- Нет.

  - Едем дальше! - азартно сказала Мила. Потерла руки. - Сыр будешь? Тогда режу.

  Глеб перелил кофе в чашку и поставил варить себе. Джезвы у Милы баловство одно - крохотные, на одного человека. Сразу видно, не привыкла готовить завтраки еще кому-то. Вот у него дома нормальная кофеварка, сразу на литр. А он тут выделывается, кофе варит мизерными порциями... чтобы Мила побыстрее проснулась и со свежими силами насела на него с вопросами!

  - Просто-людей я отметаю. Не видела таких аномально развитых зубов, которые запросто бы дробили берцовую кость. Переходим к магам.

  - Переходи, - пробормотал Глеб.

  - Насколько мне удалось выяснить, процент магов, умеющих превращаться, ничтожно мал. Да и Рева наверняка их всех пробил. Некоторые еще способны создавать иллюзии превращения, но иллюзии все-таки не могут загрызть людей.

  - А может, маги умеют отращивать себе такие зубки? - не удержался Глеб. - Если уж ты отталкиваешься от наличия-отсутствия зубов...

  Мила взмахом руки отмела его реплику как внимания не заслуживающую.

  - И тогда кто у нас остается?

  - Кто? - отозвался Глеб, не спуская взгляда с кофе. Вот-вот снимать...

  Услышал, как Мила хлопнула ладонями о стол.

  - Оборотень!

  Глеб остановившимся взглядом смотрел, как стекают по узорчатым металлическим бокам джезвы коричневые потоки. Очнулся, схватил за ручку, закрутился на месте, не соображая, что делать дальше. Мила выбралась из-за стола, выключила тумблер и принялась вытирать плиту, рассуждая при этом:

  - Почему оборотень? Зубаст, силен, кровожаден - во всяком случае, по фольклору. Так что вполне может справиться с взрослым человеком. Далее. Опять же согласно фольклору оборотень не владеет собой лишь в полнолуние, а до полнолуния еще почти неделя. Все остальное время он такой же, как мы, плюс-минус всяческие способности и странности. Если оборотень... э-э-э... показывает зубы и в остальное время, значит у него действительно, как ты говоришь, съехала крыша, или, - Мила обернулась к Глебу, торжествующе подняв палец, - или он вполне собой владеет и отдает отчет в своих действиях, а значит, контролирует и свои превращения! Тогда ты правильно предупреждал меня, чтоб я не открывала дверь незнакомцам! А я-то еще думала - при чем тут люди, не появился же у этой милой зверюшки помощник среди людей?

  Глеб вспомнил о кофе. Надо налить себе. Хоть остаток.

  - Ну как? - спросила Мила у его спины. - Я права? Это оборотень?

  - Да, - сказал Глеб, не оборачиваясь. - Оборотень.

  Довольная писательница вернулась на свое место. Подытожила:

  - Ну вот так вот.

  Завтракала (обедала?) с аппетитом, поглядывая на молчащего Глеба. Мог бы и похвалить ее за догадливость! Сидит, сгорбившись, глядит в чашку, вокруг глаз - темные круги, на ввалившихся щеках - щетина. Бритву забыл дома, наверное. Между прочим, несколько дней назад он выглядел куда здоровее: болеет или не выспался... Ой, кто бы говорил, на себя в зеркало посмотри!

  - Ну, что будем делать с оборотнем? - доев, спросила Мила.

  С каким из, едва не переспросил он. Глянул исподлобья. Глаза Милы были по-прежнему насмешливо-задорными. Развлекуха ей!

  - Мила, ты ничего делать не будешь, - с нажимом сказал Глеб. - Хватит уже, влезла по самое не хочу! Сиди дома, книжки пиши.

  - Кирхе, киндер, кюхе, бух! - продекламировала писательница. - А отважные мужчины в это время будут охотиться на оборотня? И что сделают, если поймают?

  А что делают с бешеной собакой? Глеб потер лоб.

  - Смотря в каком... обличии. Когда перекидываешься... уже не задерешь руки... лапы, если тебе прикажут их поднять. Или не захочешь, или просто не поймешь, что тебе говорят. Теоретические наработки, как справиться с оборотнем, у СКМ наверняка имеются. Практические... не уверен.

  - Ты будешь им помогать?

  - Нет. Если только... Навряд ли. И тебе не дам.

  Мила засмеялась.

  - Люблю решительных мужчин!

  - Мила, я серьезно.

  - А я-то как серьезно!

  У Милы имелся один большой недостаток (кроме миллиона маленьких): она не выносила чувства страха и беспомощности и, стараясь быстрее от этих чувств избавиться, шла напролом. Глеб, как и позвонивший Рева, обеспечили ее этими эмоциями с избытком. Лейтенант СКМ сообщил, что охрану выделить не может, одобрил совет Глеба не выходить из дома и велел передать ему трубку ("Панфилов же все еще наверняка у вас отирается?"). Мила старательно подслушивала, но услышала от повернувшегося к ней спиной Глеба только: "Да. Нет. Помню... А то я без вас не знаю, что мне делать!"

  Глеб вновь отшвырнул трубку - хорошо, в этот раз на мягкий диван, а не на пол. Прорычал:

  - Ч-чертов Рева!

  - Что он тебе такого сказал?

  - Пойду прогуляюсь!

  Да уж, подыши свежим воздухом, моя техника и мебель целее будут...

  Как ни странно, Миле хорошо в этот день работалось. Она печатала, практически не задумываясь, - словно кто-то стоял у нее за спиной и надиктовывал в самое ухо. Наверное, пресловутый Муз нагулялся, усовестился-таки и решил наверстать упущенное за предыдущие странные дни. Больше всего она любила в писательстве вот это состояние - несущей волны. Потом и текст править практически не приходится...

  Мила даже не заметила, как за окном стемнело.

  О чем ее не замедлил оповестить явившийся Глеб. Она пошла открывать ему дверь - расслабленная, довольная, встряхивая на ходу гудящими запястьями. В самый последний момент даже вспомнила, что нужно заглянуть в "глазок".

  - Ты что, совсем сдурела?! - рявкнул с порога Глеб.

  Мила удивилась:

  - Да нет, не больше обычного...

  - Ночь на дворе, а у тебя все нараспашку! Сколько можно говорить?

  Пролетел мимо нее, Мила услышала, как он с лязгом и грохотом захлопывает окна и балконную дверь. Выскочил на кухню, блеснув по дороге злобным взглядом:

  - Как можно быть такой... кретинкой!

  Снова грохот оконных рам.

  Мила подумала и пошла за ним следом. Глеб, запрокинув голову, громко и жадно пил воду прямо из чайника.

  - А на каком основании ты так со мной разговариваешь?

  - Да потому что ты элементарных вещей не понимаешь! - бросил через плечо Глеб и вновь припал к чайнику.

  - Я много чего в жизни не понимаю, - холодно сказала Мила, - но самое главное не понимаю - почему я в своем собственном доме должна терпеть твои вопли?

  Глеб грохнул чайником и круто повернулся к ней. Белки его глаз налились кровью.

  - Потому что я хочу тебя защитить, идиотка! А ты... ты только лезешь, куда тебя не просят! И никогда не делаешь того, что тебе говорят!

  Мила прижмурилась и сказала - еще отчетливей и выразительней:

  - Молодой человек (точка, призыв к вниманию), я никогда (восклицательный знак) не просила вас (два восклицательных знака) меня защищать! Так что можете быть свободны! (пауза) И причем - немедленно!

  Глеб смотрел на нее, странно ссутулившись - точно подобрался перед прыжком. Глаза его стали просто бешеными.

  - Что? - спросил отрывисто.

  Мила поежилась - но мысленно.

  - Я сказала: отправляйся домой или... куда хочешь. Выживу и без тебя.

  Глеб стоял неподвижно. Мила просто физически ощущала, как злость плавится в его теле, скручивая мышцы в тугой узел; почти видела, как она обволакивает его, струится, словно раскаленный воздух над нагретым пригорком...

  Он так стремительно метнулся из кухни, что Миле на миг показалось - ее просто снесут с дороги. Разминулись на миллиметр. Через мгновение Глеб уже вылетел из комнаты со своей сумкой, наспех застегнутый ее замок прищемил торчащий край какой-то одежды. Резко повернул ручку и от души грохнул дверью. Металлический звон пошел по всему подъезду.

  - Ну и проваливай, - напутствовала Мила негромко. Подумала и закрыла дверь еще на один замок. Потом проверила окна - слава богу, стекла этот псих не разбил.

  Да, недолго же ее поохраняли!

  Мила проснулась практически в тот же час, что и Глеб прошлой ночью. Собственно, она и задремала-то незадолго до этого - сегодня как никогда чувствовалось, что она в квартире совершенно одна: странные шорохи, стук тополиных веток по стеклу, рычанье водопроводных труб (и какой сволочи приспичило принимать ванну перед рассветом!). Пожалуй, пора заводить какого-нибудь домашнего любимца, раз домашняя скотина в виде мужика у нее никак не приживается...

  Нет, Миле не приснился кошмар, который преследовал Глеба. Или новая идея для книги - она специально держала возле кровати блокнот с ручкой для записи снов, пока те еще не растаяли в трезвом воздухе утра.

  Просто в ее недолгом сне наконец сложился паззл, кусочек которого никак не находился наяву. Встал на место, и картинка получилась яркая, полная. Понятная. Мила нашарила телефон, стоявший у кровати. Ей даже в голову не пришло, что Глеб может отсутствовать или просто элементарно спать.

  Он не произнес ни слова, просто прервались длинные гудки, и Мила, ничтоже сомняшаще, выпалила:

  - Глеб! Ты оборотень?

  Пауза была длинной - ни шороха, ни дыхания, ни обычного потрескивания или гудения телефонной линии, сложной паутиной опутавшей город.

  - Да, - тихо сказал Глеб.

  - Придешь днем?

  Хриплый выдох - казалось, Глеб хотел засмеяться, но запер смех в горле.

  - Да.

  Он сидел напротив: настороженный, сжатый, как пружина. Взгляд запавших глаз - как обычно, исподлобья, - напряженный. Казалось, он боялся ее. Мысль об этом Милу позабавила: это она должна его опасаться! Но вот не боялась, наоборот, неожиданный поворот знакомства, и так достаточно необычно начавшегося, заинтриговал и взбодрил ее.

  - Есть хочешь?

  - Я уже.

  К полнолунию его все больше тянуло к полусырому, а то и вовсе сырому мясу. Хорош бы он был, жадно поглощая при ней сочащийся кровью кусок!

  Мила нетерпеливо вздохнула. Он видел, что ее переполняют вопросы. Эти вопросы светились даже в ее поблескивающих глазах. Точно в детских комиксах. Но писательница, на удивление, придержала свой нетерпеливый язык. Сказала неожиданно:

  - Глеб, если ты не хочешь говорить об этом...

  То что? То она лопнет от любопытства, но честно не задаст ему ни единого вопроса? Глеб не верил этому - не мытьем, так катаньем, но Мила выдавит из него все, что ее интересует.

  И тут он с удивлением понял, что хочет ей рассказать. Все.

  ...Мила прикончила уже пятую чашку кофе. Глеб пил только воду - жадными крупными глотками: от долгого рассказа у него постоянно пересыхало горло. Он говорил, говорил и говорил. Хозяйка не перебивала его уточняющими вопросами, не ахала, не охала, зачастую даже на него не смотрела. Зато Глеб неотрывно смотрел на нее - цеплялся взглядом, как якорем, точно боялся, что его унесет мутным потоком воспоминаний.

  Часть из этого он рассказывал и раньше. В ИМФ. Но тогда он выкладывал факты. Отвечал на вопросы, как на анкету. Никого из "феноменщиков" не интересовало, что чувствовал тринадцатилетний пацан, впервые обернувшись. Как тогда смотрела на него мать... Из-за этого взгляда он надолго исчезал из дома. Но все же возвращался, потому что даже у зверя должен быть свой дом. Нора. А перед полнолунием уходил в подлесок за широкой трассой (они жили тогда на самой окраине города). Мало ли бродячих собак там обитает, пугая грибников и любителей пикников на природе!

  Он почти перестал общаться со сверстниками, да и те его не задирали - Глеб вспыхивал мгновенно и дрался молча и беспощадно. Клеймо психа охлаждало даже самых безбашенных во дворе. Компьютер стал его спасением и его заработком. В шестнадцать лет он предложил разменять матери квартиру. Та согласилась сразу и без вопросов. Он до сих пор живет в той первой купленной им квартире. И ни разу с тех пор не видел матери.

  - Она сказала, не знает, кто мой отец - так, случайный кавалер. Поняла, что забеременела и решила родить для себя. Возраст поджимал...

  Мила качнула головой.

  - Не верю.

  Чуть ли не первый раз за время рассказа она подала голос.

  - Чему?

  - Не верю, что она так легко от тебя отказалась. Что она не хотела тебя видеть. Тем более, как ты говоришь, рожала для себя... Таким мамам, наоборот, присущи совершенно неадекватная любовь и некритичность к поздним детям.

  - За эти десять лет она ни разу даже не попыталась со мной встретиться!

  Мила обводила пальцем пустую кружку и просто кивнула на ярость, прозвучавшую в его голосе: детская обида на единственного родного человека в жизни, которому он доверял, и который не захотел или не смог ничем помочь ему. В подростковом возрасте открытие, что взрослые тоже не всесильны, зачастую вызывает презрение или злобу к этим самым взрослым. Ей вдруг представилась картина, подходящая для слезодавильной мелодрамы: старенькая мать прячется, чтобы хоть украдкой увидеть своего взрослого, красивого... так и не простившего ее сына.

  Да уж, профессиональная деформация налицо - в любой жизненной ситуации она пытается найти сюжетец для рассказа. Вот и теперь, слушая, Мила автоматически прикидывала, сумеет ли описать, что и как происходит в полнолуние с Глебом.