Шерли Джексон

Наваждение

Спалось плохо: Джейми ушел в половине второго, и она нехотя легла; спала урывками, то и дело просыпалась, вглядываясь в полумрак, снова и снова вспоминала и — опять проваливалась в зыбкую дрему. Так промучилась до семи и в конце концов встала. Поставила кофейник и чуть ли не час просидела с чашкой кофе — позавтракать по-настоящему они собирались по дороге. Одеваться пока рано, а больше делать нечего. Ополоснула чашку, застелила постель, тщательно перебрала все, что хотела сегодня надеть, задержалась у окна: как бы погода не подкачала. Присела было с книжкой, но передумала, взялась за письмо к сестре. Старательно вывела: «Милая Энн! Когда получишь письмо, я уже буду замужем. Удивлена? Мне и самой не верится. Вот узнаешь, как все получилось, еще больше удивишься…»

Задумалась над следующей фразой, прочитала написанное и порвала. Снова к окну: напрасно волновалась, погода определенно налаживается. Нет, пожалуй, синее шелковое платье она не наденет. Чересчур оно простое, даже строгое, а так хочется быть нарядной, женственной… В смятении начала рыться в шкафу, задержалась на ситцевом платье, которое носила прошлым летом; наряд явно для молоденьких, с оборкой у ворота, да и прохладно еще в ситце, а все же…

Она повесила оба платья на дверцу шкафа и вошла в закуток, где стояла плита. Зажгла конфорку под кофейником и посмотрела в окно: солнечно. Забулькал кофейник, и она налила себе в чистую чашку. Съесть бы чего — нибудь, а то кофе да сигареты, чего доброго голова разболится. Хорошенькое дело — в день свадьбы. Пошла в ванную, взяла с полки жестянку с таблетками и сунула в синюю сумочку. Кстати, к ситцевому платью и сумочку бы другую — коричневую, но коричневая вся истрепалась. Она растерянно глядела то на ситцевое платье, то на синюю сумочку, затем отложила сумочку, принесла чашку, уселась у окна и, прихлебывая кофе, обвела взглядом единственную свою комнату. Вечером они вернутся сюда, все должно быть в порядке. «Ой, — вдруг похолодела она. — Да ведь я забыла сменить постельное белье!» Из шкафа, с верхней полки, достала простыни и наволочки и торопливо стянула белье с постели; не хотелось думать, зачем его сейчас менять. Узенькую свою кушетку она застилала на день покрывалом, никто и не догадается, какие под ним простыни — свежие, нет ли. Грязное белье отнесла в ванную, пихнула в корзину вместе с полотенцами и повесила чистые полотенца. Когда наконец вернулась в комнату, кофе уже остыл, но все же она его выпила.

Посмотрела на часы: уже десятый; вот теперь надо спешить! Приняла душ, вытерлась чистым полотенцем, сунула его в корзину и заменила свежим. Одевалась тщательно, белье почти все новое, а то, что носила накануне, даже ночную рубашку, тоже отнесла в корзину. Когда дошла очередь до платья, она замешкалась у шкафа. К синему, конечно, не придерешься — и в порядке, и к лицу, но Джейми уже видел его, да и хочется в такой день чего-то особенного. А вот ситцевое как раз нарядное, и Джейми в новинку, да только рано еще его надевать — не сезон! «В конце концов, сегодня моя свадьба! Что хочу, то и надеваю», — решила она и сняла ситцевое платье с вешалки. Оно скользнуло ей на плечи, душистое, невесомое. Взглянула на себя в зеркало: из-за оборок почти не видно шеи, юбка широкая, свободная, в такой бы кому-нибудь помоложе бегать, танцевать, ходить, покачивая бедрами. Разглядывая себя в зеркало, она с отвращением думала: «Что вырядилась? Будто специально для него хочешь моложе казаться, специально для свадьбы». И сорвала с себя платье так резко, что шов под мышкой лопнул. В старом, синем, привычно, однако совсем не празднично. «Не в одежде дело», — твердо сказала она себе и потерянно заглянула в шкаф: не найдется ли еще чего-нибудь? Ничего, совсем ничего, что подошло бы для их с Джейми свадьбы. Может, сбегать в ближайший магазин, купить новое? Нет, не успеет, уже почти десять, а надо и причесаться, и подкраситься. С прической-то просто — заколола пучок, и все. С лицом сложнее: хочется и выглядеть как можно лучше, и самой собой остаться. Не скрыть — и не стоит пытаться — увядающей кожи, морщинок у глаз. Ведь получится, что она нарочно молодится, ради свадьбы. И все-таки нельзя, нельзя допустить, чтобы у Джейми была усталая, поблекшая невеста! «Как-никак, уже тридцать четыре, никуда не денешься», — безжалостно сказала она своему отражению в зеркале ванной. По документам, правда, тридцать.

Две минуты одиннадцатого. Все плохо, все не то — и платье, и лицо, и квартира. Снова подогрела кофе и присела у окна. А что еще делать? В последнюю минуту все равно ничего не поправишь.

Смирившись, успокоившись, она попыталась представить себе Джейми, его лицо, голос и… не смогла. «Так всегда бывает, когда любишь», — решила она и предалась мыслям о том, что ждет их не сегодня, не завтра, а позже; как славно заживут они в домике за городом, она бросит работу, он будет писать; всю неделю они мечтали об этом. «Я когда-то отлично готовила, — говорила она Джейми. — Вот погоди, такими цыплятами тебя угощу, пальчики оближешь. А еще безе и голландским соусом», — добавила она тогда с нежностью в голосе: пусть ему запомнятся эти слова.

Половина одиннадцатого. Она встала и подошла к телефону. Набрала номер и услышала металлический женский голос: «Десять часов двадцать девять минут». Машинально перевела стрелку на минуту назад, а в памяти всплыл собственный голос — провожая Джейми ночью, она говорила: «Так, значит, в десять. Буду ждать. Неужели это все наяву?» А он шел по коридору и смеялся.

К одиннадцати она зашила лопнувший шов и убрала шкатулку с нитками на место, в шкаф. Переоделась в ситцевое платье и опять села у окна с очередной чашкой кофе. Напрасно так спешила, собралась кое-как, впрочем, теперь уже ничего не поправишь, разве что приняться за все сначала, а ведь он вот-вот придет. Еды в доме нет, если не считать ветчины, десятка яиц, хлеба и масла, упакованных и нетронутых; она припасла их на завтрашнее утро, первое утро супружеской жизни, Не сбегать ли вниз, в закусочную? А на двери оставить записку. Нет, лучше еще немного подождать.

В половине двенадцатого она все-таки спустилась вниз — кружилась голова, мутило от слабости. Будь у Джейми телефон, она бы позвонила, а теперь достала бумагу, ручку, написала: «Джейми, я в закусочной. Вернусь через пять минут». Испачкала пальцы чернилами, пришлось идти в ванную отмывать руки; вытерла их чистым полотенцем и тут же заменила его. Прикрепила записку к двери; еще разок оглядела квартиру — все ли в порядке; запирать не стала, лишь прикрыла: вдруг он придет.

В закусочной ничего не захотелось брать, кроме кофе; да и его не допила — внезапно мелькнула мысль: он, наверное, уже там, наверху, ждет, волнуется, хочет скорее ехать!

Но дома все по-старому, словно и не уходила: на двери нечитаная записка, внутри тихо, накурено… Растворила окно, присела около и — забылась; открыла глаза — без двадцати час.

И тут ей стало страшно. Страшно очнуться вот так, будто от толчка, в тщательно прибранной комнате, где все готово, нетронуто, все ждет с десяти утра. Нельзя терять ни минуты! Вскочила со стула, метнулась в ванную, плеснула на лицо холодной воды, вытерлась чистым полотенцем, повесила его не глядя, менять не стала, еще успеет. Без шляпы, в пальто поверх ситцевого платья, с неподходящей синей сумочкой, в которой лежали таблетки, она заперла квартиру и, не оставив записки, сбежала по ступенькам. На углу поймала такси и дала водителю адрес Джейми.

До его дома рукой подать: она бы дошла пешком, если бы не слабость. В такси вдруг кольнуло: как глупо — примчаться на машине прямо к дому, вызывать Джейми. Попросила водителя высадить ее на углу, расплатилась, подождала, пока тот уехал, и лишь потом пошла дальше. Она здесь впервые; дом приятный на вид, старый, фамилии Джейми нет ни на почтовых ящиках в парадном, ни на табличках у звонков. Сверила адрес — все правильно; наконец нажала звонок с табличкой «Привратник». Минуту спустя внутри раздалось гудение, она толкнула дверь, очутилась в темном коридоре, остановилась; на другом конце открылась дверь.

— Вам чего? — услышала она чей-то голос.

В тот же миг мелькнула мысль: а как спросить? И она пошла к человеку, который ждал ее в освещенном квадрате. Когда она приблизилась, он снова спросил: «Вам чего?» Теперь она увидела мужчину в домашней рубашке; они едва различали друг друга.

И она решилась:

— Мне нужен один человек, он живет в этом доме, а фамилии нигде нет.

— Как звать-то? — поинтересовался мужчина; что поделаешь, придется сказать.

— Харрис… Джеймс Харрис.

Мужчина немного помолчал и повторил:

— Харрис, — и, заглянув в освещенную комнату, позвал:

— Марджи, поди сюда на минутку.

— Чего еще? — послышался голос; женщина в комнате, видимо, не спеша поднялась со стула и показалась на пороге, вглядываясь в темноту.

— Да вот, Харриса тут какого-то спрашивают, — объяснил мужчина. — Живет здесь вроде бы. Есть у нас такой?

— Нет, — насмешливо откликнулась женщина. — Нету здесь никакого Харриса.

— Такие дела, — сказал мужчина и взялся за дверь. — С домом-то у вас промашка вышла, — и прибавил, понизив голос: — А может, с парнем. — И они с женщиной дружно рассмеялись.

Когда дверь за ними почти закрылась, она, оставшись одна в потемках, выпалила в видневшуюся еще полоску света:

— Он живет тут. Я точно знаю!

— Слушайте, — женщина приоткрыла дверь. — Не вы первая, не вы последняя.

— О чем это вы?! Да вы ничего не поняли! — с достоинством произнесла она; чего-чего, а гордости у нее за тридцать четыре года накопилось в избытке.

— Ну, какой он из себя? — устало спросила женщина, придерживая дверь.

— Высокий такой, волосы светлые. Носит синий костюм. Он писатель.

— Нет. — Женщина покачала головой. — Хотя, погодите, это не тот ли, с третьего?

— Я этажа не знаю.

— Был тут один. — Женщина задумалась. — Все в синем костюме ходил, жил недолго на третьем. Снимал квартиру у Ройстеров, пока те гостили у ее родителей за городом.

— Похоже, он. Мне, правда, казалось…

— Этот почти все время синий костюм носил. А вот высокий он или нет — не помню. Почти месяц здесь жил.

— Месяц назад как раз…

— Спросите-ка у Ройстеров, — посоветовала женщина. — Они сегодня утром вернулись. Квартира Зб.

Дверь за ней закрылась, теперь уже окончательно. В коридоре было темно, а на лестнице еще темнее.

На второй этаж пробивался слабый свет из слухового окошка. Двери квартир выстроились в ряд, по четыре на площадке, молчаливые, неприветливые. У квартиры 2 — бутылка молока.

На третьем этаже она с минуту постояла, прислушалась: из квартиры Зб неслась музыка, раздавались голоса. Наконец она постучала раз, другой… Дверь отворилась, и выплеснулись звуки музыки — передавали симфонический концерт.

— Здравствуйте, — сказала она вежливо женщине, появившейся на пороге. — Вы миссис Ройстер?

— Да, — женщина была в халате, на лице остатки вечернего грима.

— Вы позволите кое-что узнать у вас?

— Слушаю, — сказала миссис Ройстер, но войти не пригласила.

— Я насчет мистера Харриса.

— Какого еще Харриса?

— Джеймса Харриса. В квартире у вас жил.

— А-а, — она будто очнулась ото сна. — Ну и чего же он натворил?

— Да ничего. Просто ищу его.

— А-а, — повторила миссис Ройстер и раскрыла дверь пошире. — Входите, — и позвала: — Ральф!

Квартира по-прежнему наполнена музыкой; на диване, на стульях, на полу — раскрытые чемоданы. В углу стол с остатками завтрака; молодой человек, сидевший за столом, на секунду показался похожим на Джейми; он встал, подошел к ней:

— В чем дело?

— Мистер Ройстер, — музыка заглушала голос. — Внизу мне сказали, что у вас тут жил мистер Джеймс Харрис.

— Жил, а вот как звать — понятия не имею.

— Вы ведь, кажется, ему квартиру сдавали? — удивилась она.

— Да я его совсем не знаю, — сказал мистер Ройстер. — Это приятель Дотти.

— Еще чего, — возразила жена. — Какой он мне приятель? — Она подошла к столу, намазала на хлеб арахисового масла и откусила. — Скажешь тоже, приятель… — проговорила она с полным ртом, тыча в мужа бутербродом.

— Сама же подцепила его на какой-то идиотской вечеринке. — Мистер Ройстер спихнул чемодан со стула у радиоприемника, сел, подобрал с пола журнал. — Я-то его почти не знаю.

— А в квартиру пустить согласился, — заметила миссис Ройстер и откусила еще. — Ни слова не сказал.

— Я вообще ничего общего не имею с твоими приятелями.

— Да уж был бы он твой приятель, ты бы не постеснялся — наговорил бы всякого, — сердито сказала миссис Ройстер и опять откусила. — Он бы, как пить дать, не постеснялся.

— Ну хватит! — мистер Ройстер взглянул на жену поверх журнала. — Все, прекрати.

— Вот-вот, полюбуйтесь, — она указала бутербродом на мужа. — Так и живем.

Они умолкли, только из приемника гремела музыка; и тогда она спросила — так тихо, что из-за шума хозяева могли и не услышать:

— Так, значит, он уехал?

— Кто? — недоуменно спросила миссис Ройстер и оторвалась от баночки с арахисовым маслом.

— Джеймс Харрис.

— Ах, он! Уехал, видно, сегодня утром, еще до нас. Мы его, во всяком случае, не видели.

— Уехал?

— И оставил все в полном порядке. Я же тебе говорила, — она повернулась к мужу, — говорила, все будет в полном порядке. Уж я-то в людях не ошибаюсь.

— Ну и радуйся, — отозвался мистер Ройстер.

— Все на своих местах. — Рука с бутербродом описала круг. — Как оставляли, так и есть.

— А где он сейчас, не знаете?

— Да на что мне? — беспечно проговорила она. — Я же сказала, все в полном порядке. — И спохватилась: — Так вы его ищите, что ли?

— Да, по важному делу.

— К сожалению, здесь его уже нет.

Увидев, что гостья собралась уходить, она учтиво прошла вперед.

— Может, внизу видели его, — буркнул мистер Ройстер, не поднимая головы от журнала.

Дверь закрылась, снова вокруг темнота; музыки больше не слышно. Не успела она дойти до второго этажа, как дверь наверху опять открылась и она услышала голос миссис Ройстер.

— Увижу его, скажу, что вы его ищите.

«Что же делать? — думала она на улице. — Идти домой? Нет, нельзя, ведь так можно с ним разминуться». Она стояла у дома так долго, что женщина в окне напротив обернулась и подозвала кого-то из глубины комнаты. Потом, неожиданно для самой себя, она вошла в продуктовую лавку рядом с домом, на той же стороне, где жила сама. Низенький продавец, облокотившись о прилавок, читал газету; увидев ее, он зашел за стойку.

Через стеклянную витрину с сырами и колбасами она робко проговорила:

— Я ищу одного человека, он жил в соседнем доме. Вот я и подумала, вдруг вы его знаете?

— Что же у жильцов-то не спросили? — Он прищурился, разглядывая ее.

Надо бы у него что-нибудь купить, тогда скажет.

— Дело в том, что я спрашивала, никто ничего не знает. Вроде бы он уехал сегодня утром.

— Так что вы от меня хотите? — и потянулся к газете. — Следить я тут, что ли, приставлен?

— Просто я подумала, может, вы приметили его, только и всего, — поспешно проговорила она. — Возможно, он проходил мимо часов в десять утра. Высокий такой, скорее всего, в синем костюме.

— Как вы думаете, сколько я тут синих костюмов вижу каждый день? Будто мне больше делать нечего, как…

— Простите, — и она повернулась к выходу. Вслед услышала:

— Ну надо же…

Подходила к перекрестку, а в голове стучало: «Как он шел к моему дому? По этой улице? А как же еще? Иного пути и нет. А в каком месте перешел бы улицу? Сразу перед своим домом? Не доходя до перекрестка? Или на углу? Как бы он поступил?»

На углу — газетный киоск; возможно, Джейми видели здесь. Быстро подошла, чуть-чуть подождала: какой-то мужчина покупал газету, стоявшая за ним женщина спрашивала дорогу. Ну вот и она перед окошечком, выдохнула:

— Будьте добры, скажите, не проходил тут часов в десять утра молодой человек в синем костюме, высокий такой?

Но киоскер лишь вытаращил глаза и приоткрыл рот. «Видно, он думает, это шутка, розыгрыш», — решила она и взмолилась:

— Это очень важно, прошу вас, поверьте. Я не шучу.

— Послушайте… — начал было киоскер, но она перебила: