— Бесполезно. Он и не подумает меня слушать.

— Все-таки попробуй.

— Бессмысленно.

Богини пристально глядели друг на друга.

— Бездействие недостойно, — настаивала Гера.

Афина ничего не ответила супруге своего отца, которая не была ей матерью, не стала напоминать: «Ты его жена!» Она знала: Гера лишь рассмеется и покажет рубцы на запястьях; они появились тогда, когда она попыталась противостоять мужу: Зевс повесил ее в золотых оковах — по наковальне на каждой ноге — на три дня и три ночи над пропастью преисподней. В другой раз на ее плечах остался шрам от Зевсовой плети. А рубцы на сердце? Афина не посмела напомнить: «Ты его законная жена!» Ей — обманутой чаще и позорнее всех среди прочих жен богов и людей!

Победа — за Троей, это непреложно.

Афина отвернулась от Геры, но та уже решилась:

— Есть такой народ, который чтит нас. Нельзя допустить, чтобы он исчез здесь, в Азии. — Она положила руку на плечо Афины: — Я его жена, кто, как не я, пойдет к нему?

Афина не имела права сказать: «Я помогу тебе».

Удалившись в покои, Гера сбросила платье и омылась молоком бессмертия, амврозией — притиранием богов. Она омылась с головы до пят — не тронув лишь запястья и плечи. Потом вымыла волосы и, расчесав их, забрала наверх, уложила в пучок; оделась в тончайшее одеяние, сотканное для нее Афиной, застегнула на груди золотую пряжку и пошла к Афродите, чтобы на один день попросить у нее, своей соперницы, защитницы Трои, чудесный пояс, обладающий магической силой обольщения.

Из поколения в поколение передается, как развивались события дальше; но ведь совсем не обязательно пересказывать все слово в слово: можно чуть приврать, чуть приукрасить в угоду наивной красавице, умело расставляющей силки для других, отнюдь не предполагающей, что нежданно-негаданно и сама попадется в уже уготованную для нее западню. Итак, супруга и сестра властелина богов и людей смиренно и униженно постучала в дверь покровительницы супружеских измен…

Гера получила пояс до наступления вечера.

Поэты описывают его так: пестро расшитый узорами и заключающий в себе колдовские чары, которых семь: любовное томление, льстивость, кокетство, ласковость, велеречивые мольбы, страсть, неотступность желания. Но нам видится он совсем иначе — то была полоска обыкновенного беленого холста, и так же, как семь небесных цветов сливаются в единый белый, так и все волшебные чары объединены верой в то, что суть, как она есть, побеждает сама по себе.

Примеряя пояс перед зеркалом, Гера ожидала каких-то перемен, думала — станет равной юной сопернице: белейшая кожа, изящные ушки, тонкие брови, нежное тело; а когда превращения не последовало, ресницы ее дрогнули от разочарования — Гера даже заподозрила какой-то подвох, но именно в это мгновение, объятая жаждой исполнения своего замысла, прозревшая, она обрела себя.

Она неотразима — такая, как есть.

Больше ничего и не требовалось, к тому же ей вспомнился этот пояс на Афродите: раньше Афродита никогда его не снимала, он был на ней и в тот памятный час у подножия Иды, когда они втроем предстали перед троянским царевичем: Афина Паллада в золотом снаряжении; сладострастная Афродита с поясом под прозрачным покрывалом и Гера в голубом одеянии, что и сейчас облегает ее грудь. Тогда она втайне мечтала о том розовом, бесподобном розовом, что был цветом Афродитовой груди, но теперь она знала, что стянутая поясом грудь — ее грудь, грудь Геры, необычного алого оттенка, ни с чем не сравнимого благородного цвета, близкого к коричневому. Да, это был красный цвет Геры, и она, а никто другой — законная жена Зевса, который выбрал ее; нет, она выбрала его.

Гера отправилась к Зевсу.

Поэт описывает, что Гере помогал бог Сон, уговорить его действительно оказалось не так-то просто, но мы упомянем такую подробность: ему, пугливому мальчишке, трепещущему перед Зевсом, Гера пообещала отдать в жены тайно любимую им Пасифею, одну из харит, дочерей Зевса (чьей матерью была не Гера), повсюду сопровождавших Геру.

Кроме того, она надела чудесный пояс.

Гера и Сон собрались в путь-дорогу — по островам и бухтам; Сон шагал мягко, стелился как туман; под ногами Геры земля дрожала. Ни одна из богинь не могла сравниться с ней в поступи: вся крепость бронзы, пружинистость крон лесных деревьев, порывистость морских ветров были заключены в походке величайшей из богинь. Когда они достигли леса у вершины Иды, Сон, обернувшись птичкой-козодоем, опустился на дуб, растущий на горе, а тем временем Гектор метнул первый факел в греческие корабли.

Полдень недолог, и тени в полдень коротки.

Зевс, сидя у скалы под вязом, заметил приближающуюся Геру. Она шла как раз с той стороны, куда он смотрел в эту минуту, а внизу уже полыхал первый корабль. Троянцы стояли лицом к лицу с неприятельским флотом.

Но он смотрел лишь на Геру.

Кто это подходит к нему ближе и ближе — такая величавая, освещающая все вокруг? Его жена или богиня, рожденная воспоминаниями? Из какой пены, из какого моря? Внезапно послышалось журчанье вод, стекающих с горы.

— Кто ты, идущая сюда?

Неужто вдруг вернулось прошлое: ночь на острове Крит, их брачная ночь, когда он превратился в кукушку? И это она, единственная, несравненная, опора его власти — Гера? Он неотрывно глядел на нее, она подошла еще ближе. Гера! Пожар на греческом флоте — всего лишь отсвет на ее волосах. Ее походка, ее молчание… Голубое одеянье. Ее глаза. Блеск пряжки. Ее грудь.

— Куда ты? — спросил он, и его слова прозвучали резче, чем ему хотелось. — Наверно, путь недальний, раз ты без коней и колесницы?

И она ответила:

— На край земли — увидеть отца Океана и мать Тефису, туда, к их древнему свадебному ложу (то же самое она говорила Афродите, обманывая ее).

Разве может матрона, лицо которой в морщинах, в складках, воспламенить мужчину?

Ложь — и все же правда. Если Зевс сейчас скажет: «Иди!» — она уйдет. Она промолвила:

— А колесница ждет у подножия горы, у источника.

И опять ложь, тем более явная, что Гера указывала в ту сторону, куда глядел Зевс, но он ничего не видел — только ее.

Пристально всматривался в ее запястья.

Хотел зло одернуть ее — ведь она пришла помогать грекам, но из груди его вырвалось:

— Ты прекрасна!

Гера стояла, покорно ожидая.

— Мне пора, — быстро сказала она, потому что он уже привстал, чтобы схватить ее, — из своих покоев я увидела тебя и явилась, как подобает супруге, сказать о предстоящей дороге, и теперь я могу продолжить путь на край света.

Пожар вспыхнул на втором корабле.

— Останься! — воскликнул Зевс, а Гера уже покидала рощу, и он закричал осипшим голосом, умоляя и угрожая: — Вернись!

Гера уже вступила на опушку.

Ее волосы, ее затылок, шея, изгиб плеч, ее руки — весь облик… Нет, даже тогда, на Крите, когда он добивался ее, а она так долго противилась ему, до тех пор пока не вынудила растрепанным кукушонком спрятаться меж ее грудей и укрыла его ладонями, а он угнездился в теле ее, в ее запахе, нет, даже тогда он не был так ослеплен, как теперь, — ею, которая вот-вот скроется в лесной чаще. Тогда он покорил ее, забравшись в теплое гнездышко на три сотни лет, исчисленных человеческими ночами. Для него же ночь была всего одна. И Гера думала о том часе, когда сильнейший стал столь слабым и беспомощным, что она могла бы задушить его, растрепанного кукушонка, а он-то вообразил, будто одолел ее.

В ту ночь, растянувшуюся на триста лет, он клялся ей в верности. Одна ночь, но какая! Он был тем, кем он был — Зевсом. Десять тысяч раз он потом обманывал ее: с ее сестрой, со Сладострастницей, с ее свитой, с нимфами и музами, с харитами и женами всех и всяческих богов и дочерьми разных богинь, даже с простыми смертными, которых не счесть: женщинами, зверушками, даже с растениями, и с мальчиками, и с чудовищами, и с призраками. Такой уж он был, и он возжаждал Геры, как никого другого.

Она сделала еще два шага.

И тут он выкрикнул ее имя, древнее, полузабытое, еще критское: Диона, океанида, нимфа дубовая: на тех дубах вьют гнезда кукушки и голуби. Так звалась и Сладострастница.

Гера обернулась.

Он, властелин Вселенной, поднялся.

Она двинулась ему навстречу. Казалось, она будет идти так бесконечно. Желание узреть обнаженной ту, которой он так пресытился, что изменял ей даже с простыми смертными, исказило его черты и голос.

— К старикам ты еще успеешь, — сказал он, он торопился, уверяя ее, что еще только полдень и до вечера далеко; и вдруг опять у него вырвалось: — Ты прекрасна!

И он повторил слова, которых не произносил с тех давних пор:

— Гера, ты прекраснейшая из всех.

Он словно обезумел. По свидетельству поэта, Зевс, домогаясь Геры, начал хвастать, утратив всякую гордость, как мальчишка, смешной и неукротимый.

Но он уже не мог причинить ей боли.

Запинаясь, он стал называть имена тех, кого она люто ненавидела — с кем он изменял ей; тех, чьих сыновей она потом безжалостно преследовала. Называл одно имя за другим, каждый раз повторяя:

— Ты прекраснее ее.

Растрепанный кукушонок…

Она слушала.

— Прекраснее, чем Даная, — бормотал он (это та, к которой он явился в образе золотого дождя), — не Персеем ли звался ее приплод? Ты прекраснее ее. Прекраснее Семелы, — шептал он (это та, сквозь которую он прошел молнией, испепелив дотла). Семела оказалась простодушной и, следуя совету Геры, приснившейся ей, потребовала от любовника, чтоб тот явился к ней во всем своем великолепии; тогда Зевс и предстал в сверкании молний; и родился Дионис, бесстыднейший из его побочных отпрысков. — Прекраснее Семелы, — сказал Зевс, — и прекраснее, чем Дия.

А это еще кто такая? Ах да, жена Иксиона, распятого на вечно вращающемся колесе. А теперь она, говорят, превратилась в тень?

— Ты краше, чем она, и прекраснее Алкмены, матери Геракла; ты лучше, чем Европа, мать Миноса, хозяйка Крита (острова, к которому Зевс приплыл в обличий быка; ее имя носит целая часть света). Ты лучше ее. Прекраснее Деметры, твоей сестры. Чудеснее, чем Лето, мать близнецов, та, другая, посягавшая на звание супруги и госпожи, она с плодом во чреве кочевала с острова на остров, умоляя принять ее, но все отвергали ее мольбы, боясь гнева Геры, пока не сжалился над несчастной каменистый пустынный островок Делос, и она наконец разрешилась от бремени — Артемидой и Аполлоном, когда живот уже готов был разорваться на части; теперь она настолько поумнела, что стала тише воды, ниже травы, единственная, кого стоило опасаться.

Прекраснее, чем Лето?

Почему он молчит?

— Гера!

И вот она подходит к вязу… не слишком близко… Зевс не может дотронуться до нее. Чего же ему надо? А он опять подыскивает слова…

— Но мне уже пора идти, и если твое желание столь сильно, так лучше уж в опочивальне, под крышей, за стенами, за дверью с искусно сделанными запорами — ведь неприлично же здесь: на глазах у всех, на открытой горе, под небом, изрешеченным чужими взглядами, я жена твоя, а не какая-нибудь…

Блестела пряжка; Гера чуть отступила: голубое одеяние светилось в зеленом лесном сумраке, Зевс ринулся к ней — это ее запястья, ее плечи, ее загорелое тело, это она, волоокая, ее глаза, большие, карие. Ее запах. Это жена его, а он — Зевс! Он протянул руку над морем, чтобы поймать облако, сотканное из чистейшего золота, и схватил его, и сотворил завесу от чужих глаз. Теперь ее опочивальня здесь, на Иде, где находится ее муж, и даже солнце не посмеет заглянуть под полог.

Золото свода отражалось в глазах богини.

Что за пояс на ней?

— Прекраснее, чем Гера, — бормотал он.

Торжествующий кукушонок в гнезде ее тела, в гнезде из цветов, пустивших первые ростки. Едва узел пояса коснулся Иды — раскинулся ковер из крокусов, гиацинтов, лотосов.

Он взял ее и стал горой, заполонившей долину.

Три сотни лет?

Мгновение.

И вот сейчас, во второй раз овладевая Герой, Зевс судорожно сжал ее запястья, навалившись на нее всей тяжестью, и Гера знала: он опять представляет ее подвешенной, в узах из золота, в которые он ее заковал — на каждой ноге по наковальне, — а он уселся тогда перед ней и смотрел ей прямо в лицо, наблюдая, как оно меняется.

Долина поглотила гору.

Гера догадывалась, о чем он думает — о ее глубочайшем унижении, ставшем вызовом его силе и подарившем ему особое наслаждение… Он доказал свою власть перед сонмом всех богов. Сожалеет ли она, что искушала его? Глаза земных и неземных существ, с которыми он изменял ей, глядели на ее бессильную муку. Три часа кряду он сидел перед ней, упершись локтями в расставленные колени, и всматривался в нее, и усмехался, но так и не засмеялся по-настоящему, и усмешка его была такова, что даже в преисподней умолкли, сострадая, и подземное царство мертвых начало сочувственно вздыхать.

На миг ненависть всколыхнула Геру. Все потоки ринулись с горы. Зевс закричал.

Был ли услышан крик внизу?

Может, брат Посейдон, следя за Идой, заметил золотое облако на склоне горы и воспользовался удобным моментом? А может, Афина оповестила его о намерениях Геры? Может, потушили пожар? Или затрещали в огне новые паруса?

Все было скрыто под золотом непроницаемого полога.

Даже взор Геры не сумел проникнуть сквозь такую завесу.

Сколько же времени прошло?

Все случилось между полуднем и наступлением ночи, говорят поэты, а тот, кто был под Троей и видел, содрогаясь, как с ясного неба низверглось облако, нависло потемневшей бронзой над горой Ида, а потом с откоса устремилось вниз и внезапно рассеялось, тот знал наверняка: прошло дважды по три часа, а в середине — поворот в битве.

В блаженном изнеможении Зевс искал взглядом глаза Геры: золотые зеркала, подвластные ему: зеркало удовольствий и зеркало свободы.

Ее глаза открылись. Его глаза — в ее глазах.

Волоокая Гера.

Он поцеловал ее.

Льняной пояс; Зевс отбросил его в сторону. Гера, уверенная в себе, не шелохнулась: большей силы он ей уже не придаст. Не ночная ли птица там вспорхнула? Голова Зевса склонилась набок; Гера приподнялась. И сквозь дрему смутно ему припомнилось: два бьющихся войска, какой-то берег, какой-то город и чья-то победа. И еще всплыло в памяти: до наступления вечера.

Сколько времени прошло?

Кругом золото облаков.

Он смутно помнил, что затевала Гера.

Волоокая, глаза точно золотые шары.

Медленно пробуждался Зевс, возвращаясь к яви.

Вот лежит она неподвижно, воля ее всегда покоряла его, как только ее взор встречался с его взглядом. Та, что сопротивлялась всем его замыслам, действовала наперекор, объединившись с другими богами, хитрая интриганка, коварная, лукавая, шпионящая за ним по ночам, строящая козни, вносящая беспорядок в привычный уклад, задиристая, ворчливая, врагиня его, проклятье его сыновей и любовниц, жена-соперница, чужая Гера…

Несравненный оттенок ее кожи…

Прекраснее, чем все остальные…

Его женщина.

Зевс думал: нужно выбирать — осуществление намеченного или один миг, и она, читая в его глазах, поняла его выбор и что он значит.

Ее пояс среди цветов; наверно, надо надеть его снова.