– Вот тебе и пропуск, – дал он бумагу Варваре. – До деревни от станции далеко?

– Да почти рядом… Не подвезет кто – ножками дотопаю. Если вдруг ребеночка рожу, назову его Ваней. Спасибо вам, товарищ капитан, за все.

Попрощались. Она легко спрыгнула на землю, Андриа­нов подал ей мешки. Поезд тронулся. В купе хозяйничали два угрюмых майора, почесывались, позевывали, у них была водка и хлеб, Чтоб не прихватить вшей, Андрианов ушел в другое купе, потом заглянул в соседний вагон, хотелось в последний раз глянуть на Люську: в ее красоте было что-то заманивающее и пугающее, на нее всегда тянуло смотреть, чтоб отворачиваться.

Всю ночь простоял он у окна, смотря в бесконечную ночь и думая о майоре Висхоне, хвором человечке. Битый и перебитый, иссеченный войнами, он не умел жить без наката бревен над головой, без свиста металла, он порой уходил из жизни на полчаса, на минуты, забывал обо всем. Когда приходивший арестовать его Сундин ушел, зажимая в кулаке лимонку, майор дожевал мясо и спросил у Калин­ниченко: «А что случилось?» И тот вздохнул: «Плохой человек приходил, Вася…» Только что видел и слышал, а забыл. Как и о столовой. И уж не знал, что потянул за собой вереницу людей, оказавшихся фальшивомонетчиками, во­рами, проститутками, бунтовщиками, предателями, убий­цами, но раз они есть, то не такими ли были они до Висхоня, и не значит ли это, что весь жизненный смак – от Висхоня, разрушителя искусственных миров?

В Саратове дождило, в киоске у парка продавали пиво, Андрианов выстоял очередь; а потом обнаружил, что денег у него нет. А были, рублей пятьсот. Он отодвинулся от оконца с кружками, отрицательно помотал головой, когда кто-то вызвался заплатить за него, и горестно вздохнул: Люська, ах Люська!

Как восемь лет назад выпущенный из Крестов, он был налегке, даже кусочка мыла не завалялось в кармане. Но ноги шли бодро, руки в такт шагам отмахивались резво, во всем теле – то набухание чувств, которое сулит радость на весь день. Комиссия, он вспомнил, собиралась раз в неделю, иногда и чаще, в зависимости от того, как на фронте шли дела. Сейчас разгар контрнаступления, потери громадные, офицеры нужны позарез, уже через несколько суток он получит направление в свою часть и еще до фронта повидает здесь, в Саратове, Калинниченко и Висхоня.

В приемном отделении кричал раненый, требуя врача и отпихивая унимавших его санитаров. Дебелая баба в синем халате вдруг заорала на него, и раненый позволил завалить себя на носилки. Унесли его. Дежурного врача отвлекали телефоны, очередь к нему не укорачивалась. Наконец Анд­рианов показал ему свои документы. Изучив их, врач озабоченно сказал, не поднимая глаз, что комиссия перегру­жена, палаты тоже, в коридорах спотыкаются о больных, но так или иначе дообследоваться надо, анализы опять же, а пока – предварительный осмотр, во-он в той комнате, пройдите туда…

Иван Федорович вошел в комнату, где никого не было. Потом заглянул дежурный врач: «Раздевайтесь, раздевай­тесь же…» Он снял гимнастерку, приподнял было нательную. рубаху – и на него набросились молодцы-санитары, заломи­ли назад руки и подсечкой бросили на пол. «Попался, гад!»

Привезли его в Посконцы, на курсы, посадили на гауп­твахту, допросы шли круглосуточно. Впервые Андрианов услышал змеиношипящее слово СМЕРШ – уже три месяца так называлась военная контрразведка, и всеми следовате­лями в Посконцах командовал московский полковник из ГУКРа, главного управления контрразведки. Человек двад­цать было в той особой группе, что навалилась на Андриа­нова. Расследовался военно-фашистский заговор на курсах младших лейтенантов и деятельность преступного формиро­вания на базе окопавшихся агентов абвера – лже-майора Висхоня и лже-старшего лейтенанта Калинниченко. Попут­но разрабатывались и другие версии, не вмещавшиеся в границах здравого смысла. «Немецкий десант»можно, ко­нечно, объяснить недоразумением и плодом разгулявшихся слухов, но уж «покушение на товарища Сталина» попахи­вало идиотизмом. Семь дознавателей из разных дивизий привез в Посконцы заместитель военного прокурора бывше­го округа, они и помахали перед носом Андрианова ворохом телефонограмм. Доносы и жалобы, отправленные в штаб округа, дальше узла связи не пошли, их посчитали наме­ренной дезинформацией, и только известия о якобы вы­саженном десанте образумили смерш Степного фронта, погнали его в Посконцы.

Вновь Иван Федорович оказался втянутым в кипение и бурление мира, сочиненного папками следственного дела. Бесполезно, понимал он, говорить правду, потому что сле­дователи знали, как должен отвечать подследственный. Ни свидетелей, ни подозреваемых поблизости нет, предположил Андрианов, и не будет. Первая и Вторая роты пропали бесследно, так и не добравшись до передовых позиций. Третья таинственно сгинула, проследили ее путь от станции до станции, нашли подполковника из 293-й дивизии, а дальше – глухой мрак неведения. Оповестили все фронты западного направления, ходили по палатам всех госпиталей, но ни Висхоня, ни Калинниченко найти не удавалось. Андрианову показывали альбомы с бандитскими мордами, он отрицательно качал головой: нет, не видел, не встречал, не похож. Калинниченко? Да как-то столкнулись, погово­рили о том о сем. Висхонь? А как же, три раза виделись, в кабинете Фалина – раз, перед зданием штаба, когда полко­вой комиссар приказал Висхоню навести порядок в столо­вой – это два, и у правления колхоза как-то – три.

Врать Андрианову помогали Посконцы, колхозники от­казывались что-либо вспоминать, а то, что говорили, не соответствовало следовательским версиям. Ни о каких трех женщинах и ни о какой парикмахерской они не слышали. А Лукерья, разрушая воздушные замки военюристов, упор­но твердила о родственных связях с майором-диверсантом. Об особисте Андрианова не спрашивали, как и о курсанте Николюкине, скользкую тему самоубийств следователи све­ли к невнятному упоминанию о «развале воинской дис­циплины». «Немецкий десант» тоже похерили, все штабы огрызнулись, когда их стали опрашивать. Управление войск охраны тыла не хотело признаваться, что под носом его блуждал немецкий батальон. Поэтому все накопленные след­ствием эпизоды сузили, обкарнали и превратили в случайный обстрел курсов необученным минометным расчетом.

Но какую-то роль самому миномету они отводили, что-то вокруг него накручивали, под кого-то копали, и однажды Андрианову был предъявлен якобы найденный 82-миллиметровый миномет.

– Узнаешь?… Тот самый, что числился у тебя на складе. Который ты выдал курсантам.

Миномет был новеньким, из партии, которая только что начинала поступать на вооружение. Отлученный от артил­лерийского дела, Андрианов ревниво посматривал на новую, без его участия принимаемую технику, и когда бывал на станции, щупал новинки, расспрашивал. При одном взгляде на этот миномет он понял: нет, такого он раньше не видел. Ствол шершавый, чистовая обработка наружной поверхно­сти отсутствует, миномет, для убыстрения выпуска, изготовлен по упрощенной технологии, что пошло ему на пользу: ранее гладкий ствол соскальзывал с плеча.

– Нет, такого на складе не было. И выдавать его я не мог.

Военюристы поорали на Андрианова, но от дурацкой затеи не отказались, и чем закончилось «минометное дело» тот так и не узнал.

Полковник из ГУКРа, редко бывавший на допросах, вдруг включился в них, заинтересованный показаниями официанток. Спросил, что это за история со стеною в столовой. Вольнонаемные посконские бабы наговорили пол­ковнику о страстях, возникших вокруг снесенной перего­родки, деревенским умом своим связав новые порядки в столовой со слухами о заговоре против товарища Сталина, о немецких шпионах, якобы проникших на курсы. Более точные сведения могла бы дать Тося, но и она исчезла, последний раз видели ее на станции, цеплявшейся к какому-то эшелону, и куда ушел эшелон, к фронту или в глубокий сибирский тыл, никто не знал.

– Перегородка? – не сразу переспросил Андрианов. – Ведите меня в столовую, покажу…

Полковник посмотрел, послушал и потребовал рулетку. Расчертил лист бумаги, долго вглядывался в прямоугольнич­ки, изображавшие столы, скамейки, офицерские столики. Все перемешал в уме, чтоб было из чего составлять миро­порядок, подвластный смершу. На минуту вырвавшись из притяжения светил, определявших вращение следователь­ских миров, он сказал: – Расстрелять тебя надо, капитан…

Опомнился, оседлал орбиту и произнес: – А кто присут­ствовал при вскрытии тайника, находящегося в перегородке?

А ведь казался наименее чумным, проявлял временами здравомыслие.

Роту связи прислали на курсы, чтоб обслуживать ораву. Проводные линии связи что-нибудь свеженькое подавали к утру, питая следователей, крохи доставались и Андрианову. «Мы тебе сюрпризик подготовили», – сказал как-то полковник, зайдя в камеру.

Они добрались до женщин, до мужского счастья Ивана Федоровича.

Варвару нашли убитой в километре от своей деревни, с документами на имя Варвары Ильиничны Антоновой, хотя она в сельсоветских книгах была записана Дрыгиной. До­стоверность красноармейской книжки подвергли сомнению, о том, что еще нашли при убитой, следователи не говорили, и, значит, помрут теперь без еды сестры ее и братья. Надо было сойти с поезда и проводить ее до дома, надо было! На три вещмешка и узел в голод польстится каждый!

Ни Люську, ни Томку пока не обнаружили. Андрианов со страхом догадывался, что дела его плохи, раз следователи оглашают при нем факты розыска. В его молчании они уверены, то есть набрали достаточно обвинений, чтоб в законном судебном заседании приговорить его к расстрелу.

Ему давали газеты, но он их не читал. Он вспоминал жизнь свою и находил ее разумной, потому что не поддался сумасшествию на курсах. А то, что все три роты и сорок офицеров безумны, понял он здесь, в камере, и безумство охватило людей в тот миг, когда майор Висхонь снес пере­городку в столовой. Они должны быть, эти разделяющие людей стены, они позволяют им жить в своих крохотных мирах, люди свободны потому, что у каждого – камера.

Со сладостной тоской вспоминал он трех женщин, кото­рых полюбил, которые и его полюбили, и взаимная любовь сделала четырех человек счастливыми. Если Андрианов, к примеру, брал за руку Томку и вел ее в шалашик, то Варвара и Люська провожали их добрыми словами, радуясь тому, что сейчас их подруге Тамаре и их брату Ванечке будет хорошо.

Иван Федорович пришел к твердому убеждению, что роты перестреляли бы себя и офицеров, не появись в Посконцах эти три добрые женщины. И его тоже уведут они из-под расстрела, хоть и стращают им следователи Андриа­нова на каждом допросе.

Был день, когда сам Иван Федорович захотел смерти. Он узнал в этот день о гибели Висхоня и Калинниченко.

Они были убиты в Горьком, при задержании в переулке у госпиталя. Опергруппа остановила их, Калинниченко безропотно отдал документы и оружие, не протестовал, когда группа скрутила его, но вдруг Висхонь бросился ему на помощь, разбросал оперативников, и тогда в ход пошли автоматы, в группе стажировался малоопытный офицер, он и открыл первым огонь.

Гибель их потрясла Андрианова. Он решил, что даже если его и оставят в живых, то в первом же бою на передовой он пойдет искать свою пулю.

Однажды под вечер привезли Люську. На голове – уродливая шляпка, рукав голубенькой блузки надорван, губа разбита, кончиком языка Люська слизывала кровь с нее. В четырех стенах ли сидела она, шла ли в открытом поле, но при ней всегда становилось темнее: таким сгущен­ным казался туман таинственности, не сдуваемый с Люськи никакими ветрами. Полковник из ГУКРа невольно глянул на ногти свои, пальцем коснулся щеки, проверяя, хорошо ли побрит.

– Гражданка Левчина, знаком ли вам человек, сидящий напротив?

Люська не могла ни врать, ни говорить правду. Она всегда сочиняла.

– Еще как! – подтвердила она, даже не глянув на Андрианова, – Ужас как напугал! В поезде ехала, а он подходит во-от с таким пистолетом! Снимай штаны, гово­рит, Машка – это мне, так какая ж я Машка, я Люда Кушнир, санинструктор 18-го полка. И пистолет на меня наставил. Снимай, говорит, штаны, я – полковник Дубров­ский, я вывел дивизию из окружения под Смоленском, я…

Увели ее, а потом и увезли. Оставалась неарестованной Томка, «младший сержант Гайворонская», но ее-то уж точно не найдут, а со смертью Висхоня и Калинниченко у следо­вателей рухнули все надежды на громкое дело. Уже начала отшлифовываться формулировка: «Следствие прекратить из-за гибели свидетелей неустановленного заговора». Но дознаватели семи дивизий на фронт не рвались, контрраз­ведчики тоже, и нельзя с пустыми руками покидать Посконцы, тогда и уцепилась особая группа за Смоленск. Люська все-таки спасла Ивана Федоровича. Не ляпни она про окружение, дивизию и Смоленск, Андрианову светил бы расстрел или штрафбат с низеньким порогом выживаемости. О Смоленске он сказал Люське, когда любил ее в шалашике, Люська, оказывается, была родом из тех смолен­ских мест, где бывал он в сентябре 41-го года. Тогда на прорыв из окружения пошла сводная воинская единица, жалкие остатки трех дивизии, что-то около батальона. Перед атакой собрались над картой, в, лесу, соображали, куда лучше ударить, чтоб прорваться, и)кому командовать. Генерал и два полковника от обсуждения уклонились, ушли в тень, буквально ушли, потихонечку отдалились от карты и сидели в тени густо растущих елей. Повел батальон Андрианов, двое суток звали его командиром дивизии, за что его потом допрашивали.

Объединенная компания военюристов, смершевцев и политработников (эти обеляли Шеболдаева) обзвонила и обтелеграфировала все отделы и управления кадров, запро­сила Москву и установила – с поразившей Ивана Федоро­вича радостью, – что в ноябре прошлого года старшего лейтенанта Андрианова И.Ф. наградили орденом Ленина за бои под Смоленском. С налетом издевки военюристы позд­равляли Ивана Федоровича и похахатывали: «Надо ж!… Витязь! Герой обороны Смоленска! Орден Ленина!.. До войны как звучало: орденоносец…» Заточенного в камеру комбата и капитана следователи награждали дураш­ливыми прозвищами, перед ним расшаркивались, угодливо спрашивали, не он ли окружал Паулюса под Сталинградом. И дергали Москву грозными вопросами: кто подписывал наградной лист на Андрианова, кто представлял к ордену. Обнаружилось вдруг, что Ивана Федоровича ищет еще один орден. «Эх, почему ты не герой Советского Союза?..» – вырвалось у полковника.

Иван Федорович метался по камере, не зная, что пред­положить.

Как-то ночью проснулся и вспомнил Кресты, соседа по нарам, тихого и скромного артиста Ивановского драмтеатра. Никакими заслугами не был артист отмечен, незаметный служитель искусств, на сцене появлялся в эпизодических ролях, талантик крохотный, но чем-то полезный, иначе Ленинград не переманил бы его к себе. Однажды вернулся он с допроса в сильном смущении, его, оказывается, следо­ватели стали называть заслуженным артистом, выдающимся деятелем советского театра. Ивану Федоровичу разные мыс­ли приходили по этому поводу, он в Крестах подумывал даже о том, что следователь пытается спасти незащищенного никакими титулами человека.

Догадался здесь, в камере. Есть же только два способа утверждаться в собственной значимости: либо врагов своих развенчивать до абсолютной никчемности, либо возвеличи­вать их, укрупнять, возвышать, дотягивать до героев. Ну, что лично для себя извлекли бы следователи Крестов из расстрела актера с амплуа «кушать подано»? Не упоминае­мого в афишах? Мелко, скучно, и принижает того, кто вершит жизнями. Зато как упоительно определять на смерть людей заслуженных и почитаемых! И эти, нынешние сле­дователи, кто они? Обычная энкавэдэшная мелюзга, так ни одного шпиона и не поймавшая, всех дел-то у них – самострельщики и дезертиры. А паек – по пятой авиацион­ной норме, а орденами обвешаны, а власть грандиозная. На памяти Ивана Федоровича был случай. При нем в штабной землянке один начальник орал на особиста: «А ты куда смотрел? Ты что, забыл, кто командует полком?.. Ты ко­мандуешь, ты!»

В эту ночь Иван Федорович, просветленный догадкой, мысленно простился со всеми женщинами Земли. Он был готов к смерти.

А утром все вдруг изменилось. Полковник сам открыл дверь камеры, за спиной его – перекошенные в страхе физиономии особистов, политработников, военюристов.

– Быстрей! В Москву!

Когда Андрианов (сердце пело и плакало) спросил, надо ли ему заезжать в госпиталь, ответили хором – мы, мол, тебя сами сейчас переосвидетельствуем, ты у нас побегаешь по полосе препятствий!

Все злые, возмущенные… Дали ему сопровождающего, и тот повез его в столицу. Там-то Андрианов и узнал, что запросы следователей разворошили старое, вроде уже давно забытое дело, и с самого верха пришло указание, как надо оценивать эпизод с прорывом из окружения, кого наказать, а кого вознести. Одних убирали, других выдвигали, тут-то и вспомнили о человеке, который вывел из вяземского котла остатки трех дивизий.

В госпитале Бурденко Ивана Федоровича признали год­ным к строевой службе, в Кремле вручили два ордена. Жил он в гостинице «Москва», было в ней много офицеров, генералов и красивых женщин. Андрианову все казалось: вот сейчас мелькнет Томка.

Посконцы снились каждую ночь. Просыпаясь, Иван Федорович спрашивал себя: кто виноват? Его окружали в гостинице здоровые и неголодные люди, бунт на курсах уже не представлялся дурной 6олезнью толпы, а приобретал очертания исторического деяния.

В соседнем номере проживала бывшая партизанка. В придачу к медали ей сунули два билета в Большой театр, и она пригласила Ивана Федоровича разделить с нею награду. От этой женщины пахло свежим постельным бельем и духами «Сирень».

Жизнь продолжалась, несмотря на разные курсы, крем­ли, смерши, ордена, театры и окопы.

Решив не искушать судьбу, он попросился в самое безопасное для себя место, на передовую.

1992