– Ладно, появлюсь, как только смогу.

Ханс-Петер работал ночным портье в гостинице «Три розы» на улице Дроттнинггатан в центре Стокгольма. Это была маленькая гостиница со старомодным, но индивидуальным характером. Например, постояльцы, нуждающиеся в чистке ботинок, могли оставить их у двери своего номера. Ульф владел тремя гостиницами в Стокгольме и пригородах – в двух других царила та же атмосфера. Простые, но по-домашнему уютные комнаты. Ханс-Петер уже много лет работал на Ульфа, за исключением небольшого перерыва четыре года назад, когда «Три розы» закрыли на ремонт. Номера стали чуть современнее, в каждом появились туалет и душ, которые раньше были только на этаже.

Когда Ханс-Петер переехал к Жюстине, та предложила ему оставить работу.

– Моих доходов хватит нам обоим. – Она улыбнулась своей странной, словно обращенной внутрь улыбкой. – Мы вдвоем можем прожить на папино наследство.

Ханс-Петер бережно взял ее лицо в ладони.

– Думаешь, это хорошо? Чтобы я жил за твой счет, как паразит?

Она не уклонилась от его нежного жеста.

– Не как паразит. Просто ты всегда оставался бы со мной.

У него едва не перехватило дыхание.

– Я и так с тобой, – ответил он. – Я всегда после работы возвращаюсь к тебе.

Ханс-Петер вернулся в душевую. Одеваясь, он посмотрел в окно. Птица была в саду. Ханс-Петер выстроил для нее вольер вокруг вишневого дерева. Внутри вольера находился домик, в котором птица могла спать. Это было домашнее животное, которое на полгода – с апреля до октября – перебиралось в сад. Для Ханс-Петера эти месяцы были передышкой. Все-таки держать такую крупную птицу в обычном доме не совсем нормально. К тому же птица оставляла помет. Жюстина застилала пол и мебель газетами, но это не помогало. Ханс-Петер читал, что птицы испражняются каждые пятнадцать минут. Видимо, так оно и было. Ханс-Петер не боялся птицы: она никогда не внушала страх, пусть порой и хлопала крыльями так, что по комнатам разлетался липкий пух. Иногда она могла разинуть клюв и издать глухой, короткий звук, напоминающий скрип дерева, но Жюстина утверждала, что это всего лишь признак хорошего самочувствия. Птица предпочитала общество Жюстины, но, казалось, не имела ничего против присутствия Ханс-Петера в доме. Несколько раз она даже позволила ему погладить себя по спине. Его поразило, каким твердым и горячим оказалось тело птицы.

Птица досталась Жюстине от одной разводящейся пары. Птенец выпал из гнезда, и его чуть не съела кошка. Супруги спасли птицу. Это был самец, и впоследствии он настолько привык жить в обществе людей, что выпустить его на волю было равносильно убийству. Жюстина прочитала объявление: «Продается птица, по семейным обстоятельствам». Повинуясь импульсу, она немедленно отправилась по указанному адресу.

– Я всегда хотела иметь животное, – рассказывала Жюстина Ханс-Петеру в одну из первых встреч. – Но все не получалось.

Оказалось, что мачеха Жюстины, Флора, терпеть не могла животных.

– Если бы ты знал, как я всегда мечтала заботиться о живом существе, которое было бы привязано именно ко мне, которое было бы только моим. Но она не позволяла.

– А отец? – спросил Ханс-Петер. – Он не мог уговорить ее?

Жюстина усмехнулась.

– Нет, – ответила она, поджав губы.

Когда Флора переехала в дом престарелых, Жюстина все же завела морскую свинку – длинную, коричневую, похожую на крысу. Свинка получила имя Рэтти. Но теперь ее уже не было в живых – ее тельце покоилось под кустом сирени в саду. И Флоры тоже не было в живых.

– Рэтти должны были скормить змеям, – объясняла Жюстина. – Ее никто не хотел покупать, а владелец магазина решил перейти на торговлю рептилиями. Похоже, он просто пожалел Рэтти, вот и отдал мне. Однажды я принесла Рэтти к Флоре в лечебницу. Она сидела в инвалидном кресле. Рэтти нагадила ей на колени – наверное, просто испугалась. Флору нетрудно было испугаться.

Жюстина засмеялась звонким, высоким смехом, а во взгляде блеснул лед.

– Такие были времена, – сказала она.

– А теперь настали другие, – прошептал Ханс-Петер, прижимая Жюстину к себе. – Теперь есть только ты и я. Надо забыть все неприятности прошлого. Я помогу тебе в этом, обещаю.

Ханс-Петер посмотрел на часы. Третий час. Обычно его смена начинается около шести, но сегодня надо выйти пораньше. Он надел джинсы и хлопковую рубашку с короткими рукавами. К концу лета, после затяжных дождей, вдруг снова установилась теплая погода. От влажности растительность словно взбесилась. Ни Ханс-Петер, ни Жюстина не любили возиться в саду. Участок, на котором стоял дом, спускался к озеру Мэларен и был скрыт от посторонних глаз, поэтому можно особо не стараться. А когда зелень начинала совсем уж буйствовать, они обращались к старому садовнику из Хэссельбю-горд. Это был невысокий жилистый человек, явно не дурак выпить. Этим летом Ханс-Петер несколько раз пытался найти его, но безуспешно. Наверное, садовник «ушел», как говорила мать Ханс-Петера о соседе, который периодически уходил в запой.

– Ушел он, Линдман наш. Вот беда-то.

Траву все же надо постричь, отметил про себя Ханс-Петер. Придется заняться этим завтра.

Ханс-Петер стоял в холле верхнего этажа, служившем также библиотекой, и смотрел на воду, ее причудливые переливы и течения. Лодки у пирса не было.

Жюстина, – подумал он, и внутри засвербило беспокойство. Вскоре он заметил лодку и крошечную фигурку, припавшую к веслам.

Глава 5

Видение посещало ее по утрам, совсем рано, перед самым рассветом. Проснувшись, она лежала на спине, и на потолке над ее телом проступали контуры. Она хотела закрыть глаза, но не могла. Хотела повернуться на бок, укрыться одеялом, спрятаться. Но шея, выгнутая назад, не слушалась, и веки не желали прикрыть глаза. Под грудью было влажно от пота, а руки лежали безвольно, точно гири.

Покалеченное лицо, одна глазница пуста, будто вырезанная в листе бумаги, после скомканном. Она видела полуоткрытый рот, из которого сочилась вода.

На месте носа – следы рыбьих зубов, но второй глаз цел. И это было самое невыносимое. Глаз наблюдал за ней, неотрывно; лицо колыхалось, но пристальный взгляд оставался неподвижен.

«Я сплю, – повторяла она, – это всего лишь сон».

Но сны видят с закрытыми глазами, а ее глаза были открыты; она лежала на спине и вглядывалась в сумерки. С ясным, неспящим сознанием. И вот лицо принимало окончательные очертания в рассеянном свете – такое же, как всегда.

Язык прилипал к нёбу, разбухая мертвым звериным тельцем.

– Ханс-Петер, – шептала она, но тихо-тихо, чтобы он не услышал.

Глава б

Йилл проснулась от шелеста дождя. Тело помнило движения судна: Йилл казалось, что ее все еще качает. Она лежала, вытянувшись, в светлой комнате и, несмотря на беспокойную ночь, чувствовала себя отдохнувшей. Они остановились в новом отеле с маленькими опрятными номерами. В ванной был пол с подогревом, на котором Йилл нравилось стоять по возвращении из очередного похода.

Они решили снять двухместный номер на всю неделю отпуска, ведь Йилл и Тор были как брат и сестра. О другом не могло быть и речи. Тор – муж ее пропавшей без вести подруги.

Тор спал, измученный вчерашним морским переходом. Йилл почувствовала укол совести. Он лежал на боку, повернувшись к ней худой спиной, храпел, и Йилл ночью несколько раз пришлось поддеть его ногой, чтобы он перестал.

Она потратила немало времени, уговаривая Тора выбраться из дома и поехать вместе с ней. Ему нужно было развеяться. После исчезновения Берит он перестал работать и, хотя прошло уже немало лет, все еще числился в неоплачиваемом отпуске по болезни. Если бы не наследство, доставшееся ему от родителей, то неизвестно, на что бы он жил.

В нем была какая-то маниакальная отчаянность. Он не сдавался, не желал смириться. Йилл не раз думала, что все было бы гораздо проще, если бы Берит погибла в автокатастрофе или умерла от тяжелой болезни. Тогда осталось бы тело, с которым можно попрощаться, и траур рано или поздно закончился бы.

Всю сознательную жизнь Йилл мечтала побывать на Лофотенских островах. А еще на Шпицбергене, но это намного дороже. Да еще и опасно из-за белых медведей. Туда отправляются с оружием, а это Йилл не нравилось, все существа имеют право на жизнь. К тому же дикие животные появились в тех краях раньше, чем человек.

Коллега Йилл, парень по имени Даг, рассказывал, как работал инспектором на Шпицбергене. Восемь летних недель он проверял документы прогулочных судов, считал белых медведей и птиц. Однажды утром он повстречал старика, который проснулся от грохота в доме и, вскочив, обнаружил в комнате медведя. Ружье висело на стене позади медведя, добраться до него не было возможности. Старик инстинктивно бросился на пол и притворился мертвым. Он мог закричать и замахать руками, чтобы испугать медведя и прогнать прочь, но знал, что это может оказать на зверя прямо противоположное действие и спровоцировать нападение. До смерти перепуганный, старик слышал свистящее дыхание и прочие звуки, издаваемые зверем, чувствовал прикосновение шершавого носа. Голодный белый медведь – смертельная опасность. Старику это было прекрасно известно.

Рассказывая эту историю, Даг обычно делал паузу именно здесь. Было заметно, что он наслаждается реакцией.

– Наконец зверь убрался восвояси. Мы встретили старика сразу после – и отправились вместе с ним к его жилищу. Зрелище было – не приведи господь. Медведь нашел бочку старого сала и повсюду его размазал. Еще он разворотил небольшую купальню неподалеку. Старик жутко перепугался, жутко. Хоть и совсем не божий одуванчик был.

Йилл хотелось в туалет. Тихо ступая, она пробралась в ванную. Часы показывали шесть. Йилл спустила воду и вернулась в комнату. Тор спал. Она осторожно приподняла край занавески, чтобы взглянуть на зябкое утро. Птенец чайки за стеклом нахохлился, будто от холода. Ночью Йилл слышала его тонкий, пронзительный писк. Птенец и теперь пищал, словно выталкивая звуки всем телом. Озирался в поисках мамы, неспособный понять, что она сделала свое дело и теперь он предоставлен самому себе.

Тор зашевелился и внезапно открыл глаза. Посмотрел в сторону окна, будто ожидая увидеть кого-то другого, не Йилл.

– Доброе утро, – тихо проговорила она.

Он кивнул и закутался в одеяло. Как улитка, прячущаяся в домик.

– Который час?

– Можешь еще поспать.

– Нет, хватит.

– Как ты?

– Ну, так. Нормально.

– Больше не тошнит?

Он отрицательно покачал головой.

– А ты?

– Да вот смотрю на птенца чайки, которого мы видели вчера вечером. Все еще ищет маму.

– Хм.

– Надеюсь, выживет.

Тор не ответил. Она привыкла к этому. К его молчанию, к тому, как он замыкается, словно прячется внутрь себя. Через минуту он прокашлялся.

– Она снова мне приснилась.

– Берит?

– Да.

– Хороший сон? – осторожно поинтересовалась Йилл.

– Она жила в квартире. Я чуть с ума не сошел от радости, когда узнал. Позвонил в дверь, она открыла. Такая гладкая, округлившаяся. Не толстая, но будто округлая, холеная. Она сказала: это ты? Как будто не удивилась. И лицо точно фарфоровое.

– Фарфоровое?

– Такая красивая, накрашенная, она всегда была такая… – Он запнулся и натужно исправился: – Она всегда такая.

– Да, она всегда такая, – повторила Йилл.

Некоторое время Тор молча лежал, затем потянулся за сигаретами. Вытащил одну, покрутил в руках.

– Она стояла в дверях и улыбалась, приглашая внутрь, и губы у нее были, как всегда, такие красные, блестящие, но, как только она заговорила, я понял, что она нетрезва.

– Как это?

– Ну, пьяная. Напилась, но не так чтобы в хлам, а как будто… как будто я тоже пьянел, стоя на пороге и глядя на нее.

– Хм. Ты можешь как-то истолковать этот сон?

– Нет.

Йилл и сама порой видела сны о Берит – болезненные, тяжелые, – но теперь это происходило все реже. Ведь Берит пропала так давно. В глубине души Йилл знала, что надежды снова увидеть подругу нет.

Она знала, что никогда не забудет первый разговор. Рано утром в понедельник, на следующий день после исчезновения Берит. Она работала в ночную смену и только что вернулась домой. Машина не завелась, так что пришлось идти пешком в темноте всю дорогу. Тротуары покрывала корочка льда, и несколько раз Йилл чуть не упала. В голове шумело от усталости. Уже во дворе она услышала звонок телефона.

Это был Тор Ассарсон, муж Берит. Он был на взводе, практически рыдал в трубку.

– Но ты-то должна, должна знать, где Берит!

Должна! Как заклинание.

Они с Берит не виделись неделю, лишь раз наскоро поболтали по телефону. Договорились сходить в кино. Йилл незадолго до этого переехала в Сёдертэлье, и если допоздна задерживалась в Стокгольме, то оставалась ночевать у Берит и Тора, в Норра-Энгбю, в кабинете.

Тор приехал к Йилл поздно вечером в понедельник. Какой-то съежившийся. Йилл никогда не видела его таким. Она сварила крепкого черного кофе, но никто не стал его пить. Йилл только что закончила смену, за двое суток она спала всего четыре часа. От усталости внутри царила пустота. Йилл казалось, что Тор преувеличивает. Он схватил ее за руки:

– Она что-нибудь говорила тебе? Что она говорила?

– Тор…

– Обо мне, о нас!

Насколько откровенно следовало отвечать?

– Ну… что-то такое намекала, – пробормотала она.

Тревога пульсировала в висках, Йилл бросило в жар. Пришлось встать и открыть окно. Сырой февральский воздух ворвался в кухню.

Тор сжал пальцами виски. На щеках его пролегли серые полоски.

– Мужчина, муж всегда все узнает последним!

– Ты о чем?

– Я говорил с той женщиной, Дальвик. Та, что из Хэссельбю, больная, ну, у которой конфеты. Вы учились в одном классе.