Ох, я чувствую такую радость и волнение, что буду писать на идише. Передать все это на английском — все равно что попытаться целый мир запихнуть в наперсток. Сегодня иду по Ладлоу-стрит и рядом с лавкой, где мы с Блю покупаем содовую, вижу объявление. Написано, что недавно основанное Русское симфоническое общество Нью-Йорка хочет «познакомить американскую публику с произведениями русских композиторов». Седьмого января 1904 года состоится концерт, для которого все еще набирают музыкантов. Я думаю о папе! Папа должен играть с ними. Со мной на улице Итци и Блю. Итци говорит: «Иди и запиши его». Я отвечаю: «Итци, ты что? Я же ребенок. Я не могу пойти и записать своего отца». Итци простирает ладони к небу, закатывает глаза и бормочет слова тети Фрумы: «Под лежачий камень вода не течет». Я смотрю на Блю. Она молчит. Ее лицо очень серьезно. Но я понимаю, о чем она думает: «Сделай это, не дай своему отцу дойти до такого отчаяния, которое заставит его уйти, как это случилось с моим отцом». И тут я вспоминаю другие слова тети Фрумы: «Слова — серебро, а молчание — золото». Мои друзья дали мне и то, и другое. Я богата!
Мы все идем в помещение Русского симфонического общества на Второй авеню и Десятой улице. Раньше я здесь никогда не бывала. Это район еврейских театров, выглядят они очень заманчиво. Заходим в здание, поднимаемся по шаткой лестнице, но сверху доносятся громкие голоса, и я слышу, как настраивают струнные инструменты. Мы втроем заходим в комнату, там много мужчин, некоторые болтают на идише, но в основном говорят по-русски. Я быстро принимаю решение. Я должна говорить по-русски, но я так давно на нем не говорила. И когда мужчина за столом спрашивает, чего я хочу, мой язык прилипает к нёбу. Наверно, только через минуту русские слова всплыли в голове и пробились к языку сквозь заросли английского и идиша, но наконец я говорю: «Я пришла записать своего отца. Он скрипач, выпускник Императорской консерватории Санкт-Петербурга, много лет он там же преподавал». Как будто эти слова оказались волшебными. Густые брови мужчины поползли вверх, разговоры в комнате прекратились.
— А как же зовут твоего отца? — спросил мужчина.
Я хотела сказать «Йокл», так его зовут на идише, но вовремя остановилась и назвала его русское имя:
— Яков Фельдман.
— Яков Фельдман! — воскликнули сразу несколько человек. — Он здесь?
Все очень обрадовались, а кто-то сказал:
— Уф, ну если у нас будет Фельдман, то нет проблем с Чайковским и Глинкой.
А потом мужчина за столом спросил:
— Где мы можем его найти?
— Орчад-стрит, дом четырнадцать, — ответила я, — верхний этаж.
И я так счастлива, что они не попросили меня привести его. Русское симфоническое общество придет за папой. Только так все получится.
Выходим из здания, и впервые в жизни я вижу, что Итци потрясен, находится под большим впечатлением от меня и того, как я говорю по-русски.
— Ты говоришь, как благородная русская, Зиппи. Как не еврейка, как благородная русская. Ты говоришь, как царица, Зиппи.
Только подумать! Я выдаю ему свое любимое еврейское проклятие:
— Чтоб тьма тебя поглотила!
Пусть у меня язык отсохнет, если я буду говорить, как царица, жена этого убийцы!
И вот, завтра люди из Русского симфонического общества придут в дом 14 по Орчад-стрит. Я никому об этом не скажу. Это будет сюрприз. Милый Боженька! Великий Боже! Все должно получиться. Наверно, я самая счастливая девочка в Нижнем Ист-Сайде!
P.S. Я уже говорила, что до сих пор не пришел ответ от Марии Кюри? Мэнди помог мне отправить письмо. Но думаю, пройдет много времени, прежде чем письмо дойдет до Парижа во Франции.
Они пришли! Они пришли! Они пришли! Люди из Русского симфонического общества преодолели все три лестничных пролета и поднялись прямо в нашу квартиру на Орчад-стрит. О да, и Всевышний был к нам благосклонен, потому что реб Симха отсутствовал дома и не вонял на все помещение. У папы рот открылся от изумления, когда мужчина, который вчера сидел за столом, вошел в квартиру.
— Модест! — закричал папа. — Модест Альтшулер!
— Яша! — отвечал мужчина. Они познакомились в Санкт-Петербурге. Обо всем договорились за считанные минуты, репетировать начнут в это воскресенье. Мистер Альтшулер спросил, придет ли папа репетировать в субботу, но мама очень мрачно на него посмотрела. Многие музыканты не соблюдают иудейских традиций и работают по субботам. Папа сказал, что придет послушать, но играть не будет. Мистер Альтшулер согласился.
Перед сном папа подошел ко мне, поцеловал и назвал своим любимым ласковым прозвищем, своим маленьким картофельным ангелом. Раньше он называл меня куколкой, но мне это не нравилось. Я сказала тогда, что лучше быть картошкой, чем глупой маленькой куклой.
— Картошка! — сказал папа. — Мы пойдем на компромисс: немного земли и немного небес. Ты мой маленький картофельный ангел. Мое счастье.
Папа очень счастлив. Я очень счастлива.
Мама только что зажгла свечу для церемонии «хавдала» (слово «хавдала» значит «отделение», а церемония «хавдала» происходит сразу после окончания шабата и отделяет его от обычных дней). Но что это был за шабат! Сразу после утренней службы в синагоге мы с папой пошли на Вторую авеню и Десятую улицу. Весь день мы слушали репетицию оркестра. Папа встретил своих старых друзей из Санкт-Петербурга. Я видела что, хотя папа и не играл, он впитывал каждую ноту. Я наблюдала за его пальцами и видела, как он перебирал ими по своему бедру, когда сидел и слушал. Как будто у него на бедре были струны.
Мне нравится эта часть Нижнего Ист-Сайда. Много кафе и театров. Я сказала папе, что очень хочу сходить когда-нибудь в театр. Мы остановились перед одним красочным плакатом, где было написано, что идет пьеса «Шуламит».
Первый вечер Хануки — безлунный. В первый вечер Хануки никогда не бывает луны, потому что этот праздник начинается на двадцать пятый день месяца кислев, когда по еврейскому лунному календарю луна исчезает. Но это праздник света, множества огней, и мы ставим наш семисвечник на подоконник в гостиной, чтобы его видели прохожие на улице. Мириам и Това уже в постели. Мириам постоянно спрашивает, когда я лягу спать. Но мне нравится сидеть у окна, на котором горит один-единственный огонек Хануки. На улице ужасно холодно, на стеклах ледяные узоры, похожие на деревья. Их освещает одинокая свеча. На нашем окне вырастает маленький лес из снежных деревьев. Если придвинуть лицо очень близко к стеклу, можно заблудиться в лесу. я представляю густые леса, среди которых осталась наша старая деревня Заричка. Может быть, мгновенное волшебство Хануки уменьшит меня до нескольких дюймов, я шагну в маленький лес и окажусь в Заричке. Это чудо, но ведь Ханука — время чудес.
P.S. До сих пор ни слова от Марии Кюри. Наверно, она очень занята, ведь, получив премию, она стала такой знаменитой.
Сегодня, на шестой день Хануки, на нашем подоконнике сияет лес свечей и лес снежных деревьев. Теперь мама каждый вечер сидит со мной у окна. Мы разговариваем о волшебных деревьях, освещаемых все большим количеством свечей в нашем семисвечнике. Сейчас я знаю, что реб Симха не имел никаких шансов стать мужем мамы. Она слишком умна для этого. Пусть он знаток Талмуда, но маме этого недостаточно. Когда я сказала, что могу представить, как Иуда Маккавей прячется от греков в нашем волшебном лесу, она ответила, что люди, празднуя Хануку, должны помнить, что это сражение было победой свободы, а не торжеством успеха. Это была победа немногих над многими.
Может быть, теперь я лучше понимаю, почему мама не хочет ходить без парика. В чем-то американцы похожи на греков. Нет, конечно, они не тащат свиней на наши алтари, но тем евреям, которые жили в древние времена, было очень просто в мелочах перенять греческие привычки. Так просто стать таким же, как все остальные. Так трудно остаться в стороне и чувствовать себя свободным, как говорит мама — чувствовать свою избранность, но не превосходство.
P.S. Два раза в Хануку я просыпалась посреди ночи, когда Мириам возвращалась в постель из туалета, и я чувствовала, что она очень замерзла. Происходит что-то забавное. Думаю, она выходит на улицу, но не могу понять зачем.
Вы когда-нибудь слышали о братьях Райт? Я тоже раньше не слышала. Но теперь я о них знаю! Мэнди принес газету «Нью-Йорк таймс» и несколько других газет, там напечатаны фотографии братьев Райт, Орвилла и Уилбера, и их замечательной летающей машины. Они называют ее аэропланом. 17 декабря, на третий день Хануки, они пролетели на этой машине почти 120 футов за 12 секунд. В этот день они совершили четыре полета в местечке под названием Китти-Хок. Самый длинный перелет составил 852 футов и длился 59 секунд.
Только представьте себе! Наверно, я бы хотела научиться управлять аэропланом. Возможно, этого мне хочется даже больше, чем стать знаменитым ученым, как Мария Кюри, которая до сих пор не ответила. Я уговорила Тову подняться со мной на крышу, хотя было очень холодно. Мне просто хотелось подняться повыше. Это было здорово, потому что ночь была очень ясной и звездной.
Ханука — время чудес. Так ли это странно, что чудеса все еще происходят? И что в 1903 году в Америке в дни праздника огней случилось это чудо — два брата и их летающая машина? Не знаю, считает ли мама, что это чудо. А я вырезаю фотографии братьев Райт и вешаю их на стенку над нашей кроватью. Интересно, они евреи? Вряд ли.
Последний вечер Хануки. Не могу в это поверить. Никогда не угадаете, что мне подарил папа! Билеты на пьесу «Шуламит». Мы идем туда первого января, за неделю до папиного концерта. Его репетиции проходят хорошо. Они играют несколько произведений Чайковского, Глинки, но самое главное — несколько вещей Стравинского. Папа говорит, что жители Нью-Йорка не поймут, что за звуки ласкают их слух, когда услышат Стравинского.
Я очень волнуюсь за Блю и ее успеваемость в школе. Понимаете, учительница говорит, что я отлично учусь. Я получаю самые высокие оценки за все грамматические тесты. И хорошо отвечаю устно, особенно когда мы читаем стихи наизусть. Я люблю поэзию, и мне нравится учить английский язык с помощью стихов, но Блю учится хуже. Она устает дома, ей приходится помогать маме ухаживать за младшими детьми. У нее нет времени на учебу. Не знаю, что будет, когда родится еще один ребенок. Такая проблема: учительница уверена, что через месяц я смогу перейти в четвертый класс. Но если Блю не сможет перейти вместе со мной, это будет ужасно. Бедная Блю. Восемьдесят лет тьмы ее отцу, от которого сплошное горе.
Завтра Рождество. Поэтому в школу не надо ни сегодня, ни завтра, ни на следующей неделе. Шон О'Мэлли пришел и пригласил нас с Мириам в верхнюю часть города на Геральд-сквер в универмаг «Мейсиз». Я не верила своим глазам, когда рассматривала декорации в витринах. Чудесные серебряные сани, запряженные механическими северными оленями, и заснеженные деревья сверкают огнями. А потом — думаю, мне нужно постараться написать это по-английски, ведь то, что случилось дальше, было таким американским.
Опять пишу на идише. Думаю, это очень хорошо, что я записала все эти ошеломляющие новости по-английски. По-моему, если я могу писать по-английски в таких нервных обстоятельствах, то действительно делаю успехи в изучении языка. Думаю только о Мириам и Шоне, больше ни о чем. Это ужасно. А если мама с папой узнают? Мама умрет. Интересно, Това знает? Мне очень нравится Шон, и я забыла написать, что по пути обратно в Нижний город он купил мне газету, потому что знает, что я без ума от братьев Райт, а в газете было несколько очень хороших фотографий, которые можно вырезать. У меня на стене уже четыре фотографии их самолета, который называется «Райт Флайер». Какой из братьев красивее? Хороший вопрос. Я не знаю. У одного усы, у второго нет.
Пора идти, всего через десять минут зажгут свечи.
Каждый день во время школьных каникул я хожу с папой на репетиции. Это так замечательно. Потом мы часто идем в кафе с другими музыкантами. Мы пьем чай. Чай там подают в русском стиле — в стаканах, с кусочками сахара. Это напоминает мне о том, как мы пили чай с Мириам и Шоном. Вчера ночью она вернулась в постель замерзшая. Я чувствую себя очень неудобно, потому что единственная из всей семьи знаю об их секрете. Това спит, как медведь долгой русской зимой.
Выбор сделан! Я должна стать актрисой. Чувствую себя немного неловко, но должна сказать: пора забыть Марию Кюри, забыть Орвилла и Уилбера. Теперь я знаю свое истинное призвание — играть на сцене. Вчера вечером мы ходили в театр «Эдем» и смотрели пьесу «Шуламит». Милый Боженька, о, великий Боже! Как еще мне описать свои чувства? Такой поразительный сюжет, там есть роль и для меня. Ребенок, которого убивают. Вот бы мне посчастливилось умереть на сцене. Пьеса называется «Шуламит», или «Дочь Сиона», действие происходит в древней Иудее, и это самая прекрасная история любви. Я выплакала себе все сердце. Я всю себя выплакала.
Было бы неплохо открыть радий и плутоний. Было бы неплохо управлять летательным аппаратом. Но все это было бы для меня незначительным, второстепенным. Это запасной выбор. Папа говорит, что постарается достать мне фотографии знаменитых актеров и актрис, таких, как Зигмунд Могулеско и Бесси Томашевская, чтобы я могла повесить на стенку их портреты. Папа считает, что величайшая актриса еврейского театра — Эстер Рейчел Каминская, но она все еще в Польше. Ну, что же. Теперь я буду чаще ходить в театр. Папа обещал. Всего шесть дней осталось до первого большого концерта Русского симфонического общества. Концерт состоится в университете «Купер Юнион». Готовься, Нью-Йорк. Скоро ты услышишь Стравинского!
Итци обращает наше внимание на то, что большинство женщин и детей носят шали, а не плащи. Он говорит, что в Верхнем городе модницы и большинство обеспеченных женщин носят плащи. Плащи действительно более практичны. У них есть карманы, их не нужно придерживать руками. У них бывают пояса, так теплее. Блю замечает:
— Но мы же не в Верхнем городе. Здесь ни у кого нет денег на плащи.
— Но предположим, мы будем шить более дешевые плащи, люди смогут себе позволить покупать их. Никто никогда не думал, что маленьким девочкам в плащах было бы гораздо удобнее. Подумайте, насколько проще играть в плаще, а не в шали?
Я тут же понимаю, к чему клонит Итци. Он говорит, что попросит своего отца, хорошего модельера, выкроить несколько моделей плащей — для маленьких девочек и для взрослых женщин. Таких, чтобы выглядели очень стильно, но стоили недорого. Потом Итци спрашивает, согласится ли моя мама сшить образцы. Думаю, это отличная мысль. И обещаю поговорить об этом с мамой.
Не могу поверить, но я слышала, когда была в коридоре, слышала через вентиляционное отверстие. И я поняла почти все. Наконец-то миссис Шиэн все высказала ворчливой старой даме. Она очень четко сказала: «Я — не подлая протестантка. Я такая же католичка, как вы. И если вы не уберете отсюда свое безобразное лицо, я пойду к священнику и расскажу ему…» К сожалению, я не поняла, что миссис Шиэн собиралась рассказать священнику. Наверное, о чем-то плохом, что делает старая женщина. Я рада за миссис Шиэн.
Концерт прошел замечательно. Играли в колледже «Купер Юнион» на Астор-Плейс, в большом зале, и туда пришли люди из Верхнего города! Женщины в плащах, не только в шалях. Итци прав. Но главное, папа играл великолепно. Он исполнил свою партию в совершенно новом концерте ре-минор Сибелиуса «безупречно». Я слышала, как об этом сказал мужчина рядом со мной. Музыканты хотят, чтобы папа участвовал и в других концертах. Только представьте себе, если бы папа мог отказаться от работы в мастерской, а вместо этого постоянно давал уроки игры на скрипке и играл в оркестре. Мама тоже была счастлива. Но она действительно смотрелась очень странно. По-моему, там не было больше ни одной женщины в парике. Все женщины были так модно одеты. Мама смотрела на их плащи. У сидящей впереди нас дамы плащ был с очень стильным, необычным воротником, и мама сказала, что видела его с изнанки и расскажет об этом мистеру Силверу, чтобы он мог использовать такой покрой в своих новых моделях.
Что за день! Как будто вчера на концерте недостаточно переволновались. Мы все крепко спали, когда раздался громкий стук в дверь. Пришла Блю. У ее матери начались родовые схватки. Мы все засуетились, потому что моя мама давно обещала пойти и помочь матери Блю при родах. Папу послали за акушеркой. В этой суматохе никто не заметил, что Мириам куда-то делась. А потом Мириам появляется, и на ней ее самая теплая шаль. Ясно, что она не из туалета вышла, но никто этого не замечает. Кроме меня. И я шепчу ей: «Мириам, будь осторожнее, когда гуляешь с Шоном». Ее лицо застыло. Вот так я наконец-то сказала ей, что все знаю! Слова как-то сами родились. Как малыш у миссис Вулф. Маленькая девочка. Очень красивая. Толстенькая и не такая красная, какими рождаются некоторые младенцы, не такая морщинистая.
Через полчаса зажгут свечи. Но мы все так устали, что в шабат на ужин будем есть только суп и картофельный
Наконец я по-настоящему поговорила с Мириам о Шоне. Она расплакалась и сказала, что очень сильно его любит. Они хотят пожениться! У меня рот открылся, когда я об этом услышала. Мириам ответила: «Но мне уже почти шестнадцать». Она говорит, что в Заричке сват уже нашел бы ей мужа. Я заметила, что
Снова ударили морозы. Сегодня, лежа в постели, я заметила чудесный свет, пробивавшийся сквозь окно в гостиной. Я никак не могла понять, что это такое. А потом увидела. Это лунный свет пробивался сквозь сосульки. Завтра идем с мамой в Верхний город, чтобы отдать оставшуюся часть заказа — униформу для прислуги той дамы. Гувернантка отнесла ей первую часть заказа, но даме так понравилась работа, что она хочет, чтобы мама пришла сама и сняла с нее мерки для платья. Все так хорошо складывается.
Нет, больше никогда! Мы ходили в Верхний город. Дом Мейеров находится на Западной Сорок Пятой улице, рядом с Пятой авеню. Сначала нас провели в приемную. Там растет дерево, в приемной, верите? Живое, настоящее дерево. Мисс Кэролайн, гувернантка, сказала, что это пальма и что такие пальмы растут во Флориде — там, где Президент Рузвельт создал заповедник для птиц. Все стены увешаны красивыми вещами. Гобеленами с изображением единорогов и полуобнаженных людей, богов и богинь, — наверное, это сюжеты из мифологии. На каждом окне красивые занавески с бахромой и узорами. А еще тумбы с мраморными мужскими головами, ни одной женской. Будуар миссис Мейер, где мама снимала мерки, похож на заросли роз. Все выдержано в розовых и красных тонах. Розы в вазах и на диванных подушках, и повсюду маленькие обнаженные ангелы, каких называют купидонами, они изображены на картинах и украшают лепнину под потолком. Мне показалось немного странным, что каждый угол комнаты украшен купидоном, но только головой и крыльями купидона. Как будто им головы отрубили гильотиной, как во времена французской революции. Не думаю, что обезглавленные ангелы — идеал прекрасного.
Я не могла поверить маминым словам о том, что Мейеры — евреи. Мама говорит, что они евреи из Германии, а это совсем другое. Но Блю Вулф — тоже еврейка из Германии, а она вовсе не такая.
Миссис Мейер очень приятная дама, но я возненавидела двух ее дочерей, Флору и Розелен. Они вели себя очень высокомерно и строили из себя невесть что. Мисс Кэролайн попросила их развлечь меня в музыкальной комнате. Они привели меня в комнату, где сами развалились в пышных креслах, мне же пришлось сесть на твердый стул, а они стали очень быстро говорить по-английски. Я знаю, они делали это нарочно. Я подошла к пианино и увидела ноты фортепианного концерта ля минор Шумана. И я сказала: «Я знаю это произведение. Мой отец исполнял в нем партию скрипки». Когда я заговорила, они начали хихикать, прикрывая рты, над моим английским. А потом обе взяли по книжке и стали читать, больше не обращая на меня ни малейшего внимания.
Наверно, надо писать по-английски, потому что моя учительница говорит, что я делаю большие успехи в изучении языка. Но она не знает, что когда я испытываю какие-то сильные эмоции, то для меня существует только один язык — идиш. И вот что меня так волнует. Театр. Мэми дважды водила меня в театр «Эдем», и я теперь смотрю все репетиции. Сейчас они репетируют пьесу под названием «Миреле Эфрос», или «Королева Лир». Мэнди говорит, что она поставлена по мотивам пьесы самого Уильяма Шекспира, «Король Лир», но на самом деле этот сюжет лучше. Мэми такая хорошенькая. Она на два года старше Товы, ей девятнадцать. Она очень красива. У нее пышные светло-рыжие волосы и темные глаза, а ее лицо кажется таким утонченным. Еще мне нравится, как Мэми повязывает свой шарф. Не так туго затягивает, как женщины в еврейских городках и деревнях. Нет, она повязывает его так красиво, что шарф обрамляет ее лицо, как рама картину. Она обещала научить меня повязывать шарф так же. Она такая стильная, Мэми! Как и Това, она работает на фабрике, где шьют блузки. Фабрика Мэми называется «Даймонд». Мэми занимается финальной отделкой уже готовой одежды. Она член организации «Еврейская молодежь». Там она и познакомилась с Товой. Но Мэми, похоже, не так серьезно относится к организации, как Това. И знаете, еще она немножко красится. Това никогда этого не делает. Никогда не взбивает волосы. И никогда не пользуется румянами, а Мэми, я уверена румянится. Впрочем, ладно.
Все происходит так быстро. Мало того, что моя сумасшедшая сестра влюблена в ирландского пожарного. Мало того, что я пытаюсь перейти в четвертый класс. Мало того, что папа репетирует Рахманинова; Мэнди говорит, что произведения Рахманинова можно сравнить с Большим каньоном в музыке, особенно Концерт номер три. Ладно, мало того, что мама шьет все эти образцы для покупателей из мечты Итци! Теперь я вам скажу, что задумала Това: она собирается организовать профсоюз!!! У нее будут большие неприятности. Может быть, даже большие, чем у еврейской девушки, влюбленной в нееврея. Это больше, чем концерт Рахманинова номер три! ЭТО БОЛЬШИЕ НЕПРИЯТНОСТИ!!
Пока,
P.S. Позавчера началась война между Японией и Россией. Просто думаю, что надо написать об этом!
Папа принес домой две газеты, «Джуиш дейли форвард» и «Нью-Йорк таймс», у меня получилось перевести «Таймс», прибавить информацию «Форвард» и узнать новости о войне. Военно-морские силы Японии атаковали Порт-Артур в Южной Маньчжурии, это в Китае, и они блокировали русские корабли. Это первая война, в которой используют «наземные мины» — они взрываются под землей и убивают десятки людей, а еще такие торпеды, которые рассекают воздух и тоже убивают десятки людей. Разве не удивительно, как много возможностей люди изобретают для того, чтобы убивать людей? О, ужас.
В Америке есть замечательный праздник — День святого Валентина. Это праздник любви, И угадайте, что случилось? О, это так романтично. Шон подарил Мириам красивую открытку в форме сердца. По краям открытка отделана кружевами, на ней нарисованы цветы и прекрасная девушка на качелях. И открытка пахнет духами. Конечно, Мириам пришлось ее спрятать, чтобы мама не нашла. Но она мне показала, куда спрятала подарок, и разрешила брать и рассматривать открытку в любое время, когда мамы нет рядом. Так что поздравляю с Днем святого Валентина.
Поделиться книгой: