В Семипалатинске я всё выполнил и вернулся с правами купца, а Лобсын, который, для защиты от начавшихся посягательств монгольского князя на его имущество, уже принял русское подданство, я заявил своим компаньоном.

Весной этого года Лобсын приехал как-то ко мне и говорит:

– Прошлым летом мы с немцами ездили в Турфан, работали как землекопы в развалинах, а много ли получили? Ведь всё что мы выкопали из земли, немцы увезли.

– Это потому, что они знали про эти развалины, знали, что возле Турфана имеются древние города, в которых разные клады сохранились. Это было их открытие, а нас они наняли для этой работы, – ответил я.

– А ты знаешь ли, Фома, что развалины очень старого города совсем недалеко от Чугучака стоят. Там, наверно, тоже разные сокровища остались.

– Неужели? Откуда ты узнал?

– Я зимой разных калмыков и киргизов при случае расспрашивал, нет ли в наших горах каких-нибудь развалин. И мне не один человек, а несколько и каждый в отдельности рассказывали, что они такие развалины знают.

– Где же они, далеко, близко ли?

– Немного дальше старых рудников Чий-Чу, где мы три года назад золото выкопали. Уркашар-хребет помнишь?

– Как же, помню хорошо.

– Из Уркашара большая речка Дям в полуденную сторону течёт и в озере Айрык-Нур кончается. Так вот, не доезжая этого озера на восток от реки, развалины большого города стоят. По низовью речки большие рощи и пастбища хорошие имеются. С калмыцких зимовок развалины видны – разные башни, стены, улицы, гораздо больше, чем в Турфане.

– И никто в этом городе не живёт?

– Нет, в самом городе ни воды, ни подножного корма, никакой зелени нет. Место совсем голое, песок сыпучий, солончак. Волки и дзерены водятся, а калмыкам там делать нечего.

– Давно ли этот город разорён?

– С незапамятных времён, говорят. Никто не знает, когда там люди жили и какие люди. А город большой, версты три поперёк, пожалуй пять вёрст вдоль реки Дям и развалины до чёрных гор Хараарат доходят. Эти горы – тоже пустое место: ни воды, ни травы нет и никто в них не живёт. А за чёрными горами настоящая пустыня Гоби, Сырхын-Гоби называется. Она почти до Семистая протянулась, до того хребта, который мы из долины Кобу видели, когда на Алтын-Гол на запрещённый рудник ездили.

– Это ты всё расспросил, а сам по соседству не бывал?

– В Сырхын-Гоби бывал и Хараарат издалека видел. Только город не мог видеть, его Хараарат заслонил.

– Что же, я вижу ты подбиваешь меня ехать туда, сокровища раскапывать?

– Почему бы нет? Мы каждый год в это время куда-нибудь ездим, новые места смотрим, отчего не поехать в этот город. Не так далеко, отсюда езды пять-шесть дней только. Долину Мукуртай между Джаиром и Уркашаром помнишь? По ней мы проедем до реки Дям, а потом вниз по этой реке. Приедем, попробуем покопать в развалинах. Если найдём что-нибудь хорошее – останемся, а не найдём – вернёмся скоро назад.

– Так! Что же, если мы что-нибудь найдём – можно будет каждый год туда ездить и понемногу добывать. Только вот что! Ты говоришь, что на реке Дям недалеко от развалин живут калмыки. Они увидят, что мы копаем развалины, арестуют нас и потащут на расправу к своему князю. Помнишь, как нас таранчи повели из турфанских развалин?

– На Дяме стоят только калмыцкие зимовки, и в конце весны калмыки откочёвывают в горы, потому что на реке летом жарко, да и траву нужно беречь на зиму, не травить её летом.

– Ну, хорошо! Поедем, когда станет теплее, заготовим сухарей и баурсаков на целый месяц.

– Повезём лучше муку и сало, баурсаки сами будем жарить, всегда будут свежие. Палатку возьмём с собой и твоего парнишку приёмыша.

– А его зачем?

– Палатку поставим в роще на окраине развалин, в тени. Коням корм нужен, в городе ни травы, ни воды нет. Парнишка будет стеречь коней и палатку, пока мы работаем в городе.

– Ты, вижу, всё уже обмозговал!

– Само собой, дело не мудрёное.

– Парнишке скучно будет одному сидеть по целым дням и даже жутко.

– Собачку, конечно, возьмём. А если хочешь, и я своего парнишку возьму. Он чуть моложе твоего. Пусть оба приучаются к работе. Ты своего уже обучил русской грамоте, он поучит моего. Оба будут нам чай и ужин варить.

– Значит, поедем вчетвером и на четверых нужно провиант заготовить. Пожалуй два вьючных коня не поднимут всего.

– Двух коней мало. Парнишки ведь поверх вьюков сядут. Возьмём трёх вьючных коней, у меня их достаточно, золото мы не зря добывали.

Итак, мы сговорились окончательно, что в конце мая Лобсын с сыном, пятью лошадьми, запасом масла, вяленого мяса и сухих пенок приедет в Чугучак. Я к тому времени заготовлю сухари, муку, чай, сахар, соль, посуду.

Когда я рассказал консулу, что мы опять собрались путешествовать, он спросил:

– Новую авантюру задумали? В каком роде и далеко ли поедете, неусидчивый человек?

– Если такие раскопки, которые мы с немцами вели в развалинах возле Турфана, можно назвать авантюрой, Сергей Васильевич, вы угадали.

– Неужели вы в Турфан собрались? Немец, поди, там всё дочиста обобрал!

– Нет. Лобсын узнал про развалины древнего города в наших горах гораздо ближе, на реке Дям. Вот мы а хотим попробовать, нет ли там чего интересного.

– Что же, это хорошо. Только условие – всё, что найдёте, покажете мне. Такие древности нельзя разбазаривать по мелочам. Наша Академия наук и музей Эрмитажа всё купят с удовольствием. Я им напишу, приложу список находок, и они пришлют знатока, который всё оценит, заплатит вам и вещи отправит в Петербург. Сосунок ведь для германской академии раскапывал, а вы будете для нашей искать.

– Правильно, Сергей Васильевич! И нам тоже приятнее будет поработать для отечественной науки и отсылать добытые древности нашим учёным людям для изучения и выставки в русских музеях.

– У немца вы научились раскапывать. А он, наверно, записывал, где, что и на какой глубине найдено. Не так ли?

– Да, всё записывали и профессор, и его секретарь, но что писали – не знаю, они вещи по-немецки называли. Секретарь ещё план каждого здания снимал и где что найдено отмечал.

– Вот и вы делайте так же. Я дам вам клетчатую бумагу, линеечку с масштабом, циркуль и покажу, как нужно план здания снимать. А если на стенах найдутся какие-нибудь раскрашенные картины, которые фресками называются, – вы их не пытайтесь сбивать, – испортите. Попробуйте срисовать, хотя бы грубо, примерно. Я дам вам цветные карандаши. Всякие статуи, лепные фигуры большие, карнизы, украшения на стенах, – не трогайте, только отмечайте на плане. Все такие вещи требуют знатока, чтобы их снять без порчи и уложить для увоза.

– Ну, такие вещи мы на вьючных конях и увезти не могли бы.

– То-то же. За такими вещами, если окажутся, потом пришлют особую экспедицию.

– Понимаю! Мы будем только раскапывать землю внутри зданий и возле них. Всё, что выкопаем, привезём вам, а также планы и все записи и рисунки, если выйдут.

– А вдруг откопаете какую-нибудь большую статую, тяжёлую вазу или большой сундук?

– Увезти такие вещи мы не сможем.

– Конечно. Оставляйте на месте, только засыпав опять землёй и отметив на плане и в описи.

Консул назначил мне день, когда я должен был прийти к нему, чтобы поучиться снимать план и взять обещанные инструменты.

Собственно я посетил его приличия ради, чтобы сообщить о своей отлучке, а вышло очень хорошо. Он научил, что делать, а я нашёл в нём советчика и даже посредника по сбыту древностей. Без его советов мы могли бы много напортить, а теперь сделались с его ведома и благословения разведчиками по древностям для родины.

Два раза я побывал у консула, научился снимать план здания консульства снаружи и внутри. Для измерения длины он велел мне взять с собой тонкую верёвку, отметив на ней узлами сажени, а краской аршины и вершки. Для обмера глубины при раскопках он велел взять из лавки складной аршин, выдал бумагу, циркуль, мерную линеечку и цветные карандаши.[7]

В конце мая Лобсын приехал на пяти лошадях с своим сыном, собакой и заготовленной провизией. Мои сборы также были закончены; я взял пару лопат и пару кайл, а для перевозки мелких, но хрупких вещей, которые могли попасться в развалинах, заказал столяру пару небольших вьючных сундучков, которые послужили для размещения запасов муки, сахара, крупы, чая и пр.

Консул пришёл проводить нас и принёс паспорт, выданный амбанем, и разрешение раскапывать развалины старых городов, подобное тому, которое амбань в Урумчи выдал немцам. Таким образом мы ехали уже в качестве разведочной русской экспедиции.

За первые два дня мы прошли по знакомой уже дороге по долине реки Эмель и чёрным ветреным холмам до степи Долон-Тургень между Уркашаром и Джаиром, а на третий день повернули на восток по широкой долине Мукуртай. Она представляет сначала неровную степь, а далее появляются рощи тополей, тала, тамариска и разных кустов с лужайками, занятыми зимовками киргизов и калмыков. Слева долину окаймляли крутые склоны Уркашара то чёрного, то красного цвета, разрезанные короткими ущельями. В одном месте бросалась в глаза отвесная стена огромной высоты. У подножия её лежала кучка громадных глыб, а на вершине видно было маленькое здание вроде буддийской часовни. На дне долины против этого места был небольшой калмыкский монастырь.

– Это скала Кызыл-гэген-тас (камень красного гэгена), – пояснил Лобсын. – С её вершины когда-то гэген монастыря бросился вниз. Он уверил лам, что Будда поддержит его в воздухе за его подвижническую жизнь и он встанет внизу на ноги живой и невредимый. Все ламы поднялись вместе с ним в большой процессии по длинной окольной дороге на вершину скалы и совершили там богослужение. Внизу к подножию скалы съехалось много калмыков и киргизов из окрестностей, чтобы видеть чудесный прыжок гэгена. После богослужения гэген в своём красном халате, расправив его широкие рукава, подобно крыльям, прыгнул вниз и, конечно, разбился насмерть. С тех пор эту скалу и называют Кызыл-гэген-тас, а в память события на её вершине построили часовню.

Я с интересом смерил на глаз высоту скалы и определил, что она не менее полуверсты.

– А другие говорят, – продолжал Лобсын, – совсем не то. В этом монастыре жил одно время молодой гэген, который влюбился в красавицу калмычку. Жениться ламы и тем более гэгены не могут, а взять себе любовницу, как теперь нередко делают ламы и даже гэгены, в те времена ещё нельзя было. И вот гэген долго тосковал, наконец, ушёл из монастыря тайком, поднялся на скалу и спрыгнул вниз.

– И ещё рассказывают, – закончил Лобсын, – что сами ламы сбросили гэгена вниз потому, что он был очень строптивый, не желал им подчиняться, а хотел управлять монастырём по-своему. Как-то случился сильный падёж скота у калмыков и ламы уговорили гэгена совершить богослужение на вершине скалы, откуда молитва скорее доходит до Будды. После службы ламы и сбросили гэгена вниз, а людям рассказали, что он прыгнул сам, похваляясь поддержкой Будды.

– Какому же рассказу верить? – спросил я. – Ты ведь жил в этом монастыре и знаешь, что делают ламы и как они управляют.

– Жил я не в этом монастыре, Фома, а в том, который стоит в долине Кобу, – вспомни, мы ехали мимо него на запрещённый рудник. Но в этом я бывал позже и тут слышал первый рассказ о прыжке гэгена. А я думаю, что последний рассказ о том, что его сбросили, будет самый правильный.

Высокий склон Уркашара особенно привлекал внимание, хотя и Джаир, ограничивавший долину Мукуртай с юга, имел живописный вид. Сначала там тянулась зубчатая цепь Кату, которая напомнила нам о золотом руднике и фанзе, которую мы искали, руководствуясь засечками на вершины этих гор, и о жуткой ночи с нападением волков, хранителей клада.

– Знаешь, Фома, – сказал Лобсын, указывая на восточный конец этой цепи, – в Кату есть ещё одно место, где добывали много золота; оно называется Бель-Агач. Нам нужно как-нибудь посмотреть его.

– Какой ты жадный стал! – воскликнул я. – Мало у нас золота, что ли? Вот найдём древний город и выкопаем в нём клады. Это интереснее, чем ковырять золото в старой шахте, в темноте и сырости.

Горы Кату кончились, их сменили более низкие и плоские, конец Джаира превращался в холмы. А впереди, ближе к рощам Мукуртай, поднимались широкие и плоские увалы.

– Это место Темиртам называется, – пояснил Лоб-сын. – Тут китайцы копают земляной уголь для амбаня, в Чугучак возят, чтобы его кан зимой топить. А прежде на этом угле железо плавили, в старину мечи и копья ковали, как люди рассказывают. Отсюда и название этого места Темиртам, это значит – железный завод.

Холмы, поднимавшиеся в этом месте над долиной Мукуртай, показались мне очень интересными. На их склонах ясно выступали разноцветные слои горных пород – жёлтые, красноватые, серые, местами чёрные – и можно было видеть, как один и тот же слой поднимается по склону холма вверх, потом изгибается дугой и опускается вниз. А все другие слои выше и ниже его повторяют тот же самый изгиб. И глядя на этот склон, я понял, что такое складки горных пород, о которых читал в книжке. До этого дня мне не приходилось видеть в горах подобные складки. На Алтае и здесь при наших путешествиях случалось видеть, что в одном месте слои горных пород лежат плашмя друг на друге с наклоном в одну сторону, в другом месте наклонены в другую сторону, в третьем даже поставлены на голову.

Я показал Лобсыну этот изгиб слоёв и объяснил ему, как мог, что такое складки и как они образуют целые горные хребты. Лобсын внимательно слушал меня и говорил: – Так, так, понимаю теперь, как из-под земли поднимаются маленькие и большие горы, словно земля морщится, как одеяло на постели, когда его толкаешь ногами в одну сторону.

– А вот, – вскрикнул он, указывая пальцем на чёрный слой, делавший такой же изгиб, – это, должно быть, земляной уголь, который в этой же горе, но в другом месте, добывают для нашего амбаня.

Вместе с холмами, на которых видны были изгибы слоёв, кончились рощи Мукуртая, и мы выехали на открытое место. Слева до подножия Уркашара расстилалась равнина, почти совершенно голая, густо усыпанная мелкими чёрными камешками. К Уркашару она поднималась полого, а на восток уходила до горизонта, где чернели низкие горы. Я впервые видел такую полную пустыню. Лучи солнца, близкого к закату, отражались яркими огоньками на чёрных камешках, блестящих, словно маленькие зеркальца, и вся пустыня впереди нас сверкала. Я был поражён этим зрелищем и спросил Лобсына, что это за странное место.

– Это Сырхын-Гоби начало! Эта гоби уходит на восток почти до речки Хобук. А там вдали слева – горы Харасырхэ и справа горы Хараарат.

– И гоби эту следовало бы называть Кара-Гоби, потому что она такая же чёрная, как и эти горы, – заявил я.

– Сырхын-Гоби её называют потому, что среди неё стоят горы Харасырхэ, а она их окружает, – пояснил Лобсын.

Справа от дороги видны были ещё холмы, которыми кончался Джаир. Они также были чёрные, сплошь усыпанные чёрными камешками, совершенно голые и округлённые, похожие друг на друга, как близнецы. Но вдоль их подножия виднелись рощицы тополей и заросли чия на песчаных бугорках.

Мы выбрали лужайку с травой и остановились на ночлег. Парнишки с визгом соскочили с коней и побежали собирать аргал, радуясь возможности размять ноги после долгой езды на вьюке. Мы раскинули палатку, развели огонь, сварили ужин. Ночь прошла спокойно, даже волков не было слышно. Чёрная гоби и чёрные холмы Джаира очевидно не представляли удобств для волчьих нор.

Вода ручья своим однообразным тихим журчаньем убаюкивала нас. Почти полная луна ярко освещала чёрную гоби, расстилавшуюся от самой палатки на север. Бесчисленные гладкие камешки, усеивавшие её поверхность, отражая лучи ночного светила, блестели синеватыми огоньками. Я долго любовался этой слабо светящейся пустыней, за которой на севере невысокой стеной поднималась цепь гор Салькентай, составляющая пониженное продолжение Уркашара. Слабый и тёплый порыв ветра доносил по временам оттуда какой-то глухой ровный шум.

– Это шумит Дям, который вырывается ущельем из Салькентая и течёт поперёк Сырхын-Гоби, – пояснил Лобсын, сидевший рядом со мной у входа в палатку возле потухшего огонька.

– И разве ночью здесь не лучше, чем в юрте, где возле тебя сопят и храпят женщины, поблизости чешутся бараны, ворчат и перекликаются собаки, топчутся и вздыхают коровы, – прибавил он, помолчав.

Я не мог не согласиться с ним. Обаяние пустыни, освещённой луной и погрузившейся в ночную тишину, очаровало и меня. Наши ребята, уставшие за день, давно уже спали, обнявшись в глубине палатки.

На следующий день мы пошли дальше по чёрной гоби вдоль ручья, окаймлённого зарослями чия, кустов и отдельными деревьями. Последние холмы Джаира, видневшиеся за кустами, вскоре кончились и там началась та же чёрная гоби, убегавшая на юг до горизонта. Теперь, когда солнце было ещё не высоко на востоке и светило нам в глаза, гоби при взгляде вперёд казалась совсем чёрной и мрачной. Но, оглянувшись назад, я опять увидел, как её поверхность сверкала синими огоньками, отражёнными зеркальцами камешков. Я обратил внимание ребят на это зрелище, и они долго оглядывались и восхищались видом пустыни.

Часа через два ручей начал врезаться в почву гоби, и мы по зарослям кустов незаметно спустились к реке Дям. Её широкое русло, усыпанное галькой и валунами, было окаймлено рощами тополей, джигды, тальника и разных кустов, зарослями чия, лужайками. Местами густые заросли камышей окружали какую-нибудь старицу в виде озерка или полностью занимали её место.

Эта широкая лента зелени вдоль реки не была видна издали и не нарушала мрачного величия чёрной пустыни, так как она была врезана на несколько сажён в поверхность гоби и окаймлена крутыми обрывами. Река проложила свою долину и питала своей водой её растительность, создав этот оазис среди пустыни и поддерживая его существование.

Мы ехали теперь на юго-восток вниз по этой долине Дяма. Тропа шла то по рощам, то по голым площадкам, усыпанным галькой, изредка пересекала русло реки, переходя в её извилинах с одного берега на другой. В кустах и на деревьях пели и щебетали мелкие птички; несколько раз мы вспугивали фазанов, которые ютились в зарослях; красиво оперённые самцы с длинными хвостами взлетали с своим характерным криком. Ребята, никогда не видевшие этих птиц, очень интересовались ими, но ещё больше изумились, когда мы, огибая заросли камыша, наткнулись на нескольких диких свиней с поросятами, которые разлеглись на песчаном откосе у воды и при виде нас с визгом вскочили и скрылись в зарослях так проворно, что я не успел снять с плеча свой дробовик.

Долина Дима мало-помалу расширялась и достигала уже почти ста сажён в ширину. Ограничивавшие её обрывы стали выше, сажён до семи-восьми, и в них видны были слои светло-розовых, жёлтых и зеленоватых пород. Обрывы изредка разрывались узкими и крутыми промоинами, по которым можно было пешком, а иногда и верхом, выбраться на поверхность пустыни.

Через несколько часов езды слева над обрывами показались чёрные и голые холмы цепи Хараарат, а немного далее долина быстро сузилась. С обеих сторон вместо пёстрых обрывов подступили тёмные скалы, и Дям, собрав свои воды в узкое глубокое русло, скрылся в маленьком ущелье, заваленном крупными глыбами, среди которых пробивалась вода. Ущелье было непроходимо, и тропа поднялась на левый берег и обогнула ущелье по холмам Хараарата. Дям здесь прорывался через одну из гряд этого кряжа, выдвинутую дальше всего на запад.

Спустившись опять в долину, мы в тени рощицы остановились на обед. Пока Лобсын разводил огонь и варил чай, я пошёл с ребятами назад к ущелью, в конце которого между глыбами камней русло реки представляло достаточно глубокие места для купанья. Хотя монголы вообще никогда не купаются, но ребята последовали моему примеру и с удовольствием полезли в тёплую чистую воду.

Отдохнув часа три, мы поехали дальше. Долина реки с рощами и зарослями была опять ограничена справа полосатым розово-жёлто-зеленоватым обрывом, а слева холмами Хараарата. Долина имела здесь уже больше полуверсты в ширину, русло и рощи тянулись вдоль обрыва, а остальная площадь была занята зарослями чия и голыми галечными или глинистыми площадками. Слева же долину ограничивали чёрные холмы Хараарата, по которым шла тропа.

Через некоторое время с высоты этих холмов мы увидели впереди довольно большое озеро, по берегам которого кое-где зеленели заросли камыша.

– Эго озеро Улусту-Нур, – сказал Лобсын, – в него впадает один рукав Дяма, а другой идёт дальше в озеро Айрык-Нур.

– И вот уже видны развалины древнего города, – прибавил он, указывая на восток.

В эту сторону озеро уходило довольно далеко, и вдали за ним видны были желтоватые массивные здания, плоские башни и между ними улицы. Я думал, что мы повернём на восток вдоль берега озера, но Лобсын, огибая озеро с запада, повёл нас дальше на юг.

– В, озере вода солёная, – пояснил он, – а подножный корм на берегах плохой. Мы едем к зимовкам калмыков, где корм хороший и вода имеется в колодцах.

Мы поехали вдоль западного берега мимо песчаных холмов, поросших кустами тамариска. На озере не видно было никаких плавающих птиц, а вдоль берега тянулась белая лента густых выцветов соли. Хотя в озеро впадала часть воды Дяма, но стока оно не имело, и вода, испаряясь в нём, мало-помалу осолонялась. Верблюды, вероятно, стали бы пить эту воду, но каши лошади попробовали её и отвернулись.

Немного дальше озеро кончилось: оно имело около версты в ширину и вдвое больше в длину. Мы перебрались через песчаные холмы, окаймлявшие озеро с юга, и пошли дальше по долине реки Дям, которая была здесь ещё шире и представляла сплошные луга с рассеянными среди них рощами и зарослями. Справа долину ограничивал всё тот же высокий обрыв с слоями розоватых и желтоватых пород, а слева вдали видны были стены древнего города, над которыми кое-где поднимались башни, острые шпицы. А вдали эти развалины как будто взбегали на плоскую гору, сливаясь в целое кружево карнизов, башен, лестниц, похожее на старинную крепость, стены которой уже сильно рассечены и изъедены промоинами, щелями и другими углублениями.

Лобсын повёл нас наискось по лугам к восточному краю долины, где в одном месте видна была порядочная роща. На её окраине мы увидели голые круглые площадки, вокруг которых трава была почти выбита. Обилие мелкого помёта баранов и коз на этих площадках показывало, что здесь зимой стояли юрты калмыков, а следовательно, поблизости должна быть вода. Река Дям по-прежнему держалась правого берега долины, и до неё отсюда было далеко.

Действительно, недалеко от этого места на окраине рощи мы нашли колодец – просто яму, глубиной сажени две с отвесными стенками, вверху закреплёнными плетнём.

У нас, конечно, была с собой верёвка и порядочное ведро, служившее для варки чая. Мы зачерпнули воды – она оказалась пресной, но немного затхлой и мутной, неприятной на вкус.

– Это ничего, – заявил Лобсын. – Калмыки укочевали отсюда уже недели две-три, воду из колодца никто не брал, и она застоялась. Мы вычерпаем всю воду сегодня, и за ночь набежит свежая.

Роща была на окраине долины, совсем близко от развалин; корм в изобилии, топлива в виде аргала и сухого хвороста достаточно, вода тут же, – следовательно, место для нашего лагеря прекрасное. Мы раскинули в роще палатку. Солнце уже садилось. Среди кустов недалеко от юрт наши парнишки при сборе топлива обнаружили выдолбленную из тополёвого ствола колоду, из которой обычно поят скот, спрятанную калмыками в тени. Мы притащили её к колодцу, так как без неё пришлось бы поить лошадей из нашего ведра для варки чая и супа.

Настроение за ужином у всех было радостное. Нашли прекрасное место у самых развалин, где парнишки и собака будут пасти и стеречь лошадей, пока мы ведём раскопки. Но с наступлением темноты в развалинах в разных местах начали завывать волки, и пришлось привязать лошадей вблизи палатки и поочерёдно поддерживать огонь и караулить.

Утром, оставив ребят, трёх лошадей и собаку у палатки, мы вдвоём с Лобсыном верхом направились в древний город для его общего осмотра. Миновав неширокую впадину с редкими зарослями тростника, в которой оканчивалось сухое русло, тянувшееся в глубь города, мы поехали вверх по нему. Вскоре с обеих сторон потянулись стены массивных зданий, частью уже прорезанные промоинами или даже превращённые в холмы. То тут, то там между ними в обе стороны уходили улицы или узкие переулки, прямые и извилистые. В одном месте мы увидели на высоком фундаменте высеченную из камня статую какой-то странной птицы с длинной шеей и головой, сильно обветренную. В другом месте возвышалась острая игла, вероятно остаток сторожевой башни. Ещё дальше высоко поднимались две башни, внизу соединённые друг с другом, напоминая большое седло. Затем выехали на площадь, среди которой стояли три башни разной высоты и формы, обмытые дождями; по соседству мы с удивлением заметили башню, которая накренившись угрожала падением. За площадью опять пошли стены, улицы, переулки, и мы выехали на северную окраину города. Здесь нас поразила огромная квадратная башня, а возле неё большое изваяние какого-то лежащего зверя. Упомяну, что зимой, заинтересовавшись после раскопок в Турфане древними городами, я выпросил у консула описание древностей Египта и видел там снимки пирамид, сфинксов, обелисков и огромных статуй фараонов. Изваяние возле башни было похоже на огромного сфинкса; хотя оно очень обветрилось, но ещё различимы были лапы, туловище и голова.