешь учеников брать.

— Я покраснел до корней волос, — сбивающимся голосом промямлил я, опустив глаза и ковыряя пол мыском ботинка. — Не конфузьте, ваше превосходительство, перед дамой…

— Одна беда. Балабол, каких поискать, — продолжил Барин. — С другой стороны, оно тебе веселей будет.

Погромыхав связкой ключей, бармен открыл обшитую железом дверь и нашарил выключатель, осветив комнату размером с половину спортзала, после чего на пару минут забежал в каморку. Появился он уже облачённым в тяжёлый резиновый передник наподобие тех, что используются на скотобойнях, и толстые перчатки до локтя.

— Ну-с, приступим, — проворчал он, подходя к столу.

За «самоцветы» Барин отвалил на две сотни больше, чем я рассчитывал, пояснив возросшим спросом на красивые камешки Зоны.

— Вот что, Лунь, тащи все, какие найдёшь, любого качества. Отрывают с руками даже «чернушки». Мода на них пошла на Большой земле. Ага, «жуткий янтарь»… так, двести пятьдесят.

Барин, даже не глядя в «прайс», держал в памяти цены на сотни разновидностей хабара, намётанным взглядом определяя размер и качество. Артефакты быстро перекочёвывали из контейнеров в тяжёлые многослойные ящики с надписью «Объект неисследованной природы. Чрезвычайно опасно! Открывать только в боксах УЗК!». Солидные такие ящики, даже размятый «жорень» не проедает, хотя ему что бетон, что сталь как решето. Любой артефакт в НИИ поступает именно в таких коробках, даже безобидные «стальные волосы» или «стеклянные шары» — учёные никогда не брали в руки даже давно известные артефакты без того, чтоб не потыкать в них десятком приборов. Осторожность, правда, спасала не всегда: гробились «ботаники» время от времени, пытаясь расплавить или облучить какую-нибудь штуковину из Зоны, но без всей этой техники безопасности жертв было бы на порядок больше.

— Тут ещё дичь у меня имеется. — Я положил на специальный лоток пакет с останками пси-собаки. Два длинных зуба проткнули полиэтилен и торчали наружу, на дне пакета собралась тёмно-красная кровь, голова скалилась сквозь мутную плёнку конденсата.

— Ох ты ж, ёш твою… материк. — Бармен поцокал языком. — Давно?

— Двух часов нет.

— Шиш я такую симпатягу «ботаникам» отдам. — Барин извлёк голову из пакета, повертел на лотке. — Ай, красавэц… и хвост в комплекте. Шкуру бы… эх, за шкуру бы я тебе ещё штуку отвалил и не моргнул даже.

— Увы. — Я картинно вздохнул. — Шкуру пришлось испортить, дабы «красавэц» не испортил оную мне. После «вязанки» трофей теряет большую часть привлекательности.

— На ореховой дощечке… вокруг «папоротников» веточки четыре под лак… на семьсот согласен? И сто за хвост.

Судя по разгоревшимся глазам Барина, я вполне мог бы стрясти с него и тысячу. Нет, не стану пользоваться моментом. С другого бы стряс, но только не с Барина.

— Вы сделали предложение, от которого я не смогу отказаться.

— Чудесно. — Бармен посчитал в уме сумму за всё. — Итого штука девятьсот сорок. Налом?