Он занялся труднейшим сонетом опять-таки под влиянием воспоминания об одном революционере, несправедливо брошенном в тюрьму и непрерывно допрашиваемом следователями, которые давали ему передышку для размышлений о своей капитуляции, но не для сна, в расчете измотать его, сломить его волю. Однако тот нашел необъяснимые для его истязателей силы, взявшись без карандаша и бумаги сочинить по памяти целый роман, главу за главой, которые запоминал наизусть, заняв промежутки между допросами путешествием дипломата, вынужденного в годы последней мировой войны добираться до Англии кружным путем через Иран и нехожеными древними путями вокруг Африки до Атлантического океана. И, выйдя из заключения, не оставив никаких оснований для обвинения себя, он продиктовал стенографистке все двадцать авторских листов романа, который вскоре вышел в свет.[15]
Первый сонет Вязова рождался в терзаниях творчества, но не в муках отчаяния, и был закончен раньше, чем резервные космолеты на основе переданных английскими радиоастрономами данных нашли блуждающий на околоземной орбите вокруг земного шара пластиковый скафандр с пробующим свои силы поэтом, который пока еще не стал им.
Первым, кто, к величайшему своему удивлению, прочел эти стихи, записанные едва освободившимся в кабине с живительным воздухом Вязовым, был его напарник по экипажу «Крылова», американский космолетчик Генри Гри, физик, математик и поэт.
Маленький, женственный, в шутку умевший имитировать женское пение, вместе с тем воплощение нежной чуткости, он высоко ценил русскую поэзию. Он сам, выйдя в открытый космос, доставил спасенного русского космолетчика на резервный космолет, которым командовал. Он же первым и прочитал удивительные строки, которые записал едва пришедший в себя Никита Вязов.
Американец не верил глазам не только потому, что содержание сонета затронуло его душу, но еще в большей мере из-за того, в каких условиях создал Вязов свое творение.
Можно понять удивление американского поэта-космолетчика, но он поразился бы еще больше, знай, что созданное в необычных условиях творение, переведенное на многие языки, обойдет вскоре весь мир.
Но сонет Вязова был не последним, что удивило спасших его космолетчиков. Казалось, не оправившись еще после потрясения от всего с ним случившегося, Никита потребовал, чтобы его доставили к Дикому спутнику, продолжавшему свой путь вместе с остатками таранившего его космолета Бережного.
По разрешению с Земли Вязову сменили скафандр. Он не выдал при этом острой боли от ушибов, стремясь выполнить задуманное сам. И ему удалось вновь выйти в открытый космос.
И опять подплывал он к выпуклой стороне, с прильнувшей к ней громадиной погибшего космоплана.
На этот раз Никита сразу направился к вогнутой стороне, которая из-за повернувшегося в результате тарана обломка звездолета была частично освещенной, открывая Вязову чужепланетную технику с рулевыми реактивными двигателями для маневра космического корабля.
Двигатели заглохли при таране, но они же, видимо, включались и прежде при ударе метеорита о пульт управления, переведя обломок звездолета на опасную орбиту.
Вязов облетел весь обломок, изучил его, нашел и пульт, которого так неосторожно коснулся. Он упрямо взял теперь «пробу» именно отсюда же, внимательно проверив возможность замыканием снова вызвать работу коварных древних двигателей.
Все обошлось благополучно, и он вернулся на космоплан спасателей со своим трофеем, право получить который хотел непременно оставить за собой. Что ж, у каждого возможны свои причуды, пожимали плечами его товарищи в космолете…
Девушка как мраморное изваяние сидела над рекой, не сводя глаз с медленно текущих струй.
И вот на воде появились сначала пузырьки, потом вынырнул вполне по-сказочному шлем одного из «витязей прекрасных», что «чредой из вод выходят ясных», а вслед за тем появился отнюдь не витязь в кольчуге, а аквалангист, высокий, мускулистый, поджарый. Он снял маску, рассыпал свои мокрые светлые волосы, коснувшиеся плеч, и сел рядом с Надей, вертя в руках какой-то камень.
Девушка, сразу оживившись, радостно сказала:
— Все-таки нашел! — И в голосе ее звучала гордость за своего друга. — Я так этого ждала!
— Не мог не найти. Метеоритчики искали только обычный метеорит, каменный или железоникелевый, а я-то знал, что метеорит был двойным, потому и представлял, что надо найти!
— Какой он красивый, серебристый! — Надя взяла в руки находку, прикидывая ее полуторакилограммовый вес. — И такой кусок мог отнять тебя у меня?
— Не мог отнять, — отозвался Никита, светло улыбаясь.
Надя до боли в сердце любила эту улыбку, которая раскрывала, как ей казалось, весь внутренний мир этого человека.
Они сели рядом на песок, рассматривая подводную находку.
— В наш счастливый день метеорит угодил в луну Джона Бигбю, отбил от нее кусочек, переведя ее на опасную орбиту, а к нам в Москву-реку угодил вместе с этим кусочком специально, чтобы соединить нас! Вероятная невероятность!
— Как ты хорошо говоришь. Никто так не сказал бы.
— Пожалуй, никто так ненаучно не выразился бы, — подшучивая сам над собой, закончил Никита.
— А из чего он? Серебряный, платиновый или сплав какой?
— Я, пожалуй, возьмусь точно назвать его состав. По памяти: это сплав редкоземельных элементов непостижимой даже для нашего времени чистоты: церия 67,2 процента, лантана (без крайне трудно отделимых от него металлов латановой группы) 10,9 процента, неодима 8,78 процента, железа вместе с марганцем 0,4 процента, причем без обязательных для земных условий окислов железа, словно сплав получался не в земной, богатой кислородом атмосфере. Следы урана без продуктов его распада говорят, что образцу не более 100 000 лет, но по торию и его продуктам распада можно определить возраст в сто семьдесят лет.
— Никита! Ты волшебник! Говоришь, словно в тебе сосредоточены точнейшие аналитические приборы. Или шутишь, как всегда?
— И опять я не шучу. Просто я знаю состав соседнего обломка Дикого спутника, который был вышиблен из него случайным метеоритом и вместе с ним упал в Москву-реку, чтобы соединить нас, как я уже имел честь объяснить.
— Ты опять хорошо сказал: «Соединить нас!», но… подвергнув тебя таким испытаниям.
— Чтобы крепче быть к тебе привязанным.
— А-а! Вот они где, голубчики мои, воркуют, — послышался знакомый Вязову голос.
Никита вскочил, встречая Бережного своей подкупающей улыбкой.
— Георгий Трофимович! Как же вас из госпиталя выпустили? После реанимации?
— Так она скоро двести лет как известна. Клиническая смерть еще не конец. Не первого меня обратно с того света вызволили. Черепную коробку шлем спас, а перелом — это для института имени Илизарова дело поправимое. Конечности заново отращивают, а не то что у меня. Соединили по методу старого волшебника кость металлическими кольцами и заставляют ее зарастать на ходу. Вот поглядите, в каких «кандалах» гулять нас медики выпускают. Вы извините, — обратился он к Наде, здороваясь с ней и чуть приподнимая штанину, чтобы показать несложный аппарат из двух колец и винтов, надетый на его ногу. — Вот так и вернули меня к жизни досрочно. Позволили важную находку сделать, не все тебе, Никита, ими хвастаться. Потом я вместо того, чтобы лежать с подвешенными руками и ногами, как подобные мне бедняги в старину мучились, добыл для вас сюрприз! Притом столетней давности!
— А у меня есть такая же старая тетрадь. Она меня питает.
— А меня питает, да и вас, надеюсь, тоже питать будет старенькая, как ваша тетрадка, газетка, «Социалистическая индустрия» от 27 января 1985 года! Старина-то какая, а какие новости и для нас преподносит! Прочитайте-ка статью «Удивительная находка»! А по соседству — прямо проба Дикого спутника!
— Так ведь Никита тоже нашел.
— Да ну! — обрадовался Бережной. — А ну-ка, покажи. Тогда сравнить надобно.
Он сел рядом с молодыми людьми, разглядывая остроугольный серебристый кусок. А Надя с Никитой, соприкоснувшись висками, так что их волосы смешались, читали старую пожелтевшую газету в пластмассовой пленке.
Глава вторая
ЛУННЫЙ СВЕТ
В подлунном, волнующем мире
Светила луна нам сама.
В серебряном нежном эфире
Сходили мы вместе с ума!
Кассиопея осталась ночевать у Нади в ее «светелке» со скошенным потолком под самой крышей. Из открытого окна в комнату лился завораживающий лунный свет.
Надя легла в постель, а Кассиопея подошла к окну, глядя вниз на обрыв глубокого оврага, начинающегося у самой стены дачи.
— Смотришь, как с одиннадцатого этажа, — сказала она. — Даже жуть берет.
Надя не ответила.
Кассиопея распустила волны черных волос, сняла свои цыганские серьги и села у окна, подперев рукой словно изваянное самим Фидием лицо.
— А помнишь, — задумчиво сказала она, — как князь Андрей из «Войны и мира» невольно подслушал разговор двух девушек у окна?
Надя опять не ответила, а Кассиопея стала смотреть вниз.
Деревья там были залиты платиновым светом и казались застывшими бурунами седого потока.
— Недаром лунный свет зовут волшебным, — обратилась она словно к самой себе, а не к спящей Наде. — Я бы столько сделала! Прежде всего сбила бы спесь с кое-каких мужчин. Когда они поймут, что без нас бессильны, не продолжить им человеческого рода, хоть и стараются они создать человекоподобных роботов с искусственным интеллектом, способных производить себе подобных. Пусть я гуманитарианка, но, как женщина, никогда не приму этого тупикового развития цивилизации! Надя, ты спишь?
И опять Надя не отозвалась. Кассиопея взглянула на свернувшуюся калачиком подругу, вздохнула и чуть высунулась из окна.
Снизу на нее пахнуло теплой свежестью ветерка.
— Голова кружится, а все-таки хочется, как Наташе Ростовой, пролететь над этими серебристыми купами деревьев. Жаль, крыльев нет!
Внезапно Надя выскочила из-под одеяла и в одной ночной сорочке подсела к подруге, прижавшись щекой к ее плечу.
— Звездочка, мне страшно, — проговорила она.
— Почему страшно? — удивилась Кассиопея. — Никто тебя не заставляет прыгать вниз.
— Нет! По-другому страшно! Я не хотела говорить, но… не могу. Я раскрыла нечто ужасное.
— Что с тобой, Наденька? Приснилось что-нибудь?
— Я не спала! Я думала!
— Тогда рассказывай, легче станет. Только нам, девушкам, дано понять друг друга. Дурочка ты влюбленная, вот ты кто!
— Мне жутко, Звездочка. Только тебе могу сейчас раскрыться… Ведь до отлета звездолета осталось так мало времени! Все перевертывается!
— Да перестань ты дрожать. Совсем даже не холодно. Просто лунная ночь. Я понимаю лунатиков. Самой хочется пройтись по карнизу над пропастью, а тебе?
— Мне хочется умереть.
— Ты сошла с ума! В чем дело? Разлюбила Никиту?
— Ну что ты! Совсем наоборот! Боюсь потерять его навсегда!
— Навсегда, навсегда! Затвердила, как попугай! Лучше слушай своего деда или Константина Петровича. Они точно высчитали, когда твой штурман вернется из дальнего плавания.
— Он не вернется… при нас…
— Это почему же?
— Ты не поймешь, Звездочка! Это очень страшно! То, что я узнала!
— От кого узнала? Что он, умнее всех, этот твой советчик ночной?
— Это не советчик! Это
— Какой еще факт?
Надя дрожала, озноб бил ее. Кассиопея крепче прижала ее к себе, обняв одной рукой.
— Ну, давай, рассказывай, легче будет, — повторила она.
— А ты поймешь?
— Постарайся так рассказать, чтобы не только я, но и дети несмышленые поняли бы.
— Все дело в тех находках, которые сделал Никита и люди прошлого века на реке Вашке.
— Что это за река? Где она? В Африке? Или приток Амазонки?
— Это небольшая река у нас на севере, в Коми. Там найден обломок инженерной конструкции, сделанный из сплава редкоземельных металлов, притом не на Земле!
— Чужепланетные сказки!
— В том-то и дело, что не сказки, а действительность.
— Сказки люблю, а действительность… она теплая, но сырая, как этот воздушный поток, поднимающийся из вашего оврага.
— Со Светлушки, — сквозь слезы улыбнулась Надя.
Она действительно заливалась слезами, лежа под одеялом, пока Кассиопея любовалась лунным пейзажем.
— Ну и что же это за факт? — спросила Кассиопея, гладя подружку по голове.
— Понимаешь, еще знаменитый русский академик Иван Петрович Павлов говорил, что
— Ах, опять эта наука. Как будто без науки жизни нет!
— Нет. Особенно сейчас для меня.
— И что же этот авторитетный факт? Солидный? С бородкой?
— Ты слышала когда-нибудь про атомные часы? Время там отмечается количеством распавшихся радиоактивных элементов. Еще в прошлом веке научились измерять время таким способом с точностью до четырнадцатого знака.
— Зачем такая нелепая точность? Чтобы не опаздывать на свидания?
Надя, не обращая внимания на иронические реплики подруги, продолжала:
— Почти в любом земном или космическом куске вещества есть радиоактивные элементы, по которым можно судить о его возрасте.
— Предпочитаю, чтобы мой возраст определялся иным способом: по внешнему виду, а когда-нибудь позже — по числу детей. Но у меня их не будет, сколько бы Бурунов ни просил.
— В вашкской находке в 1976 году обнаружили торий и по следам его распада установили возраст сплава редкоземельных элементов в 30 лет. А теперь, снова вернувшись к нему, более точным способом — в 170 лет. Что означает: он был сделан в 1906 году. Это мне только вчера Никита сообщил, не подозревая, что сам произнес себе приговор!
Поделиться книгой: