– Я сам себе не нравлюсь последнее время.

Она не любила такой его смех.

– Скажи почему. Если хочешь, конечно.

– Мне тридцать лет, – ровным голосом объяснил он. – Понимаешь?

– Да.

– Тридцать лет, – повторил он. – Мама болеет. Бизнес почти не приносит денег. Надо что-то делать. Пора перезагрузиться. Или (он отчеркнул пальцем) еще лучше – снести всю систему и... ну, как бы... заново переустановить.

– Интересно, – тихо сказала Мила. – Надеюсь, это не связано с тем, что мы недавно решили.

– А что мы решили?

– Мы решили делать свадьбу.

– Свадьба тут ни при чем.

– Свадьба не может быть ни при чем, – еще тише возразила она. – Свадьба всегда при чем. Свадьба – это... свадьба, ясно тебе?

– Стоп, – сказал он. – Мы что, ругаемся?

– Нет. Мы не ругаемся. Это ты ругаешься. Говоришь, что мне всё равно. А я спокойна. Я не грубила тебе, ты первый начал.

– Какая разница, кто первый начал?

– Большая.

О боже, подумала она, он ведь Овен. Я все время забываю, что он Овен. Воплощенная инициатива, постоянные новые идеи, постоянная железная решимость претворять их в жизнь. Изобрел новый план – и вперед. Папа – тоже Овен, и он тоже фонтанирует, вся хроника семьи Богдановых привязана к тем или иным затеям неунывающего папы; при первой же возможности мама вспоминает: «Это было в том году, когда наш папа поехал покорять Эльбрус; инструктор вынес его со скал Пастухова на себе», «Это было в том году, когда наш папа собрал дельтаплан из старых раскладушек и во время летных испытаний сломал обе ноги...» – «Да! – восклицал папа, – сломал! Но почти сто метров был в свободном полете!» Мама Милы, мудрая женщина, только улыбалась. Хорошо понимала, что если супруг жаждет свободного полета – мешать ему не надо. Как взлетит, так и приземлится – дело известное.

У Бориса всё иначе. Папа все-таки был скромный советский инженер, и его планы вращались главным образом вокруг идей популярного тогда журнала «Моделист-конструктор». А Борис – дитя нового времени, его бросает из стороны в сторону с ошеломляющей амплитудой. Их знакомство совпало по времени с периодом разочарования и в бодибилдинге, и в ночных автогонках; мужчина почти год находился в метаниях, в поиске новой мегаидеи. То собирался производить инверсионные ботинки, то на полном серьезе предполагал вложить небольшой капитал в гидропонику: выращивать голландскую коноплю на ферме в Тверской области. В 2007-м гидропоника была в моде, некоторые первопроходцы поднимали за полгода по пять тысяч долларов на тысячу вложенных; слава богу, в том же году тверского фермера – главу конопляной концессии – посадили на семь лет.

Потом был последний предкризисный год, в моду вошли покер и современное искусство. Но на современное искусство у Бориса не хватило денег, а в покере сразу не получилось. Проиграл две тысячи евро и на этом прекратил карьеру игрока. Эх ты, сказала ему тогда Мила, зачем тебе карты, если в любви повезло? И то правда, ответил он и утешился с ее активной помощью.

...Из-за деревьев послышался визг Маши и демонический хохот ее умного приятеля; Мила решила, что в такой прекрасный день ругаться глупо, набрала в ладонь снега и, подбежав, затолкала Борису за ворот. Прекрасный принц завопил; она засмеялась и толкнула его со всей силы, плечом в спину, и ногу подставила; опрокинула в сугроб. И отбежала на два десятка шагов.

– Тебе конец, женщина, – прорычал Борис, выбираясь на тропу, срывая с себя куртку и свитер. – Ты не всё про меня знаешь! В январе, в зимнем лесу, я преображаюсь и становлюсь страшным монстром! Я разрываю девушек на части, жарю их на костре и насыщаюсь их сладким мясом!

Голый по пояс, покрытый броней мускулов, он был великолепен. Бросил себе в грудь, в лицо несколько горстей снега, зарычал и побежал за ней, вроде вервольфа, а она – от него, совершенно счастливая.

Глава 9

Обратный захват

Запись качественная. Миниатюрный, легкий цифровой диктофон. Кирилл даже позавидовал сладкому мальчику Борису. Мальчик – мальчиком, а техника у него первоклассная. Но дорогостоящий аппаратик пришлось вернуть Гере, а файлы переписать в свой компьютер, а из него – в айпод. Гера, в свою очередь, отнес прибор назад, в ограбленную квартиру. Или не отнес, себе оставил; вся добыча принадлежит ему – пусть что хочет, то и делает.

Женский голос. Приятный и деловой. Нынче у всех деловых дам такие голоса, все на позитиве, хриплые манерные контральто давно вышли из моды, теперь они разговаривают коротко, суховато. Шутят, но юмор тоже особенный: емкий, быстрый, умный.

– На чем мы остановились?

Мужской голос (его обладатель прокашлялся, вздохнул, слышен некий скрип – сменил позу, сел поудобнее):

– Я должен был принести... этот, как его.... контракт с самим собой. Но я... не принес.

Кирилл почувствовал удовольствие. Сладкий мальчик никогда не говорил с Кириллом в таком тоне. Уныло, негромко, слова тщательно подбираются и выдавливаются, как зубная паста из почти пустого тюбика, когда нужно сжать пальцами нижнюю часть, и гнать наверх и на выходе получить жалкие остатки.

– Ясно, – врачиха берет паузу. – Послушайте, Борис... Контракт с собой, скажем так, очень желателен. Я бы сказала – «обязателен», но вы, как я поняла, не любите обязательств...

– Да, доктор. Хорошо, что вы... ну, как бы... поняли. Я ненавижу обязательства. Я не хочу никаких контрактов. У меня мама лежит с гипертонией, у меня невеста, у меня куча дел, я везде что-то должен. Бежать, купить, принести, съездить. Исполнить. А вы мне говорите – давай, исполняй еще и перед самим собой. Я не хочу исполнять, я устал исполнять.

– Я вас понимаю. Но мы должны четко сформулировать, чего мы хотим...

– Мы хотим победить депрессию.

– Отлично, отлично! Давайте возьмем листочек бумаги (шорох, скрип авторучки) и крупными буквами напишем: «Я хочу победить депрессию». Потом повесим этот листочек на стену и будем на него смотреть. Каждое утро. И повторять: «Я хочу победить депрессию». Как вы считаете, это поможет?

– Нет.

– Правильно! Потому что задача сформулирована неверно. Депрессия у всех разная. И причины ее тоже разные. Давайте подумаем о причинах. Вы жили, жили, всё было хорошо, и вдруг откуда ни возьмись возникает то, что вы называете депрессией...

– Я знаю откуда. От усталости.

– Вы чувствуете себя утомленным?

– Да.

– Давно?

– Ну... Последние два года.

– Вы устаете от работы?

– Не от самой работы. Я не хожу на работу, я сам себе начальник. У меня свой небольшой бизнес, и он мне... ну, как бы... типа, нравится.

– И вдруг он стал вас утомлять, так?

– Ну... Я ж говорю, не сама работа, а всякие... Как вам объяснить. В последние годы очень выросла конкуренция... Люди – в смысле клиенты – стали... ну, как бы... капризны. Они хотят за свои деньги всё больше и больше. Раньше я выбирал: с этим работаю – он нормальный, а с этим работать не хочу – он жадный и морда противная. А теперь приходится хвататься за каждого. Работы всё больше, а денег всё меньше. Это устойчивая тенденция последних трех лет.

– И вы приняли решение работать всё больше и больше?

Тяжелый вздох.

– Да. Раньше я брал один заказ в месяц, сейчас беру три, четыре. Раньше я мог неделю просидеть в гараже, построить тачку, взять деньги и две недели... ну, как бы отдыхать. Теперь я торчу в гараже каждый день с полудня до вечера и даже иногда приезжаю в выходные, хотя я ненавижу работать в выходные... Сразу чувствую себя неудачником... Красивое дело постепенно превращается в обыкновенный тухлый автосервис... Раньше было как: приходит сорокалетний дядька, и я вижу, что ему просто по приколу поставить какие-нибудь диски хорошие с какой-нибудь особенной резиной... Чтобы было... не как у всех, понимаете? Был один банкир, он заказал машину целиком из карбона, а внешне чтобы была точная копия «жигулей» первой модели... Пятьдесят тысяч евро заплатил! А сейчас... Приезжают какие-то мальчики двадцатилетние, и каждый хочет, чтоб я ему за триста долларов построил формульный болид. Это угнетает... очень.

– Ясно, Борис. Что еще? Кроме бизнеса? Личная жизнь? Здоровье?

– У меня нет проблем со здоровьем. Проблемы со здоровьем есть у матери. Я поздний ребенок, отец умер, мама одна, болеет... ее нужно навещать... Продукты привозить, лекарства, платить за коммунальные услуги... Это всё целиком на мне.

– Что еще? Семья, жена, дети?

Пауза, вздох, покашливание.

– Семьи нет. Но семья скоро будет, и это тоже...

– Страшит?

– Ну... наверное, да. Бизнес накрывается, деньги уходят, как... просто между пальцев. Непонятно, что будет дальше.

– Ага (тон удовлетворенный, даже радостный). То есть вы переживаете за свое будущее?

– Да. Конечно! Я выбиваюсь из сил, а что впереди – непонятно. Темнота.

– И она вас пугает?

– Да.

– Почему?

– Как «почему»? Я боюсь, что не справлюсь. Нищим я вряд ли стану, но считать копейки и всю жизнь работать автослесарем тоже знаете...

– Боитесь бедности?

Пауза. Сопение. Вздох.

– Ну... Это мне не грозит. У меня... в общем, есть доходы и помимо бизнеса, но... Маме за шестьдесят, и она не вылечится. Возраст, понимаете?

– Понимаю. Но шестьдесят – это не возраст, Борис.

– Ей совсем плохо.

– Старики умирают, такова реальность. Зачем этого бояться?

– Я боюсь не того, что она умрет, а того, что она будет умирать постепенно, а я – единственный сын... И вообще единственный родной человек. Всё ляжет на меня...

– Откуда вы это знаете? Откуда, Борис, вы знаете, как она будет умирать и что именно на вас ляжет?

– Послушайте, а как они все умирают?

– Все умирают по-разному, Борис. Это я вам как доктор говорю... Впрочем, болезни близких – тяжелая тема, давайте ее закроем пока. В принципе, я довольна, мы движемся вперед. Таблетки принимаете?

– Да.

– И что?

– Ничего.

– Тогда увеличим дозу.

– Нет. Я против. Боюсь привыкнуть.

– Ципралекс не вызывает привыкания.

– А что это вообще такое? Стимулятор? Гормон счастья? Этот, как его... эндорфин?

– Нет. Это ни в коем случае не стимулятор. Это ингибитор обратного захвата серотонина. А серотонин – это как раз и есть один из гормонов удовольствия. Препарат, который я вам выписала, удерживает ваш собственный природный серотонин внутри нервной клетки... Если вы хотите, я подробно объясню...

– Не хочу.

– Отлично. Теперь домашнее задание. Сегодня мы пришли к тому, что у вас существуют некие страхи. Они связаны с бизнесом, с мамой, с финансами и так далее. Составьте список собственных страхов. Напишите – первое: я боюсь того-то. Второе: я боюсь того-то. Расположите страхи по возрастающей. Я боюсь нищеты. Я боюсь, что мне придется работать автослесарем. Я боюсь, что моя мама будет страдать. И так далее. Понимаете, да?

– Да. А это... обязательно?

Теперь уже врач вздыхает, но вздох не тоскливый – быстрый, упругий. Молодая женщина, лет тридцати пяти максимум.

– Борис, вы хотите избавиться от депрессии?

– Хочу.

– Тогда давайте идти прямо к цели. Давайте посмотрим на ваши страхи. Изучим, поговорим о них. Хорошо?

– Ну... вам... как бы... виднее, доктор.

– И не забудьте: запись нашей беседы надо прослушивать. Чем чаще, тем лучше. У меня одна пациентка слушала каждый день, перед сном. Был тяжелейший невроз, она всё время боялась, что ее стошнит, перестала завтракать и обедать... За семь месяцев вылечилась. Так что диктофон – ваш лучший друг, Борис...

Кирилл нажал на паузу, снял наушники, завернул айпод в полотенце – в бассейне не воровали, но береженого бог бережет – и прыгнул в воду.

Она права. Диктофон – наш лучший друг.

Вода здесь была скверная, отдавала хлоркой, но Кирилл Кораблик по прозвищу Кактус старался не обращать внимания на мелкие неудобства. Он вообще презирал брезгливых и излишне чистоплотных людей. В следственном изоляторе он заметил: любовь к чистоте обычно исповедуют те, кто рожден и вырос в грязи. Выходцы из детских домов, спецшкол и интернатов для трудновоспитуемых, с трудом умеющие читать и писать, превращали гигиену в фетиш, словно хотели однажды отскрести всю грязь, въевшуюся в кожу за детские годы. Особенно старались мальчишки, поднявшиеся во взрослую хату с малолетки – их сразу подтягивали в братву (не всех, но самых смышленых), взрослые урки растили себе смену, помогали дерзким и неглупым юниорам приобрести авторитет, и вот такой авторитетный мальчик девятнадцати годов, совсем недавно впервые узнавший запах чистых простыней, превращался в фанатика водных процедур, по полчаса плескался под краном, трижды в день чистил зубы и терпеливо осваивал тонкости маникюра.

Кактус таким не был, наблюдал с усмешкой. Блатная жизнь его не интересовала, чифир он не пил, в карты не играл и по большей части помалкивал. В камере его уважали – за статью сто пятую часть вторую, пункты «в», «д», «з» и еще за то, что у него водились сигареты с фильтром.

Два года длилось следствие и суд. Погибший был застрелен в лоб, на пистолете – его, Кирилла, отпечатки пальцев, в крови убитого – лошадиная доза наркотиков, рядом с телом – ампулы и шприцы с теми же пальчиками; однако граждане судьи никуда не спешили. Злодей виновен, его место за решеткой – это видно всякому, кто хотя бы бегло пролистал все восемь томов уголовного дела. А раз виновен, то и торопиться незачем. Пришлось терпеть весь 2008-й и весь 2009-й.

Когда, наконец, Кирилл привез с суда четырнадцать лет строгого режима, многие пытались сказать ему слова сочувствия – он только скромно улыбался. А через полгода уже был на воле. Даже до зоны не доехал. Правда, это дорого стоило.

Скромная улыбка – наилучшая из масок. И в тюрьме, и после тюрьмы. Особенно после. Особенно если твоя собственная родная рожа под скальпелем хирурга тоже превратилась в маску. Одну снимаешь – там другая, третья, а где ты сам? Глубоко внутри.

Пока сидел, умерла мать. Он продал ее комнату на Кожуховской – единственное свое наследство, заработанное еще отцом, просторную, полутемную комнату, в ней был зачат, рожден и прожил первые восемнадцать лет. Отдал долги. Денег осталось – едва на год приличной жизни. Подыскал скромный тихий городишко в ближнем Подмосковье, снял чистую приличную квартиру, сразу купил полугодовой абонемент в бассейн и сходил на местный рынок: свел знакомство с лучшим в районе мясником. Важно было сосредоточиться на получении главного: воды, чтобы в ней плавать, и ежедневного свежего куска мяса из ноги или же шеи юного сильного животного, теленочка, барашка; с людьми потом разберемся. Людей много, а хорошего теленочка поди найди.

Он плавал неважно, медленно, от кроля быстро уставал, зато брассом мог покрыть за один раз три километра. Скромный двадцатипятиметровый бассейн полностью устраивал Кактуса – за сорок месяцев жизни в разнообразных следственных и пересыльных камерах он потерял много здоровья и часто вынужденно отдыхал на лавке у бортика, завернувшись в купальное полотенце психоделической расцветки и отхлебывая воду из пластиковой бутылочки.

А сегодня совместил отдых с прослушиванием записей. Десять минут слушаем – прыгаем в воду, проплываем триста метров. Настроение приподнятое, приятна и вода, и дрожащий баритон сладкого мальчика. Ничего не хотелось, всё вылетело из головы: и морщинистое лицо отца, и медицинское училище, и армия, и работа на скорой помощи, и остро заточенный ножичек, и выстрел в лоб несчастного виноторговца. И тюрьма, и деньги, и горячее мясо, и даже женщины.

Слушал чужие голоса, ведущие доверительную беседу, потом погружался в прозрачную прохладу и медленно плыл, вознося благодарность судьбе – за то что подарила спустя три года мучений одновременно два наивысших наслаждения. Первое – плавать. Второе – вникать в подробности чужих жизней.

Кирилл любил всё чужое.