– Обычные. Такое и в лучших семьях бывает.

Йилл почувствовала, что Тор хочет сменить тему. Она взглянула на красно-лиловое море цветов.

– Она хорошо знала растения? Так и вижу старушку среди грядок с душистыми травами.

– Хороший образ. Постепенно она и стала старушкой. Но грядок с травами у нее не было. В домах престарелых они нечасто встречаются.

Йилл наклонилась и понюхала цветок. Он не пах.

– У нас, похоже, еще осталось немного лета, – сказала она. – Подумать только, оказывается, природа придумала себе собственный календарь.

Он рассмеялся.

Номер в отеле они заказали заранее через Интернет перед въездом в Вестеролен. На снимках гостиница выглядела красивой и ухоженной, да и расположена была недалеко от берега. Подтверждения бронирования им не прислали, и Йилл несколько раз звонила, но безрезультатно.

Затем она решила, что все образуется на месте.

Был вечер, еще светлый.

Добравшись до гостиницы, они уже издалека заметили: что-то не в порядке. Здание располагалось так, как обещали снимки, и Йилл с Тором видели крупные буквы слова «Отель» с торца. Но входная дверь была заколочена. Тор въехал во двор, заваленный игрушками, велосипедами и ржавыми остовами кроватей. В окно на втором этаже выглянул темнокожий человек и тут же быстро задернул занавеску.

Йилл и Тор заперли автомобиль и вошли внутрь. Пустые коридоры, обшарпанная стойка администрации. Они замерли в нерешительности. Откуда-то доносились звуки работающего телевизора: развлекательная программа с искусственными взрывами хохота. Заглушая смех, плакал младенец, тонко и безутешно. Тор приоткрыл дверь, за которой виднелся бильярдный стол и безжизненная барная стойка.

– Пойдем отсюда, – торопливо сказал Тор.

– Ладно, – прошептала Йилл.

Они обернулись и обнаружили у себя за спиной невысокую женщину азиатской внешности, одетую в водолазку и брюки. Она смотрела на Йилл и Тора широко раскрытыми глазами, полными такого ужаса, что они окончательно растерялись. Некоторое время все стояли как парализованные.

Тор очнулся первым. Он шагнул к азиатке:

– Извините, а это разве не отель?

Женщина медленно подняла руки, сцепив их под подбородком. Она не отвечала.

– На вывеске написано «Отель», – продолжал он. – Написано так, и мы подумали…

И тут женщина стала мотать головой – сначала медленно, затем быстрее. Все это время она не сводила с Йилл взгляда – умоляющего, полного немого, невыразимого ужаса. Йилл был знаком этот взгляд, она узнала его, этот безумный страх. Она видела его у свиней, которых вели на скотобойню, и у Панды, ее любимой лошади в ездовой школе, когда та сломала ногу. Видела Йилл этот взгляд и у Жюстины, в детстве, когда они с Берит заставили ее забраться в бочку с водой на кладбище Хэссельбю. «Ты рыбка, Жюстина, а рыбки что едят? Что рыбки едят? Червяков». А теперь этот же взгляд – у женщины в пустом помещении.

Йилл почувствовала, как Тор взял ее за локоть.

– Пойдем, это какая-то ошибка.

Она собралась сделать шаг, чтобы преодолеть оцепенение. В эту минуту женщина открыла рот, чтобы закричать. Но крика не последовало, лишь мяукающее нытье. Рот, распахнутый до самой глотки, язык и короткие зубы. И глаза – как белые, испуганные ящерицы.

Вернувшись к машине, Тор и Йилл увидели ранее не замеченную вывеску: «Лагерь для беженцев».

– Да как можно селить людей из дальних стран на таком севере! Неудивительно, что они становятся странными. – Тор завел машину, рука дрожала.

Йилл тоже дрожала, всем телом. Сосущее беспокойство уже заглушало радостное предвкушение.

Глава 9

Обычно он ставил машину на одной из маленьких улочек в районе вилл, а остаток пути шел пешком. Вообще, он не знал, что ему нужно. Может, просто увидеть ее. Может, этого окажется достаточно.

В пригороде было так усыпляюще тихо, вокруг лишь слепые фасады. Лето еще не ушло, но меж деревьев не было видно движений, не было слышно голосов и смеха. Разве у них мало поводов для шумной радости – у этих жильцов роскошных вилл? И машины у них крутые. Не то что его ржавая развалюха.

Натан, его отец, их презирал.

«Ты был когда-нибудь в шведском пригороде вечером в воскресенье? Тихо как на кладбище. Где все люди, позвольте поинтересоваться. А они сидят в своих бункерах и пялятся в телик. Или что там еще. Мы никогда не станем такими, Микке. Обещай, что никогда не станешь, как они».

Он был таким сильным и настоящим. В его теле не было и намека на смерть.

«Я покажу тебе полную противоположность, парень. Мы поедем в занзибарскую деревню, вот там – жизнь. Поедешь со мной, Микке, как только закончишь с учебой. Тогда я возьму тебя с собой. Самое крутое бюро путешествий в мире, понимаешь, не для слабаков. Микке, ты будешь моим компаньоном».

Дом этой женщины был построен из камня, чуть в стороне от остальных, на берегу озера Мэларен. Он видел, как она ходит по лужайке с ножницами в руках. Подобравшись ближе, разглядел, чем она занимается: женщина разрезала пополам слизняков. Микке следил за ее лицом, когда коричневые внутренности растекались по лезвиям ножниц: не дрогнул ни единый мускул.

Он приехал не в первый раз. Его тянуло сюда, и это желание не давало ему покоя. Он наблюдал, укрывшись в густых кустах. Она должна увидеть его, только если он сам того захочет.

Однажды, очень давно, он был в ее доме. Сразу после ее возвращения из той роковой поездки. Она вернулась одна, без его отца. Она бросила его в джунглях и уехала домой.

В тот раз Микке хотел услышать рассказ от нее. Пусть ее лживые женские уста произнесут: «Мне пришлось бросить Натана, мы не могли его найти. Что мне было делать? У меня не оставалось выбора».

Той весной, когда отца бросили в джунглях, Микке было шестнадцать.

«Ты еще слишком юн, Микке, сначала надо закончить учебу».

Вместо него отец взял с собой эту женщину. Свою новую женщину со странным именем Жюстина. Он взял ее с собой, в зеленый сумрак джунглей, оберегал ее и защищал, таков он был со всеми, кого любил. Поэтому она должна была остаться там, когда он пропал. Она не должна была возвращаться. Она совершила самое большое предательство на земле.

«Я никогда никого так не любила, как я любила твоего папу».

Он помнил слово в слово, и лицо ее помнил в ту минуту: слезы текли по щекам. Как она прижала его к себе, и кислый запах ее пота.

Никогда никого так не любила. Красивые, величественные слова. Как в песне. Он мог бы довольствоваться этим. Горевать и тосковать вместе с ней.

Но теперь в ее доме жил другой мужчина. Женщина в каменном доме предала его отца, и не один раз.

Глава 10

Тележка Ариадны, заполненная маленькими брусками мыла, бутылочками с шампунем, рулонами туалетной бумаги, чистящими средствами и стопками постельного белья, стояла у стены. Ханс-Петер чуть не упал, споткнувшись о гору грязных простыней на полу, и раздраженно ругнулся. Конечно, еще рано и постояльцев почти нет, но все же следовало перед уходом отправить белье в стиральную машину. Решится ли он сделать замечание, когда она вернется? Как она примет это, учитывая ее нынешнее состояние? Ханс-Петер вдруг понял, что совсем не знает Ариадну, несмотря на много лет работы бок о бок.

Прежде, когда она брала с собой дочь, это частенько раздражало его. Девочка лежала на кушетке в каморке портье и чавкала конфетами, оставляя повсюду липкие следы. Даже на его книгах. Но он молчал, понимая, что найти няню нелегко. Однако Ариадна явно считала, что брать с собой на работу ребенка позволено по умолчанию, и это его злило. Могла бы, по крайней мере, спросить.

Иногда Ханс-Петер пытался поболтать с девочкой, чтобы как-то сблизиться. Он плохо разбирался в детях. Та обращала к нему слепые глаза, но не отвечала. Жесткие, спутанные волосы на подушке. Ее звали Криста. Сколько же ей сейчас лет? Почти подросток?

Все номера располагались этажом выше. В два ряда: курильщики с окнами во двор, некурящие – на улицу Дроттнинггатан. Их разделял длинный коридор без окон, теперь перекрашенный в нежно-абрикосовый цвет. На уровне пояса стену украшал бордюр с узором из античных амфор. Ариадна просияла, увидев этот рисунок, взгляд ее устремился в невидимую даль. Узор повторялся и на каждой двери, где оливково-зеленые цифры номера были вписаны в светло-серое изображение амфоры.

Ханс-Петер ногой затолкал грязные простыни под тележку уборщицы. Дверь пятого номера была приоткрыта, оттуда неслась бодрая танцевальная музыка. Ариадна часто включала радио во время уборки, а иногда и подпевала. У нее был сильный, звучный альт. Но сегодня, видимо, не такой день. Не до песен ей сегодня.

Ханс-Петер распахнул дверь и заглянул внутрь. В туалете был включен свет, а мокрые следы на полу свидетельствовали о том, что постоялец не задернул как следует занавеску принимая душ.

– Ульф, – позвал Ханс-Петер, хоть и видел, что комната пуста.

Ответа не последовало.

Он повернулся и пошел прочь по толстому яично-белому ковру, который сегодня еще не пылесосили, это было очевидно. Ханс-Петер в очередной раз пожалел, что они не выбрали другую расцветку. Но их с Ульфом одурачил продавец в торговом центре Маркарбю, заявив, что именно это покрытие как нельзя лучше подходит для публичных мест.

– Мусор совсем незаметен, он словно сливается с ворсом, но вместе с тем его легко собрать любым приличным пылесосом. И как отсвечивает, посмотрите! Эксклюзивный ковер, рай для ног, – по-моему, можно позволить себе, раз уж вы затеяли большой ремонт!

Ариадна нередко возмущалась, орудуя пылесосом:

– Смотри, все нитки. Идут к ковру как электрические! – имея в виду, что статическое электричество притягивало к ковру мусор. Ханс-Петер видел, как она ползает по ковру, словно огромный младенец, и руками собирает нитки и волоски.

Однажды постоялец из восьмого номера уронил на тогда еще совсем новый ковер бокал красного вина, и, несмотря на усердные попытки оттереть пятно солью и денатуратом, избавиться от него не удалось. Ханс-Петер отчетливо видел пятно и сейчас и внезапно почувствовал прилив усталости.

Он позвал снова, на этот раз громче:

– Уффе, да где ты пропадаешь?

В конце коридора с щелчком открылась дверь десятого номера для некурящих. Шеф выглянул в коридор, из одежды на нем было только полотенце, повязанное вокруг бедер. Мокрые волосы торчали в разные стороны. Ханс-Петер никогда не видел шефа одетым во что-либо, кроме костюма или аккуратного блейзера с брюками, и сейчас понял, что глазеет на Ульфа самым беззастенчивым образом.

– Просто принял душ, – непривычно язвительным тоном пояснил тот и жестом пригласил войти. – Мозг закипает на такой жаре. Входи.

Что-то было в нем новое, беззащитное, отчего настороженность Ханс-Петера усилилась. Безволосая грудь с выступающими ребрами выглядела жалко, руки висели плетьми, будто лишенные мускулов. Кожа на плечах казалась стянутой и желтоватой, как у узника лагеря.

– Ты как? – выдавил из себя Ханс-Петер.

Вместо ответа Ульф пощелкал языком.

Затем стал теребить полотенце.

Кроме номеров постояльцев и каморки портье, в гостинице не имелось помещений, где можно было скрыться от посторонних глаз. Даже в маленькой столовой на первом этаже, которая раньше была частью холла, окна выходили на оживленную улицу, чтобы постояльцы из сельской местности могли наслаждаться видом толп спешащих на работу столичных жителей. Ульф разместил там несколько столов, стульев и отдельный кухонный стол, на который выставляли завтрак. Очень простой завтрак, никаких излишеств, как в более изысканных отелях-конкурентах. Простокваша, хлопья, два сорта хлеба, домашний апельсиновый мармелад, колбаса, сыр плюс термосы с чаем и кофе. Престарелая матушка Ульфа взяла на себя обязанности по приготовлению завтрака. Ей было уже за восемьдесят, но она оставалась бодрой и деятельной. Она даже заменяла Ариадну, когда та болела.

Десятый номер еще не был убран. Ульф разгладил постель и жестом пригласил Ханс-Петера присесть. Пододеяльник и простыня были в бело-голубую клетку, это должно было создавать видимость роскошной постели. Одежда Ульфа висела на кресле: черные брюки с отутюженными стрелками, белая рубашка, льняной пиджак и галстук. Отвернувшись, Ульф принялся натягивать пестрые трусы. Полотенце соскользнуло на пол, Ханс-Петер увидел худые ягодицы босса. Он смущенно сглотнул и поджал ноги, откинувшись к стене. Спина чуть ныла. Такое бывало, когда он не мог толком расслабиться.

– Ну и жара, как в аду, – снова пробормотал Ульф.

– Да уж. Но скоро погода переменится, вчера слышал прогноз.

Ульф засмеялся. Взяв одежду, он скрылся в душевой. Дверь осталась открытой.

– Да они чего только не говорят.

– Это точно. Летом вот сколько трещали про антициклон. А были сплошные дожди.

– Ну да. Кстати, спасибо, что пришел пораньше.

– Да ладно.

Из душевой доносилось шуршание одежды.

– Видел сегодня Ариадну, – сказал Ханс-Петер.

– И?

– Ты ее видел?

– Да, а что?

– Вид у нее был так себе… говорит, упала.

Ульф снова появился в комнате, заправляя рубашку в брюки и затягивая ремень.

– Вот как.

– Да. Мол, с лестницы, дома.

– Может, и так, – без всякого интереса произнес Ульф.

Ханс-Петер сменил позу.

– Но это уже не первый раз. Так?

– Ну да. Но она неповоротливая, сама говорит. Даже шутит над собой.

– Интересно, как у нее дома дела.

Ульф пожал плечами:

– Не знаю.

– Ты ее мужа видел?

– Когда-то видел.

– Он полицейский, по-моему?

– Да, вроде как. С девочкой им, конечно, не повезло. Много трудиться приходится, надо думать.

– Ну да. Это точно.

Ульф полностью оделся. Усевшись в кресло, он закинул ногу на ногу. Мягкие кожаные ботинки, черные носки. С улицы, через приоткрытое окно, доносился вой сирен, жесткий и торопливый. Вскоре он затих, теперь был слышен только гул голосов, перестук каблуков, смех. Ханс-Петер посмотрел в окно. Мимо пролетел голубь, опустился на крышу дома напротив. Ульф сидел, уставившись на свои руки, вращая большими пальцами.

– Ты упомянул о какой-то проблеме, – осторожно напомнил Ханс-Петер.

– Точно.