ПИСЬМО ИЗ СЫЗРАНИ В ВОЛОГДУ

В Сызрани черемуха цетет. В Вологде еще не начинала, Там весна еще не ночевала, В Сызрани — прописана, живет. Чайка одинокая плывет, Вспомнила кого-то, вверх взлетает. Мне у Волги очень не хватает Луговых, зеленых, диковатых, Иногда немного виноватых, Глаз твои гераневых, мой друг. То они — отвата, то испуг! Не хватает милых, неподдельных, Ласковых льняных твоих кудрей, Нежности, улыбки беспредельной, Стройности сосново-корабельной, Скромности, пугливости твоей, Северной крылатости бровей! Лепестков дурманящую горечь Ветерок приносит мне на стол. Ты со мной с портрета даже споришь. Только у меня в порядке совесть, Ты не обижайся, я пошел! Так свежо, так утренне, так рано, Мост гудит — гигантская мембрана, От колес подпрыгивает сталь, Змей-Горыныч — дым — летит и вьется, Паровоз горячей грудью рвется В Вологду! В твою родную даль!..

" Мне чужда отгороженность сада, "

Мне чужда отгороженность сада, Не люблю сквозь заборы глядеть. Мне людей обязательно надо Локтем, словом, улыбкой задеть. С рыбаками — закидывать тони. С трактористами — поле пахать. С игроками — играть на гармони. Со знаменами — полыхать. Я родился под ними и вырос, Сердце краснознаменно ало. Я его, как полотнище, вынес, Чтоб людскою волной подняло. Чтоб оно и качалось, и пело, И гуляло в улыбке колонн, И над площадью Красной летело На зарю шелестящих знамен!

" Как любовь начинается? Кто мне ответит? "

Как любовь начинается? Кто мне ответит? Как цветок раскрывается? Кто объяснит? Просыпаешься утром, и хочется встретить, Постучаться в окно, разбудить, если спит. Все дороги — к любимой, Все тропки — туда же. Что ни думаешь, думы торопятся к ней. Происходит какая-то крупная кража Холостяцких устоев свободы твоей. Ты становишься скуп и улыбок не даришь, Как вчера еще было, и той и другой; Ты всем сердцем ревнуешь, всем сердцем страдаешь, Ждешь свиданья с единственной и дорогой. И когда ты кладешь к ней на плечи ладоши, Ясно слыша биение сердца в груди, Вся вселенная — только любовь, и не больше, И вся жизнь твоя — только порывы любви. Как она начинается? Так же, как в мае На безоблачном небе заходит гроза. Я любви        не сожгу,               не срублю,                      не сломаю. Без нее на земле человеку нельзя!

" Прекрасный подмосковный мудрый лес! "

Прекрасный подмосковный мудрый лес! Лицо лесной реки в зеленой раме. Там было много сказок и чудес, Мы их с тобой придумывали сами. — Загадывай желания свои!— К тебе я обратился — я волшебник! И замолчали в чащах соловьи, И присмирел над Клязьмою ольшаник. — Стань лесом для меня!—    И лес растет. И я не я, а дерево прямое. — Стань для меня ручьем!—    И он течет И родниковой влагой корни моет. — Стань иволгой!—    И ты в певучий плен Сдаешься мне в урочище еловом. — Стань соловьем!—    И серебро колен Рассыпано по зарослям ольховым. — Стань ландышем! — Пожалуйста! — И я, Простившись и с тобой и со стихами, Меняю сразу форму бытия И для тебя в траве благоухаю! И тихо говорю тебе: — Нагнись!— Гляжу в глаза, в которых нет испуга. Молю кого-то высшего: — Продлись Свидание цветка с дыханьем друга! Я — лес, я — ландыш, я — ручей, я — клен, Я — иволга, я — ты в каком-то роде! Когда по-настоящему влюблен, Тебе доступно все в родной природе!

1966

" Отыми соловья от зарослей, "

Отыми соловья от зарослей, От родного ручья с родником, И искусство покажется замыслом, Неоконченным черновиком. Будет песня тогда соловьиная, Будто долька луны половинная, Будто колос, налитый не всклень. А всего и немного потеряно: Родничок да ольховое дерево, Дикий хмель да прохлада и тень!

1954

" Я видел Русь у берегов Камчатки. "

Я видел Русь у берегов Камчатки. Мне не забыть, наверно, никогда: Холодным взмывом скал земля кончалась, А дальше шла соленая вода. Я видел Русь в ее степном обличье: Сурки свистели, зной валил волов, На ковылях с эпическим величьем Распластывались тени от орлов. Я видел Русь лесную, боровую, Где рыси, глухари-бородачи, Где с ружьецом идут напропалую Охотники, темней, чем кедрачи. Я видел Русь в иконах у Рублева — Глаза, как окна, свет их нестерпим, Я узнавал черты лица родного, Как матери родной, был предан им. Ни на каких дорогах и дорожках Я, сын Руси, забыть ее не мог! Она в меня легла, как гриб в лукошко, Как дерево в пазы и мягкий мох.

1965

ДОРОХОВЫ

Цвет черемухи пахнет порохом, Лебединые крылья в крови. Уезжает четвертый Дорохов, Мать родимая, благослови! Первый пал у Смоленска, под Ельней, Не напуганный смертью ничуть, В тишину запрокинув смертельно Свой пшеничный, смеющийся чуб. А второй — где отыщешь останки? Подвиг мужествен, участь горька, Стал он пеплом пылающим в танке И героем в приказе полка. Третий Дорохов в рукопашной На окопы фашистов шагнул. Как ветряк над рязанскою пашней, На прощанье руками взмахнул. Что с четвертым? И он, бездыханен, В госпитальной палате лежит. Нагибаются сестры: — Ты ранен?— Но четвертый… четвертый молчит. Ходит Дорохова и плачет, Ходит, плачет и ждет сыновей. Никакая могила не спрячет Материнских тревог и скорбей. И лежат в позабытой солонке, Тяжелее надгробий и плит, Пожелтевшие похоронки, Где одно только слово: убит. Чем утешить тебя, моя старенькая, Если ты сыновей лишена? Или тем, что над тихою спаленкою Снова мирная тишина? Знаю, милая, этого мало! Нет их! Нет! Свет над крышей померк. Для того ли ты их поднимала, Чтобы кто-то на землю поверг? Ты идешь с посошком осторожно Вдоль прямого селенья Кривцы. Под ногами звенит подорожник, Осыпая лиловость пыльцы.

1959

ТЕПЛО ЛЬ ТЕБЕ?

Тепло ль тебе, вечер, ходить по земле босиком? Не зябко ль? Не дать ли чего-нибудь на ноги, милый? Ты будешь сегодня всю ночь пастухом, А стадо твое — светлый месяц и звезды в заливе. Бери кнутовище и хлопай веселым кнутом, Чтоб знали коровы, жующие вику, Что звезды имеют дела с пастухом, И мирно пасутся, и нет бестолкового крику! Тепло ль тебе, вечер? Росою покрылась трава, От речки туман подымается белобородый. А где-то во ржи возникают простые слова, И входят без шума и в душу и в сердце народа. Ты где прикорнёшь? В камыше, в шалаше, на мосту, На сером настиле парома, пропахшего потом лошадным? Трава луговая вздыхает легко: — Я расту!— И небо весь луг обнимает объятьем громадным. Тепло ль тебе, вечер? Возьми-ка тамбовский зипун, Зайди на конюшню, приляг и поспи на попонах. — Зачем мне зипун? Не озябну! Нагреет табун, Упарюсь в пастушьих бегах и заботах о звездах и конях!

1971

МИКУЛА

Егору Исаеву

Не за стеною монастырской Микула сошку мастерил, А на равнине богатырской, Где ворон каркал и парил. Бесхитростен был сельский витязь, Он черный хлебушек кусал. Он валунам сказал: — Подвиньтесь!— Да приналёг и сдвинул сам. И все дела! И конь саврасый Борзо пошел по борозде. Без норова, без разногласий, Отлично знал он, в чьей узде. И затяжелила земелька, Глянь — и налился колосок. И вот уже дурак Емелька На печку русскую залег. Сказал: — А ну, лети, родная!— И полетела печь, как пух. Не печь — кибитка удалая, А в ней огонь и русский дух. Жалейки, дудки и свирелки, Все появилось на Руси. И гусли, и игра горелки, И бабы царственной красы. Стоял Микула и не верил, Что столько жизни от сохи. Хмелел и целовал деревья, Случалось, даже пел стихи! В нем пахарь уживался с воином, Покоя не было кругом. Он с пашней управлялся вовремя И вовремя кончал с врагом. Друг! Не хвались, что ты из Тулы, Что ты механик и Левша! Ты от сохи и от Микулы, Ты Селянинова душа!

16 ноября 1972

Снегирь

Я люблю снегиря за нагрудные знаки, За снежок и за иней на птичьей брови. У меня впечатление: он из атаки, Снегириная грудь по-солдатски в крови. Пни лесные все прячутся в белые каски, Грозовые мерещатся им времена. Но летает снегирь безо всякой опаски И старательно ищет в снегу семена. Я люблю снегиря за подобье пожара, За его откровенную красную грудь. Мать-Россия моя, снеговая держава, Ты смотри снегиря своего не забудь!

?

Всё то же!

Поёт гармонь по вечерам, Звенит задорно голос девичий. Мамаши! К вашим дочерям Подходят робкие царевичи. Под пенье, посвист соловья, Во мраке затемнённой улицы, Папаши! Ваши сыновья Украдкой курят и целуются. Родители! Скорей, скорей Опекой ревностной и бдительной Спасайте ваших сыновей, Они в руках любви губительной. Опомнитесь! Как можно спать? Или вам это очень нравится, Когда настойчиво опять Ошибки жизни повторяются!

[1970–1975]

Реквием

Вот и меня вы хороните. Всё! Кончилась жизнь — голубая аллея. Катится солнечное колесо, Но я уже не ученик Галилея. Бьёт в камышах разъярённый сазан, Плещет в садке золотистая глыба. Я про неё уже где-то сказал, Вы продолжайте — хорошая рыба! Голос знакомый летит из леска, Радугой песенной радуя лето. Иволга милая! Как мне близка Влажная, нежная, нежная флейта. Как я любил твой несложный распев, Птичьего горла мгновенное сжатье. Как я любил! И прошу теперь всех — Кто-нибудь эту любовь продолжайте! Нет меня! Нет меня! Только стихи, Неумирающий солнечный лучик, Рвутся в тот круг, где стоят женихи, И выбирают, которая лучше. Плакать хотите — поплачьте чуть-чуть, Но не особенно всё же старайтесь. Поберегите слезу — этот путь Каждого ждёт, будет час, собирайтесь! Но не зову я вас в холод могил, В царство могильного, тёмного моха, Я завещаю, чтоб каждый любил Жизнь до последнего стука и вздоха! Вот и зарыт я. И сдвинулся дёрн. Как хорошо мне лежать под травою. Мальчик! Труби в пионерский свой горн, Пусть мои радости будут с тобою!

[1970–1975]

" Будь такой же хороший, какой ты в стихах! — "

— Будь такой же хороший, какой ты в стихах! — Мне сказала девчонка одна впопыхах. И ушла. И остался один я в лесу. И с тех пор всё какое-то бремя несу. Где ты, девушка? Где? И в каком ты краю? Я всю жизнь выполняю лишь просьбу твою.

[1970–1975]

В серый денёк

Падает снег нерешительно, нехотя. Засомневался я: надо ли ехать-то? Надо ли двигаться в дальнюю сторону? Срочно готовиться к поезду скорому? Сложены крылья, душе не летается. Спит вдохновенье, талант угнетается. Суть наша так от природы зависима — Форте исчезло, звучит пианиссимо. Я не поеду! Залягу в берложину. Сколько и так уже хожено-брожено. Езжено, бегано, лётано, плавано, Планово и бестолково-беспланово. Комната чистая, печка натоплена. Сон — это явь, это жизнь, не утопия! Здравствуй, подушка, пуховая схимница, Я засыпаю, мне грех этот снимется!

[1970–1975]

" Ночь надвинула чёрный плат. "

Ночь надвинула чёрный плат. Зной упал в отзвеневший донник. Тьма густая, прими, я твой брат, Твой царевич и твой разбойник! Кто таится на тёмном лугу? Чьи шеломы за речкой Истра? Успокойся! Поспи на стогу, Подыши, наберись богатырства! Кто там ветви отвёл и притих? Кто смеётся средь ночи не к месту?! Не волнуйся! Наверно, жених Уговаривает невесту! Значит, в мире любовь и добро, Лад, согласье, зачатья, рожденья. Ох, как добрые люди давно Совершают своё восхожденье. Всё отвесней гора, путь далёк Над пространствами мировыми… В тёмном хлеве проснулся телок И в потёмках наткнулся на вымя. А кормилица сено жуёт, Думу думает над половой, Что телок её переживёт Все невзгоды и станет коровой.

[1970–1975]

Утешение

На деревьях не иней, А белая грусть. Ты не плачь, дорогая, Я скоро вернусь. Ты не плачь! Я твою горевую слезу Через дальние дали С собой увезу. Успокойся! Мы любим. Мы живы. Мы — мы, Две снежинки На чёрных ресницах зимы.

1968

Разговор с поэтом Михаилом Львовым

Всё мне видеть довелось — Лето жаркое и осень, Травы, влажные от рос, Губы, горькие от слёз, Руки, крепкие от вёсел. Я за много лет беды Навидался, натерпелся, Я не с яблонь рвал плоды — Чернобыла, лебеды И полыни всласть наелся. Я и знал, что жизнь — борьба, Рай и не был мне обещан, Хорошо, что нет горба От твоих, моя судьба, И зашеин и затрещин. Я не плачу, не реву, Не бегу к реке топиться, Круглосуточно живу И друзей к себе зову, Чтобы счастьем поделиться. А оно — любовь моя К людям, к зверям, к малой пташке, К токованию ручья, К ликованию луча На моей простой рубашке!

1968

" Поэзия! К тебе я обращаюсь, "

Во мне огонь священный не гаси! Я, как земля, всю жизнь свою вращаюсь Вокруг твоей единственной оси. Ты свыше мне дана не для корысти, Не для забавы и пустых пиров. На мачтах провода твои провисли Гудящим током выстраданных слов. Поэзия! Твои златые горы Превыше, чем Казбек и чем Эльбрус. Поэзия! Ты женщина, с которой Я никогда, нигде не разведусь! Поэзия! Ты мать моя вторая, С тобой нигде мне не было тесно. Ты, как она, мне часто повторяла: — Пастух трубит! Вставай. И спать грешно! Не пряники в печи твоей пекутся, Там хлеб исконно русский подовой. Ломоть отрежь — и запахи польются, Пахнёт укропом, тмином и травой. На всех моих путях и перекрёстках Ты мне была, поэзия, верна. Канат, что нас связал, не перетрётся, Он в Вологде сработан изо льна. Поэзия! Иди ко мне вечерять, Я рыбы наловил, уху варят. Веди в мой дом свою большую челядь, Томящуюся в пыльных словарях.

1967

" И я когда-то рухну, как и все, "

И я когда-то рухну, как и все, И опущу хладеющую руку, И побегут машины вдоль шоссе Не для меня — для сына и для внука. Мой цвет любимый, нежный иван-чай, Раскрыв свои соцветья в знойный полдень Когда его затронут невзначай, Мои стихи о нём тотчас же вспомнит. А ты, моя любовь? Зачем пытать Таким вопросом любящего друга?! Ты томик мой возьмёшь, начнёшь читать И полю ржи, и всем ромашкам луга. А если вдруг слеза скользнёт в траву, Своим огнём земной покров волнуя, Я не стерплю, я встану, оживу, И мы опять сольёмся в поцелуе!

1966

" Вот и дожили до четверга. "

Вот и дожили до четверга. Ты и я, как и все горожане, А за эту неделю снега Стали глубже и урожайней. От больших снегопадов своих Небо очень и очень устало. Серый тон во все поры проник, Небо бледное, бледное стало. Невысок у него потолок, И в оконной моей амбразуре, Дорогая, который денёк Не хватает лучей и лазури. Приезжай! И обитель моя И засветится, и озарится, И разбудит, взбодрит соловья Вдохновляющая жар-птица.

1966

" Гомер не знал о пылесосе, "

Гомер не знал о пылесосе, Он пыль руками выбивал, Но в каждом жизненном вопросе Не меньше нас он понимал. Адам и тот имел понятья, Умел сомненья разрешить, Он думал, а какое платье Для Евы к празднику пошить. Ликующий дикарь с дубиной, Уйдя с охоты, вдруг смирел, И, пробираючись к любимой, Бросал дубину, брал свирель. У самых древних, самых диких Не пусто было в черепах, И было поровну великих И в наших и в других веках. Отсюда вывод — будь скромнее, И знай, что в древности седой Все люди были не темнее, Чем те, что пиво пьют в пивной!

1965

" Что поэту даётся от бога? "

Что поэту даётся от бога? Очень мало и очень много! Сердце чувствующее, живое, Не лукавое, не кривое, Пламенеющее, горящее, Словом, самое настоящее. Он не барин, не соглядатай, Он рабочий с рябым лицом, Добровольно идёт в солдаты Бить неправду горячим свинцом. Пулемёт его содрогается, Сутки целые отдыха нет. Только так ему полагается, А иначе поэт — не поэт! Что за это в награду даётся, Кроме ссадин и синяков? Ничего! Но поэт остаётся, Как живая легенда веков!

1965

Колокольчик

Коло-коло-колокольчик, Колокольчик голубой, Коля, Коля, Николаша, Где мы встретимся с тобой?  Ди-линь-ди-линь,  Ди-ль-линь, ди-ль-линь, ди-ль-линь,  Эх, Коля, Николаша,  Где мы встретимся с тобой? Коло-коло-колокольчик Колокольчик, иван-чай, Коля, Коля, Николаша, Я приду, а ты встречай!  Ди-линь-ди-линь,  Ди-ль-линь, ди-ль-линь, ди-ль-линь,  Эх, Коля, Николаша,  Я приду, а ты встречай! Коло-коло-колокольчик, Колокольчик, синий цвет, Что я, что я натворила, Полюбила с этих лет.  Ди-линь-ди-линь,  Ди-ль-линь, ди-ль-линь, ди-ль-линь,  Эх, что я натворила,  Полюбила с этих лет! Коло-коло-колокольчик, Колокольчик голубой, Коля, Коля, Николаша, На край света я с тобой!  Ди-линь-ди-линь,  Ди-ль-линь, ди-ль-линь, ди-ль-линь,  Эх, Коля, Николаша,  На край света я с тобой.

1964

" Я испытывал гоненья, "

Я испытывал гоненья, Безутешно горевал. Но и в горькие мгновенья Кто-то душу согревал. Кто-то руку клал на плечи, Кто-то мне шептал, как дождь: — Успокойся, человече, Ты до счастья доживёшь! Зла на свете очень много, Злых людей невпроворот, Но другая есть дорога, И по ней добро идёт. И на дудочке играет, Не пугаясь вражьих стрел. Добрых сердцем собирает. Для чего? Для добрых дел.

1964

Рузаевка

Майор во френчике защитном Стоит и курит у окна. Все шрамы у него зашиты, В нём, как в кургане, спит война. Рузаевка. — Пивка хотите? — Мы сходим с ним и пиво пьём. Болтаем о семейном быте, Судачим каждый о своём. Всё незначительное — в сторону! Мы два мужчины, две судьбы. Кукушка нам считала поровну, Мы оба — с опытом борьбы. — А вы в каких краях сражались? Он пиво пил, в меня глядел. Оцепенело губы сжались: — Я не сражался — я сидел. И воцарился час печали. И солнце спрятало лучи. И только радостно кричали Пристанционные грачи.

1964

Я назову тебя зоренькой

Часто сижу я и думаю, Как мне тебя величать? Тихую, милую, скромную, Как мне тебя называть? Я назову тебя реченькой, Только ты дальше теки, Я назову тебя звёздочкой, Только ты дольше свети! Я назову тебя зоренькой, Только та раньше вставай, Я назову тебя солнышком, Только везде успевай! Я назову тебя радугой, Только ты ярче гори, Я назову тебя радостью, Только ты дальше зови!

1963

" Порою поэзия ценит молчание "

Порою поэзия ценит молчание И мудрое мужество тихих минут. Она никому не прощает мельчания. Она — высота. А высоты берут. А ты иногда, рифмоплёт безголовый, Поэзию спутав с подённым трудом, В пустой колокольчик заблудшей коровы Звонишь и звонишь, ну а толку-то в том!

1963

" Я однажды умру, не запомнив, какого числа, "

Я однажды умру, не запомнив, какого числа, К некрологу друзей отнесясь безразлично. Капнет тихая капля с большого весла, Это значит, что Волга печалится лично. Дрогнет ветка. И дерево всё до верхов Будет зябнуть, узнав о развязке печальной. Это значит, что я для российских лесов Был не просто какой-то прохожий случайный. Заволнуется в поле по-девичьи рожь, И колосья уронит, и тихо заплачет. Это значит, что в мире я сеял не ложь И никто моё слово в застенок не спрячет. Смерть меня заберёт не всего целиком, — Что-то людям оставит, и даже немало. …А пока я тихонько пойду босиком, Чтобы загодя тело к земле привыкало!

1962

Памяти матери

I Что ты, шмель, всё гудишь, всё гудишь И мохнатыми лапами шаришь? Ты кому это так грубишь? И какому соцветью мешаешь? Приумолкни! Послушай, как в грунт Лезет гроб, задевая коренья. О, навеки умолкшая грудь, Не рассчитывай на вызволенье. Первый раз тебя так, поэт, Горечь горя за горло хватает. Самой лучшей из женщин — нет, Самой, самой святой — не хватает! Ни одна мне не скажет: — Сынок! — Ни одна не заплачет при встрече. Я стою — одинок, одинок, Горе-горькое давит на плечи. Давят, душит, как чёрная рысь, Непролазными чащами водит. Кто-то юн, кто-то тянется ввысь, А кому-то итоги подводят. Навсегда затворились уста, Плачут иволги в сотни жалеек. Вся природа кричит: — Сирота! Подойди, мы тебя пожалеем. Вам печали моей не унять Ни огнём, ни вином, ни гулянкой. Мать-земля! Береги мою мать, Ты теперь её главная нянька! II О смерти не хотела слышать! О, как она хотела жить! — А полотенце надо вышить! — А кур-то надо покормить! — Отец! А крыша-то худая, Ей нужен кровельщик скорей! — Мать русская! Ты, и страдая, Не гасишь света и лучей. В иную уходя обитель, Где всё молчит и всё во мгле, Ты всё ведёшь себя, как житель, Который ходит по земле!

1961

Пушкинский бульвар

Выхожу я утром рано Да на Пушкинский бульвар. Там сидят два ветерана. Я пройдусь — ведь я не стар. Мне ещё не мемуары В тихой комнате писать. Мне про шумные бульвары, Про живое рассказать. Весь бульвар — собранье красок. И на нём в такую рань Демонстрация колясок, Мамок, бабушек и нянь. Человечество катают, Кормят кашей, молоком. В долг дают ему и знают, Что оно отдаст потом. Всходит красная гребёнка, Словно солнце в волосах. Молодая мать ребёнка Подымает на руках. Соской тешится мечтатель, Сам зрачками даль сверлит. Там, как главный воспитатель, Пушкин бронзовый стоит.

1961

Лён, лён, лён

Сегодня мне невесело, Сегодня я грущу, Как будто что потеряно, — Как будто что ищу. Куда меня знакомая Дороженька ведёт? На полюшко широкое, Туда, где лён цветёт,  Лён, лён, лён,  Кругом цветущий лён.  А тот, который нравится,  Не в меня влюблён. Не я ль весною сеяла Сибирский мой ленок? Его посеять вовремя Не ты ли мне помог? Но почему не хочешь ты Мне, как тогда, помочь? От чувства безответного Страдаю день и ночь! Остановлюсь я на поле, Присяду, лён примну И спрячу очень грустные Глаза свои во льну. Слезу заметив горькую, Мне мой ленок простит И, может быть, по-девичьи Со мною загрустит.  Лён, лён, лён,  Кругом цветущий лён.  А тот, который нравится,  Не в меня влюблён.

1960

" Как пряно пахнет полдень у кювета. "

Как пряно пахнет полдень у кювета. В луга меня дорога увела. Какое замечательное лето! Какая щедрость красок и тепла! За молодым сосновым перелеском Кузнечиков сплошные веера Взрываются с сухим и звонким треском, Когда нога вступает в клевера. Я называю травы поимённо: Вот мятлик, вот лисичка, вот пырей. Не потому ли все они влюблённо Меня зовут: — Иди, иди скорей! Тут для тебя горошек лиловатый, Как кружевница, вяжет кружева. Иду счастливый и невиноватый, А счастье в том, что мать ещё жива! Исток мой главный и родник звенящий, Я чище и целебней не найду! И если, как поэт, я настоящий, То только потому, что мать люблю! Она мне родина! Ручьи и водопады! Она мне радость и печаль полей. И все свои заслуги и награды Я не себе присваиваю — ей!

1960

" Манит меня самое малое — "

Манит меня самое малое — Не моря, не большой перелёт, — Лес, малина, брусника алая, И деревня, где мама живёт. Там, как женщина незамужняя, Разнаряжена наша изба, Под князьком деревянное кружево, Удивительная резьба. Там антенны и телевизоры, Мотоциклы и даже авто. Ходят улицей две дивизии, И одна из них в женских пальто! Там дымки завиваются в кольчики, Блещут косы в мужских руках, Там завязаны белые кончики На бывалых, старинных платках. Там над сельскими сеновалами Месяц круто подкову гнёт. Там за шумными самоварами, Не смолкая, беседа идёт. Про картошку да про покосы, Про телят, про утят и цыплят. А какие там светлые косы У моих деревенских девчат! Что мне мешкать? Сейчас же уеду! Жить естественней, проще начну. Я наказывал: буду в среду, Что мне ждать, я во вторник махну!

1960

Красота

Красота страшней кинжала, Злее жулика в кустах. У неё такое жало, Что укус змеи — пустяк! У неё глаза, как бритвы, Как ножи, как лемеха. Что бессилие молитвы Перед вызовом греха?! Берегитесь, братцы, беса, Арендующего ад! Безопасней возле ГЭСа С миллионом киловатт! Тут смертельно, но не очень, Ток запрятан в провода, Красота же — ловкий ловчий, Души ловит в невода. Сортирует, солит, вялит, Прячет в бочках и в торфу И таких гигантов валит, Что и Пётр Великий — тьфу!

1960