— Извини. Просто к слову пришлось, что бюрократию не объедешь. А ребята перспективные у тебя есть! Бородько, Рудин… Кто там еще — Зарембо, Полосников! Они что, по-твоему, хуже этих пижонов, которые просиживают штаны в «Козероге»?
— Да это разное, — снова поморщился Леший. — «Знающие» через свой нюх все каналы проходили, каждый камешек в мозгах помечен. А наши ребята по картам закидывались. Это большая разница. Поэтому в «Козероге» моих и не принимали. Там старая школа сидела, им наше картографирование — как роза через противогаз, никакого кайфа…
Евсеев презрительно скривился.
— Брось! Не эти хваленые «знающие» вычистили из Фрунзенских пустот группу Хриплого, который сплавлял кавказцам взрывчатку с армейских складов! И банду Зиновьева, которая в Стромынском коллекторе пряталась, не они постреляли! И предотвратили теракт на Филевской линии в 2007-м не они, а ты со своими парнями! Что, не так? Молчи, не надо! Я сам тебе скажу, чем эти козероги занимались в то время. Они пили пиво с сосисками. Да, и еще — травили байки. Вот все, что они могут. Да и сейчас, наверняка, то же самое делают…
— Да нет… Сейчас и их в «Роге» нет, там теперь другое кружилово-мутилово…
Трудно быть идеальным начальником, а может, и невозможно. Майор Евсеев тяжело вздохнул и одним мазком перечеркнул портрет прогрессивного руководителя новой формации.
— Короче, Алексей, если ты уйдешь, «Тоннель» развалится к чертям собачьим! Потому что ребята — и Рудин и Палец, даже Заржецкий с Середовым — они молятся на тебя! Да и честно скажу — замены тебе нет! Не вырастил ты еще себе замену! Уйдешь ты — уйдут и твои парни. А кто придет? Нынешние ушлые пацаны, которым все равно, где «рубить бабло»? Получится вариант «Неверов номер два»! Будут опять трупы в «минусе», стрельба, взрывы, кровь, грязь… А ты будешь пить пиво. И твои парни будут пить пиво, травить байки и строить из себя самых настоящих «знающих». Кайф, да?!
— Зачем сразу в крайности, — пробубнил Леший.
— Крайности сами вылазят, причем из мелочей… Из равнодушия, безалаберности, пофигизма, — Евсеев протянул руку, нетерпеливо пошевелил пальцами. — Дай-ка сюда это…
— Что? — то ли не понял, то ли сделал вид, будто не понял, Леший.
— Бумажку твою сортирную…
Евсеев перегнулся через стол, выдернул из расслабленных пальцев рапорт, порвал и выбросил в корзину.
— Только если на инструкции плевать, то все равно получится «Неверов номер два»! Или «три» — неважно!
— Да что ты теперь мне этим Неверовым тычешь! — возмутился Леший. Это хороший знак: если бы оскорбился за бесцеремонно порванный документ — было бы хуже.
Евсеев чуть заметно улыбнулся.
— Да, кстати, насчет Неверова, — сказал он, как ни в чем не бывало. — Переходим к основному вопросу.
— А эти что, для разминки были? — все еще недовольно хмыкнул Леший.
Начальник отдела отмахнулся.
— Всплыла одна интересная информация: парень из группы Хриплого — Гурский его фамилия, когда-то, оказалось, с Неверовым работал. Гурского помнишь? Кличка — Гера, белобрысый, ты еще говорил, что крашеный, наверное. Так вот, вылез там один темный эпизод с вооруженным ограблением в 1999 году — квартира коллекционера Аделя, специалиста по искусству эпохи модерна, ну и вообще по первой половине ХХ века… Знавал такого?
Леший хмуро кивнул.
— Ограбление очень интересное. Налет, выбитая дверь, маски, пистолеты — и ничего, считай, не взяли. Избили не очень сильно, перерыли все и ушли… Адель заявил о двухстах долларах, якобы спрятанных в бельевом шкафу, а также о каком-то ящике с архивами — вот и весь ущерб! А у него не квартира — музей! Но ничего ценного не вынесли! Как говорится: замах рублевый, да удар… копеечный!
— Удар херовый! — поправил любящий правду Леший.
Но Евсеев не обратил на уточнение никакого внимания и невозмутимо продолжил:
— Дело зависло нераскрытым, все про него забыли, как вдруг…
Пошарив в кармане, почти идеальный начальник отдела достал ключ, открыл ящик стола, достал черный пластиковый конверт и положил на стол, прикрыв рукой.
Леший нетерпеливо заерзал на своем стуле. Он не любил, когда тянут кота за хвост.
— У Гурского при обыске обнаружили тот самый ящик из архива Аделя. Внутри — мебельные каталоги 30-х годов, вырезки из модных журналов, чушь всякая… И среди этой шелухи — записная книжка лейтенанта НКВД Шапошникова, бойца 3-го взвода особого подразделения правительственной охраны, известного как «ОП-79»…
— «Семьдесят девятое особое»? — перебил его Леший. — То самое?
— Это для тебя оно «то самое». А я не историк, не диггер, не кладоискатель. Это ты мне рассказал слухи про пропавшее золото и про Хранилище, где оно лежит. А я стал в нашей среде щупальцами шевелить и совсем недавно узнал, что действительно была в 41-м году проведена секретная операция «Семь-девять» по эвакуации золотого запаса и действительно большая партия золота потерялась. Не две тонны, как ты говорил, побольше: то ли шесть, то ли шестьдесят тонн…
— Ну, и еще, что все это якобы легенда и враки, — добавил Леший. — На эту легенду многие диггеры клюнули, ох, многие…
— Понятное дело. Лучше списать такое дело на легенду, чем на халатность. Раньше ведь за такую халатность без разговора — расстрел!
Евсеев открыл конверт, достал оттуда бумажный лист и пододвинул его к Лешему.
— Что имею, как говорится. Бери, смотри, не бойся. Это не оригинал, обычная сканированная копия.
— Всего один лист? — Леший развернул бумагу, хищно воткнулся в нее носом. Нахмурился, отодвинул, посмотрел с обратной стороны. — В смысле, я думал, будет целый блокнот, как вы и говорили…
— Один, — сказал Евсеев. — Остальные странички были не заполнены.
Еще раз внимательно осмотрев находку, Леший добавил:
— Да и здесь не густо, прямо скажем… Схема — не схема. Палочки, кружочки. Стрелки. Руны какие-то… Он бумагу экономил, что ли, этот Шапошников?
Леший осторожно положил лист на стол, тут же снова взял, встал, подошел к окну, посмотрел на свет.
— А откуда известно, что это принадлежало именно лейтенанту Шапошникову? — спросил он. — И что именно этот Шапошников в «Семь-девять» участвовал?
— Блокнот именной. Всем офицерам подразделения под расписку выдавали. Личный номер отпечатан типографским способом на обложке и каждой странице. Бумага гербовая. Специально для секретных записей.
— Ага, — сказал Леший. — Значит, все-таки не легенда, не слухи?
— Не легенда, — подтвердил Евсеев. — Но все подтверждения на уровне слухов.
— И Неверов за этим блокнотом охотился…
— Только воспользоваться не смог. Гурский говорит, никто ничего не понял из этой схемы.
Евсеев повернулся к Лешему, все еще стоящему у окна.
— Хочешь поискать золотой запас?
— Зачем? — покосился на него Леший. — Сколько диггеров за него головы сложили — и все без толку. Зачем мне сейчас искать на жопу приключений?
— Аполитично рассуждаешь, товарищ майор! — голосом героя «Кавказской пленницы» произнес начальник отдела. — В то время как наша страна в сложное кризисное время остро нуждается в пополнении золотовалютных резервов…
Евсеев махнул рукой и перешел на свой обычный тон.
— Короче, смотри, что я накопал. За четыре военных месяца 1941 года золотой запас СССР уменьшился на десяток тонн — хотя никакие крупные финансовые сделки типа оплаты по лендлизу или закупки вооружений в тот период не производились. Зато в конце ноября крупная партия презренного металла была передана спецподразделению «ОП-79» для операции «Семь-девять»! А поскольку тогда золото тоннами не пиздили, да и килограммами с граммами тоже, значит, оно не выехало не только за пределы страны, но даже Московской кольцевой дороги! И осело где-то в подземных коммуникациях, больше негде… Думаю, были утеряны координаты места захоронения или погибли носители информации, война ведь! А золото по-прежнему лежит, где его спрятали!
— А я при чем? — без энтузиазма спросил Леший.
— Да при том, что подземелья столицы, это уже и официально — твоя епархия! Найдем золото, страна нас отблагодарит. Тебя, твой взвод, меня, вышестоящее начальство. Одним словом, всем польза! Что скажешь?
— Десять тонн золота — это сколько будет в долларах? — деловито поинтересовался Леший.
— Я в котировках не разбираюсь, — Евсеев пожал плечами. — Что-то около… Миллионов триста, наверное.
— Ну да, — Леший усмехнулся. — Отдать триста миллионов и получить горячую благодарность и внеочередное звание…
— Короче, — сухо оборвал его Евсеев. — Берешься или нет?
— Конечно, берусь, — сказал Леший, вставая. — Только как быть с этой дурацкой жалобой?
— Отпишемся, не впервой, — удовлетворенно ответил несостоявшийся идеальный начальник.
На столе зазвонил аппарат спецсвязи, Евсеев снял трубку и махнул Лешему рукой: все, свободен. Тот сделал единственное движение и исчез. Именно так он растворялся во мраке московских подземелий.
— Майор Евсеев слушает, — четко произнес самый обычный начальник отдела.
— Здравия желаю, товарищ майор! Докладывает начальник особого отдела полигона 17/3 подполковник Мережков, — ответили в трубке по сверхзащищенной связи. — Старт в 16–00 по московскому времени. Плановые контрразведывательные мероприятия проведены в полном объеме, нештатные ситуации не возникали. Какие будут дальнейшие указания?
— Держите меня в курсе, — сказал Евсеев и хотел уже было закончить разговор, но не удержался, спросил: — Как там настроение на полигоне? Полетит птичка?
— Надеемся, товарищ майор. Мандраж сильнейший, конечно. Тут кого только не понаехало! Крупнейшие испытания со времен СССР, не шутка…
— Доложите результат! — приказал Евсеев. — И удачи вам…
Здесь природа суровая — даже солнце не золотое, а серебряное. Ветер пронизывает матросские бушлаты часовых насквозь, серые холодные волны Баренцева моря бьются далеко внизу о скальную гряду, кричат беззвучно чайки — высокопоставленные гости из обзорной рубки видят только, как они раскрывают свои желтые клювы.
Северная стена командного пункта, выходящая на море — сплошь толстое бронированное стекло от пола до потолка, как в каком-то фильме про Джеймса Бонда. КП и сделали напоказ — один из бывших Верховных главнокомандующих собирался когда-то приехать на испытание. И не приехал. А вырубленная в скале пещера с панорамным обзором — осталась.
Рубка наблюдения расположена на тридцатиметровой высоте и слегка выступает из гранитного массива, поэтому кажется, что паришь прямо над вспаханным непогодой морем. Целая толпа штатских и военных жмется к бронестеклу: черные, густо-синие, темно-коричневые пиджаки; оливковые мундиры с защитного (полевой вариант) цвета звездами, одно-единственное цветное пятно — красное платье, будто яркая бабочка затесалась среди облепивших стекло фонаря жуков и кузнечиков.
— За счет высоты обзор хороший… Вон, корабли обеспечения…
— Шикарный вид, представляешь, картину нарисовать и в коридоре Дома правительства повесить…
— А я бы у себя на даче повесил. Если художник хороший…
— Ужас как красиво, я просто в восторге!
А Семаго здесь не нравится. Голова кружится, подташнивает, и вообще… На полигоне «сухой закон», ни-ни, но раз в неделю вездеход ходит в поселок за тридцать километров — там почта, баня, прачечная, сельмаг… А еще «Чайная», где чая отродясь не водилось. Тут его вообще не пьют: все больше спирт на морошке. Но в поселок и офицеры, и вольнонаемные ездить любят. Вроде как в настоящей бане попариться…
Вчера местный конструкторский сектор ради них с Гуляевым — главным конструктором «Циклона», устроил на базе большой «банный день». И не понять, из-за чего сегодня так погано — то ли водка паленая, то ли снова оживают старые страхи… Хотя он всегда клаустрофобией мучился — боязнью замкнутого пространства, а тут наоборот — большой простор, высота, это уже акрофобия… Но в башке все рядом, уж если завелись эти долбанные фобии, то они переплетаются, как разноцветные провода в жгутах ракетного компьютера…
Кстати о птичках! В двух километрах от берега, на глубине восьмидесяти метров в эту самую минуту маневрирует, борясь с подводным течением, атомный подводный ракетный крейсер стратегического назначения ТК-209 «Ярослав Мудрый». В одной из его пусковых шахт, специально переоборудованной к сегодняшним испытаниям, висит экспериментальный экземпляр баллистической твердотопливной ракеты «Молния», морского базирования, — стартовая масса 40 тонн, пять учебных боеголовок под головным обтекателем. В самом скором времени ей предстоит преодолеть расстояние в шесть тысяч километров до полигона Кура на Камчатке. Если все пройдет гладко, то и морской вариант примут на вооружение, и прямо под него запустят в производство сразу три подводных крейсера. Короче, задача сегодня стоит очень важная. Но внешне это никак не проявляется.
И крейсер, и ракета скрыты от десятков пар глаз и визуальному восприятию не поддаются. Об их существовании и местоположении говорят лишь прыгающие цифры и зеленые точки на приборах в отсеке управления, скрытом в скальной толще за наглухо задраенной стальной дверью. Именно там находится главный штаб, вся связь, там сейчас работает руководство запуска, именно там происходит все самое важное.
Из наблюдательной рубки можно только полюбоваться захватывающим дух видом да увидеть на морской поверхности два вытянутых черных силуэта в направлении северо-запад — это противолодочные корабли «Буревестник» и «Татарстан», они поддерживают связь между штабом и РПКСН,[2] ведут наружную видеосъемку, фиксируют эхограмму, а кроме того, готовы к осуществлению защитно-боевых и спасательных функций — мало ли как дело обернется…
Картинка с камер корабля передается сюда, на огромный монитор, занимающий почти всю восточную стену рубки, — техники зовут его «свадебный», он предназначен для гостей и приглашенных, создавая ощущение сопричастности происходящему таинству. Главный монитор, контрольный, находится в соседнем отсеке, все переговоры с пусковой группой в крейсере дублируются через громкую связь, только в наблюдательную рубку передают только то, что считает нужным старший смены запуска.
Уже прозвучала пятиминутная готовность, все ждут начала отсчета. Публика мается, некоторые начинают нервничать.
— Не волнуйтесь, Ирина Валерьевна, через пару минут вы все увидите! Лучше смотреть на мониторе: в окно — мелко, не разберешь, — слышится впереди трескучий голос начальника пресс-службы полигона.
Он окучивает дородную блондинку в легкомысленном среди господствующей темно-зеленой гаммы красном платье — наблюдателя из думской комиссии по обороне. Блондинка позевывает, прикрываясь ладошкой — все они торчат здесь со вчерашнего дня, вставать пришлось рано, поскольку в день испытаний полигон оживает в шесть утра и исключений ни для кого не делается.
— Чувствую, темнят они там что-то, Сергей Михайлович, — тихо басит Гуляев.
Семаго посмотрел на часы.
— Пять минут не прошло.
— У них в прошлом году на испытаниях автоматическая защита в шахте заглючила, не выпустила ракету, — гнет свое Гуляев. — И никому ничего не сказали, просто выключили громкую связь…
У него сероватое помятое лицо. Семаго понимает, что сам выглядит не лучше.
— Все будет нормально, — говорит он. — Тем более наша «Молния» госприемкой принята, а морской вариант — больше Царькова головная боль…
Народу в рубке человек двадцать. У окна, повернувшись к публике спиной, стоит секретарь правительственного Комитета обороны. Рядом, чуть позади, — первый вице-премьер, курирующий военно-промышленный комплекс, первый замминистра обороны, начальник Генштаба, начальник Управления особых отделов ФСБ…
Местный особист Мережков — дородный, полноватый, в отутюженном подполковничьем мундире, от своего шефа не отходит: стоит за спиной, готовый выполнить любую команду. И не зря: глянется московскому руководству, ублажит как-нибудь особо, — может, и вылетит с повышением из этой дыры в крупный округ, а то и в саму первопрестольную… В шаге за подполковником, почти по стойке «смирно», застыл худой, с землистым лицом капитан-оперуполномоченный, как его… Разувалов, кажется… Интересно, если он станет начальником — растолстеет? Почему-то именно так и выходит… А пока подносит хвосты подполковнику, служит верой и правдой, тоже с надеждой — пойдет тот на повышение, может, и порекомендует на свое место… Чего-то у них рожи кислые да измочаленные?
«Может, тоже „на помывку“ ездили? — усмехнулся про себя Семаго. — Наверняка: за всеми приезжими местных закрепляют для гостеприимства…»
Коротенький здоровяк с толстыми икрами, которые натягивают узкие брючины так, что их приходится периодически одергивать, — это и есть Царьков, директор ВНИИ ВМФ «Точмаш», генеральный подрядчик по проекту «Морская Молния». Точмашевцы до этого никогда сами не переделывали обычную БР[3] на морское базирование, это их первый опыт, первый блин, и напортачили они изрядно. Когда на выручку позвали НПО «Циклон», где работают Семаго и Гуляев, «бобики»[4] сидели практически в каждом узле, включая двигатели. Семь месяцев длилась доработка, два месяца ушло на стендовые испытания, причем все это время Минобороны торопил их, прессовал нещадно, чтобы вбиться в какие-то свои графики. Было трудно, но дело того стоило. Семаго полагал, что если сегодня все пройдет гладко, разговоры о вытеснении твердотопливных двигателей жидкостными прекратятся и «Циклон» с его наработками будет монополистом в этой сфере — по крайней мере на территории СНГ…
— «Памир», как слышите? — ожили, наконец, динамики громкой связи. — Контроль функционирования.
При первых же словах штаба управления рубка затихла. Блондинка из думской комиссии достала из сумочки очки в золотой оправе, надела и с
— «Кавказ», слышу вас хорошо. Докладываю параметры, — отозвался крейсер. — Тангенс угла запуска 18, угол возвышения 11, котангенс 7, тоннель траектории…
Блондинка со значением кивала, будто прекрасно разбиралась во всех этих тангенсах и котангенсах.
Семаго радовался, что он сейчас не в отсеке управления, не «на кнопке». И тем более не там, под водой… Хотя ему, как одному из руководителей «Циклона», положено находиться поближе к стартовой команде, вроде гаранта безопасности и успешного пуска. На «Курске» так и было — только «гаранты безопасности» погибли вместе с экипажем. И кому от этого легче?
Нет, пусть Царев под шахтой сидит… Или Гуляев — он же Главный конструктор! Только сейчас начальники на рисковые дела не подписываются — подчиненных посылают… Мода такая пошла… Ну, и Семаго по этой моде послал вместо себя молодого конструктора из группы доводки. Тот с радостью: серьезная командировка, грамоты, премии, уважение и почет! Семаго тоже доволен.
— Отсчет запуска! — звучит следующая команда.
— Есть, отсчет запуска! Десять… Девять… Восемь… Семь… Шесть… Пять… Четыре… Три…
Тихо забулькало рядом — это Гуляев не выдержал, налил себе минералки. Никто не обратил внимания, только особист этот, Разувалов, уставился, смотрит усталыми глазами — нет ли в этом звуке угрозы вверенному объекту…
Поделиться книгой: