Как говорится, ни убавить, ни прибавить.

А что мне надеть на первое свидание с любимым? Помнится, я как-то придумала себе специальный наряд. Он так и назывался: «костюм для прогулки с Сашей в парке майской белой ночью, когда цветут дикие фиалки». Длинное платье декольте из шелка-сырца, колье из лунного камня, сиреневые чулки с узором в виде тюльпанов, шелковые сапоги-ботфорты на шпильках, белые перчатки и черные волосы до пояса (парик). Представив себя в подобном наряде, я почему-то слегка устыдилась. «Нет, много чести будет наряжаться», – решила я и в результате выскочила за дверь одетая, как всегда, в джинсах и свитере. Разве что чуть-чуть накрасилась и слегка облилась духами.

Саша сидел на качелях во дворе, опустив голову, что-то задумчиво вертя в руках. Увидев меня, он сразу встал и приветливо улыбнулся.

– Это тебе, – протянул он букетик ветреницы. – Прекрасно выглядишь, кстати.

«Вот это да!» – потрясенно подумала я. Это было уже даже как-то чересчур. Передо мной словно стоял другой человек.

– Не нравится? – озабоченно спросил Саша. – Прости, я торопился, не было времени поискать что-то стоящее.

– Нет, почему же, очень нравится, – пробормотала я.

Цветы мне действительно нравились. Я вообще любила ветреницу. Но почему? Точнее, зачем? Как романтична я ни была, но здравый смысл во мне еще не умер. Раньше Саша никогда ничего мне не дарил. Он вообще лишних жестов не делал без крайней необходимости. Ему, наверно, что-то от меня надо. Причем такое, что для меня крайне опасно или неприятно. Например, исследовать очередное «место смерти». Или, не дай бог, что-нибудь передать через меня Погодиной…

– Даже не знаю, как мне тебя благодарить… – с умыслом произнесла я.

– Просто скажи «спасибо». Мне этого достаточно.

При этих словах Саша кинул на меня настолько нежный взгляд, что моя душа преисполнилась самыми мрачными подозрениями.

– Я тут подумал, что был не прав, – вдруг сказал Саша. – Вел себя не так, как следовало. Ну, сама знаешь, о чем я.

О чем это он, задумалась я. Ах, вот в чем дело! Как же я не догадалась! Это у нас совесть прорезалась, предательское поведение на Оредеже покоя не дает! Все встало на свои места, Сашина неестественная любезность логически объяснилась. Я сразу пришла в хорошее настроение.

– Да ладно, я все уже забыла, – снисходительно ответила я, чувствуя себя хозяйкой ситуации. – Там все растерялись, не только ты. Не бери в голову.

Саша рассеянно кивнул.

– Прогуляемся? – предложил он. – Погода сегодня великолепная.

– Неплохая идея. А куда мы пойдем?

– Может, у тебя есть конкретные пожелания?

– Погоди, дай подумать… Как насчет Удельного парка?

– Блестяще, – после секундного размышления кивнул Саша. – Лучше и придумать невозможно. Ты умница, Гелечка.

– Да ладно тебе, – смутилась я. – Просто в парке сейчас очень хорошо. Почки распускаются, ветреница цветет, фиалки… часов в одиннадцать запоют соловьи. Там такие красивые местечки попадаются…

– Не сомневаюсь. Мы их непременно посетим.

Саша одарил меня еще одним ласковым взглядом и улыбнулся – самую малость хищно. В этот миг он стал наконец похож на себя самого, и я остро и сладко почувствовала, что иду на первое свидание с настоящим объектом своих грез – самым вредным, холодным, эгоистичным и прекрасным парнем на свете.

А насчет местечек я упомянула не просто так. Дело в том, что несколько месяцев назад – на святках – мы с Маринкой гадали на суженого-ряженого. Поскольку мы были уже девушки взрослые, то традиционные методы, типа бросания сапога за дверь, литья воска в воду и приставания к случайным прохожим по поводу имени, были признаны устаревшими. Наше гадание было новаторским. На листе бумаги была проведена черта, с одной стороны которой написано «да», а с другой «нет». Потом к среднему пальцу подвешивалась нитка с иголкой, так чтобы иголка висела точно над разделительной полосой. Гадающая, держа руку над листом, задавала наводящие вопросы типа: «Уж не признается ли Саша мне в любви на этой неделе?» Иголка послушно отклонялась в нужную сторону. Результат гадания для меня был таков: в мае неизвестно какого года, между 11 и 12 часами вечера, в Удельном парке, на пригорке рядом с текучей водой под ивой, Саша выскажет все, что он обо мне думает, после чего мы сольемся в страстном поцелуе и будем жить долго и счастливо.

О предсказании я не забыла, и вот все шло к тому, чтобы оно сбылось.

Мы приехали на «Пионерскую», прогулялись вдоль ларьков, перешли через забитый ревущими грузовиками Кантемировский проспект и направились по тропинке в сторону парка. Удельный парк самой природой разделялся на две части: верхний парк – ухоженный, подстриженный и покрашенный, с пенсионерами-шахматистами и мамашками с колясками, и нижний – кусок дикого заболоченного березового леса, место выгула собак, молодежных посиделок и последующих пьяных разборок. Там же находилось основное гнездилище соловьев. Лично мне больше всего нравилась полоска неровного рельефа между верхним и нижним парками; зимой там стихийно возникало множество гор для саней и лыж, а летом там были сплошные овраги, заросшие ивняком и одуванчиками. Туда я и вела исподволь своего кавалера.

Саша пребывал в разговорчивом расположении духа (я уже знала, что он может быть приятным собеседником, если хочет кому-то понравиться). Сбивая хворостиной цветы ветреницы, которой вокруг нас росли целые поляны, и изредка обжигая меня взглядом, он чего-то рассказывал о музыке, упоминая абсолютно неизвестные мне группы. Я просто слушала его голос и млела, даже не пытаясь поддерживать разговор. Саша, проявляя чудеса тактичности, это заметил.

– А я думал, ты слушаешь «black metal». «Бурзум» тебе вроде нравился…

– Да я особо не разбираюсь. Просто я люблю хорошую музыку, неважно, попса или классика.

– Что значит «хорошая»? – хмыкнул Саша.

Я задумалась:

– Как бы сформулировать… Хорошая музыка цепляет. Она несет настроение и тебя им заражает. Причем неважно, какое настроение. Иногда и просто поорать, руками-ногами подрыгать очень приятно. А иногда хочется более сложных эмоций. Самая лучшая музыка – как дверь в другой мир: слушаешь, слушаешь и постепенно оказываешься там. Ну, вот твой любимый «Бурзум»…

Зря я его вспомнила. В моей памяти вмиг ожило странное путешествие – не то во сне, не то наяву – по пустынным новостройкам Лахты, разрисованным кровавыми рунами, и волна мороза прошла по коже, словно в холодную воду окунули.

– Ну?

– Нет, это неудачный пример.

– Почему же?

– Что ж ты хочешь, сам говорил – «место смерти». Нет, музыка очень сильная, но затягивает совершенно не туда, куда хотелось бы попасть по доброй воле. Разве Погодина тебе не рассказывала? – добавила я совсем чуть-чуть ядовито.

– О, Катька, – протянул Саша, сразу оживившись. – Помнится, мы с ней эту тему обсуждали. Она ныла, мол, боюсь, не понимаю ничего. Я тогда ей сказал: это твоя специальность, я в этом не разбираюсь. Если подряжалась на такую работу, так делай. А она на меня обиделась, дурочка…

«Это было до поездки на Оредеж или после? – с волнением подумала я. – Уж не поссорились ли Саша с Катькой? Ну если это правда, теперь он точно мой!»

– Да, – вздохнув, сказала я. – Погодина, она такая. Как хвастаться, так она самая крутая, а когда доходит до дела, оказывается пшик. Знаешь, как она травила меня осенью?

– Весьма любопытно послушать, – с ухмылкой произнес Саша.

Я с жаром принялась очернять Погодину. Рассказала, какая она стерва и зазнайка, про все наезды и подначки, и про «Рагнарек» не забыла. Саша слушал, кивал, временами хохотал, не спуская с меня пристального взгляда, который, однако, становился все холоднее и холоднее.

Мы прогулочным шагом брели по извилистой дорожке сквозь нижний парк. Над головой в темно-синем вечернем небе монотонно шумели едва зазеленевшие березы, в глубине парка подавали голос первые соловьи. В канавах еще стоял лед. Пахло талой водой, прелыми листьями; мне упорно мерещилось, что в воздухе разлит едва уловимый аромат диких фиалок. Народу вокруг не было никого. Полное уединение. Но я этого не замечала. Я ожесточенно нападала на Погодину, вымещая все свои весенние переживания.

– …И представляешь, до чего эта выдра под конец дошла? Решила меня погубить!

– Да ладно.

– Не веришь!? Клянусь, хотела убить самым натуральным образом. Когда меня унесло на Оредеже, это ведь была ее работа!

Саша остановился и вытаращился на меня с неподдельным изумлением:

– Так ведь вы же не можете создавать реальность вне училища!

– Это дело индивидуальное, – загадочно сказала я. – Если я могу, так почему бы не мочь и Погодиной?

– Ты хочешь сказать, что можешь творить… везде? – запнувшись, переспросил Саша. – Хм. Я не знал. Очень интересно…

– Нам запрещено, – пояснила я. – Но истинному дару… как там… не требуются ограничения. Это из Кодекса мастеров.

– Из Кодекса? А я и не знал, что вам его позволяют читать…

Саша погрузился в глубокую задумчивость.

Тропинка начала подниматься наверх. Скоро должны были начаться мои любимые овраги. Уже недалеко было до заветного места… Я начала нервничать, даже ладони вспотели. Саша ничего не замечал. Он смотрел в землю и что-то бормотал себе под нос.

– Мне тут звонила Катька, – сказал он после длительной паузы. – Говорит, приболела. Не знаешь, что с ней такое?

Несколько секунд я думала, не рассказать ли Саше про демона и уничтоженный домен – исключительно из злорадства – но в последний момент здравый смысл победил. И потом, если уж говорить все, то пришлось бы рассказать и о Князе Тишины, а мне почему-то ужасно не хотелось, чтобы Саша о нем узнал. Князь был моим и только моим призраком, и делиться им не хотелось ни с кем.

Я пожала плечами:

– Откуда мне знать?

– А Катькина подруга с идиотским именем – кажется, Эзергиль – считает, что это ты ей напакостила, – вскользь заметил Саша, оглядываясь по сторонам.

– Эзергиль может считать, что хочет, – отмахнулась я. – Доказательств у нее нет. Я тут ни при чем, и хватит об этом.

Мне, честно говоря, уже надоели разговоры о Погодиной. Я завела Сашу в парк с другой целью. И цель (географически) была близка. Мы поднялись на крутой склон и оказались на краю неглубокого оврага, казавшегося засыпанным снегом из-за зарослей ветреницы. На дне оврага журчал и переливался по гнилым веткам недавно оттаявший ручей. Над цветущими склонами оврага склонялась усыпанная зелеными почками ива.

Я засмотрелась, как над почерневшим льдом по краям ручья порхают две бабочки-лимонницы, и не услышала Сашиного вопроса.

– Я все-таки хотел бы разобраться, – задумчиво повторил он, гладя ладонью кору ивы. – Я понимаю, что у вас, девчонок, могут быть свои интриги. Мальчика не поделили, поцапались, это нормально, в общем, даже иногда полезно для правильного формирования характера. Но, когда детские разборки выходят из-под контроля, они порой становятся опасными для жизни. А иногда, Гелечка, случается, что деток используют для своих недетских разборок взрослые дяди и тети…

«Что за бред? – изумилась я. – И что за тон?»

– И когда близкому для меня человеку угрожает опасность, – продолжал Саша, глядя на меня в упор с очевидной ненавистью, – я просто обязан вмешаться, даже если некоторые лже-авторитеты прозрачно намекают, что это не мое дело. Первый раз я согласился. Хорошо, вы утверждаете, что ситуация под контролем, – я вам верю. Я даю вам шанс заслужить мое доверие. Но потом происходит катастрофа. И вместо того чтобы ответить за свои слова, мне приносят извинения и в очередной раз советуют не соваться не в свои дела…

– Саша, ты о чем? – растерянно перебила его я.

Ситуация нравилась мне все меньше и меньше. Я чувствовала нарастающую агрессию со стороны Саши, но не могла понять, в чем дело.

– …Э нет, говорю я, теперь это уже мое дело. Мое личное дело.

Где-то я уже слышала эти слова. Причем совсем недавно. Сказанные этим самым тоном сдержанной ярости и неприкрытой угрозы.

Я невольно попятилась от Саши. Он тоже отступил на шаг, еще раз медленно обвел взглядом окрестности оврага, и на его лице появилась удовлетворенная улыбка.

– Прекрасное безлюдное местечко. Никто нам тут не помешает поделиться заветными мыслями. А если ты рассчитываешь смыться, сначала выслушай меня. Любой лес – довольно любопытная структура. Ему присуще весьма полезное в данном случае свойство искажать пространство, дробя его на одинаковые элементы, а потом перемешивая их через неравные промежутки времени в произвольном порядке. У тебя был шанс подготовить мне тут первоклассную ловушку, но ты упустила время, а я уже не позволю тебе что-либо предпринять.

Я только глазами хлопала, тщетно пытаясь въехать в ситуацию.

Саша стоял на некотором отдалении и следил за моей растерянностью с искренним удовольствием.

– Смотри, – негромко сказал он, вытянув руку ладонью вверх.

На ладони лежало крохотное серое зернышко. Вдруг из него проклюнулся росток, потянулся вверх, выпуская и разворачивая резные листья; из листьев высунулся стебелек, на верхушке которого набух и распустился желтый цветок одуванчика. Саша подержал цветок перед моими глазами, после чего аккуратно пересадил его на ствол ивы. Одуванчик так и повис на стволе, как орхидея.

– Я знаю, что ты способна отделять иллюзию от реальности, – сказал Саша, – но этот парк слишком большой. В нем слишком много предметов и явлений. Тебе понадобятся годы, чтобы найти отсюда выход.

– Но, Саша, в чем дело?! – воскликнула я. – Объясни…

– Не прикидывайся, будто не понимаешь, чего я от тебя хочу, – неожиданно прошипел он. – Хватит делать круглые глаза. Я прекрасно помню, сколько времени тебе понадобилось в прошлый раз, чтобы снять иллюзию. Хочешь открыть карты? Так вот тебе прямой вопрос: кто уничтожил домен моей дочери?

– Твоей… кого?

На секунду мне показалось, что у меня солнечный удар. Сашино лицо потеряло очертания, распалось на части и растаяло в воздухе. Фигура моего собеседника стала как будто ниже и толще. Чеканные Сашины черты исказились, расплылись и покрылись морщинами, нос вытянулся, под глазами появились мешки…

«Да это же не Саша! – с ужасом поняла я. – Это Катькин папаша, мэтр Погодин, в Сашином обличье!»

– Если это сделала ты сама – я не исключаю такой вариант, – продолжал между тем Погодин, – то ты заплатишь. Хоть я всего лишь жалкий иллюзионист, моего мастерства на это хватит, будь уверена. Есть несчастные, которые живут в мире иллюзий годами, искупая свои преступления. Если уничтожение домена – твоя работа, то ты останешься в этом парке навсегда. Куда бы ты ни пыталась убежать, он всегда будет вокруг тебя. Ну, а если тебя кто-то использовал, предлагаю другой вариант. Ты говоришь мне, кто это, а я тебя отпускаю. Ну?

Я промолчала. В первый момент я порядком испугалась. Но почти сразу испуг сменился разочарованием и стремительно нарастающей злостью. Я злилась на всех: на Погодина, на Сашу, на Катьку, а больше всех на себя. «Размечталась, одноглазая! – с отвращением и горечью думала я, вспоминая свои нелепые мечты и не менее нелепые восторги по поводу внезапного Сашиного звонка. – Даже детям известно, что чудес на свете не бывает. Надо сразу предполагать самое худшее, и на сто процентов оно и окажется правдой. Это ж надо было так проколоться! Как я теперь сама себе буду в глаза смотреть?!»

– Я, кажется, задал вопрос, – ядовито повторил Погодин.

– Ничего я вам, дяденька, не скажу, – желчно ответила я. – Обойдетесь.

– Та-ак, – протянул мэтр. – Значит, будем играть в партизан. Ты хоть представляешь, что я могу с тобой сделать?

– Ничего вы сделать не можете, – подумав, ответила я. – Бон, Катька попыталась, и что с ней теперь? А насчет бесконечного парка, так сами знаете, что я умею распознавать иллюзии. Так что лучше оставьте меня в покое.

Моя последняя фраза Погодина взбесила.

– На помощь надеешься, пигалица? – зловеще произнес он и отступил на шажок. – Погоди же, когда я выясню, кто за тобой стоит, вам всем мало не покажется!

«Да он же меня боится! – догадалась я. – Не знает, что я могу, а что нет. Запугивает, а сам держится на всякий случай подальше».

Проблема состояла в том, что я тоже не знала, чего мне ожидать от Погодина. С иллюзионистами его уровня я просто не сталкивалась. Так что в некотором роде мы были на равных.

– Ты, наверно, представляешь, каково это – когда уничтожают твой домен, твою собственную Вселенную? – зашел Погодин с другой стороны. – Это сравнимо с медленным изощренным убийством. Как будто твою душу разрывают на части и поочередно втаптывают ее обрывки в грязь. Вот что ты устроила моей дочери! Но ты ведь не хочешь пережить нечто подобное сама, верно? Твой домен тебе дорог?

– А нет у меня никакого домена! Можете проверить, – заявила я, и, глядя на офигевшего Погодина, подумала: «Два-ноль в мою пользу».

Но запас угроз Катькиного папаши еще не был исчерпан.

– Я приму все меры, чтобы тебя исключили из училища. Поверь, это в моих силах. Сорняки надо уничтожать в зародыше.

– У меня такое чувство, будто вы уже пытались вырвать сорняк, – насмешливо сказала я. – Позавчера, в кабинете Николаича. Что-то не больно у вас получилось.

– Ладно, – сквозь зубы процедил Погодин. – Если не желаешь по-хорошему, возвращаемся к первоначальному варианту.

Папаша вдруг наклонился, набрал горсть земли и швырнул мне в лицо. Мои глаза запорошила пыль и зеленые бусины ивовых почек, порыв ветра вырвал из рук букетик ветреницы. Я на мгновение зажмурилась, а когда открыла глаза, увидела, что Погодин исчез, а парк изменился.

Я по-прежнему стояла на краю оврага, но обрыв был с другой стороны. Вместо ивы росли какие-то кусты с темно-красными ветками. Ива тоже присутствовала, но в стороне, раскидистая и корявая. Дорожка, по которой мы пришли, растворилась в зарослях ветреницы. Вокруг сплошной стеной росли березы.