Затем начались задержки, осложнения.
Пола арестовали в Бангкоке за то, что он подрабатывал как бродячий актер (Клод выслал деньги). У Эвелины завязался в Сурагайе роман с каким-то мусульманином, и теперь она путешествовала в Мекку со своими секретами из мира неверных, белыми простынями, сизыми мусульманскими членами в тусклых рассветных лучах и вентиляторами, медленно вращающимися за расплывчатой противомоскитной сеткой. Она, что когда-то пела в лондонском метро под двенадцатиструнную гитару (подкиньте на кокаинчик), девушка с прекрасным евразийским лицом и прямыми иссиня-черными волосами, тонкая и нервная, как амфетамины ценой в миллион долларов.
Эрик писал о музыке, наркотиках и полиции, но Клод не понимал его писем.
В конце концов он возненавидел все эти письма. Они не давали ему покоя. И когда он выбирал способ крепления на стенах пожарных лестниц, его думы уносились к немыслимым концертам в огромных залах. Эрик в меховых унтах, с закрытыми глазами, околдовывал публику электрическими чарами, превращая ее в реки, и белая вода разливалась по улицам, затопляя дома и населяя их рыбами.
И когда он определял взаимное расположение дверей лифтов и кнопок вызова, ему мерещился второй концерт, зрители на котором превращались в больших белых птиц — они медленно кружили над креслами, а потом отправлялись на скалистый морской берег, чтобы ловить там рыбу, откладывать яйца и защищать их от хищников.
Одурманенный надеждой и волнением, он видел концерт, где аплодисменты становились саранчой, а публика — травой на лугах; саранча пожирала траву, превращая луга в голую и бесплодную пустыню. В зал врывался ветер, бросающий в лица рок-музыкантов колючий песок, и они шли в пустыню, жестокие бандиты в поисках новых зрителей, и приходили наконец в северный город, окруженный апельсиновыми рощами и финиковыми пальмами. Тамошние жители принимали их как сирот и обучали всяким ремеслам — например, плотничать и плести сети, а некоторые учились тому, как сорвать апельсин, в какое время и каким способом, ибо люди в тех краях не знали музыки и не понимали назначения группы, видя в ней только кучку бродяг, нуждающихся в ласке и уроках житейской мудрости.
Таковы были видения Клода с участием рок-музыкантов, против которых он уже начал выстраивать оборону.
Она подводила себе глаза угольком в индейской манере, говорящей о тайнах и волшебстве.
Она сосредоточенно изучала газеты, читая между строками местных новостей.
Мэр — кокаинщик, заключила она.
— Откуда ты взяла?
— Посмотри на его скулы. Все кокаинщики такие. Их сразу отличишь. Кожа на скулах натянута. И взгляд сумасшедший.
Причиной местного убийства, несомненно, был героин.
— Да почему?
— Видно, что шиза́: парень совсем не отсюда, а девушка здешняя. Думаю, она заманила его в глухое место, где другой парень с ним покончил. Первый, видать, надул его, вот и получил. Это была героиновая сделка, как пить дать.
— Объясни!
— Да просто шиза, вот и все. — И она обрывала разговор, замыкаясь в своей уверенности, то ли не умея, то ли не желая объяснить, почему убийство было героиновое, а может, и сама в это не веря; возможно, она лишь пыталась поделиться с ним той невероятной жизнью, которую вела с Карлосом.
— Долбаный город, со скуки подохнешь.
— Ты можешь уехать.
— Не на что мне ехать, если только… — она блеснула широко открытыми, искристыми индейскими глазами и трижды щелкнула пальцами, щелк, щелк, щелк, — если ты не хочешь поехать со мной и добыть немножко амфетаминчиков, детка.
Он подумал о Бонни и Клайде Бэрроу, фотографирующихся в гостиничных номерах, позирующих для кино — в зубах торчат сигареты, дула револьверов смотрят в камеру.
— Ты гангстерша из французского боевика, — сказал он ей.
— Дурень, — сказала она. — Там амфетаминов на полмиллиона долларов. Приходи и бери.
Она была пухлощека. Она кричала во сне. Ее ладони постоянно потели. Он видел, как она прячется в углу от побоев разъяренного Карлоса.
— Где они?
— По дороге скажу.
— Я все равно не могу уехать, — сказал он. — Мне надо закончить проект.
— Ты занудный старик, Клод. Пойдем напьемся.
— Мы уже напились вчера.
— Можно попробовать раздобыть кокаина.
— Ты же сказала, что не хочешь больше кокаина.
И вот снова: она в нижнем белье, белокурая, в серой шляпке, надвинутой на глаза, в маленькой влажной руке лениво висит револьвер.
— Только нюхнуть, детка. Кокаин — потрясающая штука. Классная штука.
— Ну что ж, давай запишемся на прием к мэру, — сказал он.
— Ах, к мэру. Клод, Клод. Ты понятия не имеешь о том, что происходит в этом городе.
— Ты серьезно насчет своих амфетаминов? — спросил он ее.
— Это тебе не шуточки.
— Ты правда знаешь, где они?
— Думаешь, я все вру?
— Нет, но ты часто преувеличиваешь.
Она улыбнулась.
— Их там правда на миллион?
— Если в розницу, — она ухмыльнулась.
— Как бы ты их продала?
— Ты ведь не поедешь со мной, так? Могли бы вместе уехать в Южную Америку. Это потрясающее место.
— Нет, — сказал он. — Я архитектор, и у меня есть ответственность перед клиентами. Вдобавок, я трус. — Они лежали на тахте перед камином и слушали Моцарта. — Почему бы тебе не поехать и не взять их самой? А я подожду здесь.
— Там меня знают. Я приезжала туда с Карлосом. Там знают, что они где-то спрятаны, но не знают где. Это очень серьезно. За такие деньги убивают.
— Но не уважаемых архитекторов среднего достатка, — задумчиво сказал он.
На одно страшное мгновение ей почудилось, что он заинтересован по-настоящему. От этой мысли все в ней похолодело.
— Ради бога, не путайся с этими людьми, крошка. Им на всех плевать. — Она положила голову ему на колени. — Давай надеремся и будем смотреть телевизор.
Однажды, вернувшись с работы, он обнаружил, что она подмела в доме. На плите что-то варилось. На столе стояла открытая бутылка вина.
— Зачем это все? — спросил он с удивлением. Такие вещи были не в ее духе.
— Я еще траву покосила. Кое-где.
— Чем?
— Косой, — объяснила она, — только пришел почтальон и увидел мои сиськи, потому что мне стало жарко и я сняла рубашку. Ты обиделся?
— Нет. А он обиделся?
— Он очень милый, — сказала она. — Зашел выпить.
— Не выпить, а влупить, — сказал Клод резче, чем ожидал.
— Ты не очень-то разбираешься в двадцатидвухлетних девушках, верно? — сказала она, нахмурясь. — Только и умеешь что обманывать жен да разводиться.
Как обычно в разговорах на тему половой морали, он почувствовал ее правоту.
— Почта была?
— Эвелина уехала из Сурабайи, — сказала он. — Как твой сраный проект?
— Сраный. Ты трахнула почтальона?
— Нет, крошка. Я не трахнула почтальона.
В доме пахло чисто и хорошо, и варево на огне уютно побулькивало. Он налил в стакан вина и посмотрел на письмо Эвелины, не читая его.
Джули стояла у плиты, задумчиво помешивая в кастрюле деревянной ложкой.
Он собирался спросить: что будет, когда группа доберется сюда?
Но не спросил. Вместо этого он сказал:
— Хочешь косячок?
Джули без рубашки, орудующая на лужайке косой.
Джули, сажающая четыре деревца и поливающая их из пластмассового ведерка.
Клод, покупающий записи рок-группы и рассматривающий фотографии.
— Эвелина в самом деле такая?
— Эрик здесь хорошо вышел?
— Эвелина спит с Полом? Судя по этому снимку, да.
Джули у реки, читающая «Социальный бандитизм».
Джули на крыше под яркими лучами солнца, очищающая стоки от листьев.
Джули, пытающаяся рисовать попугаев и Клода, а потом прячущая свои рисунки.
Клод, покупающий подробные карты северного города, где спрятаны амфетамины ценой в миллион долларов.
Джули с мазью от загара.
Клод с картами.
Поздней весной многое стало меняться, и Джули отправилась в город и купила длинное белое платье из марлевки с вышитыми на нем крохотными голубыми цветочками.
— Пощупай мои руки, — сказала она.
— Ну? — удивился он.
— Сухие.
Сегодня они легли в чистую постель, но Клод спал плохо. Его сны блуждали по путаным дорогам его угрозы и его спасения — рок-группы и амфетаминов ценой в миллион долларов.
Он виделся ей мягким, сонным и медлительным, как ящерица. Она одевала бы его в светлые мохеровые свитера и мягкие кожаные рубахи. Он виделся ей играющим в аристократический снукер в три часа пополуночи, с улыбкой в сосредоточенном взгляде. Он виделся ей при свете камина. В глубоких сумерках теплого вечера. Он укрывал ее одеялом, иногда вместе с собой. Она ничего не стала бы делать, чтобы разрушить свитый ими кокон. Он ничего у нее не просил, никогда, а она отдала бы ему что угодно.
Однако он почему-то стал беспокойным и отрешенным. Его движения, обычно такие плавные, сделались менее уверенными.
Теперь они играли в амфетаминовую игру только потому, что он этого хотел.
Она говорила ему об амфетаминах, потому что постепенно полюбила его. В жаркие дни у бурых рек она раздумывала, не сказать ли ему вечером «я люблю тебя», но так и не сказала. Она стала бояться, что он хочет ее ухода, что его беспокойство сигнализирует об этом.
— Ты хочешь, чтобы я уехала, детка? — спросила она его.
— А ты хочешь уехать?
— Нет.
— Тебе не скучно?
— Нет, — улыбнулась она, — не скучно.
Поделиться книгой: