Лев белов

ИЗДАТЕЛЬСТВО ЦК ЛКСМ УЗБЕКИСТАНА "ЁШ ГВАРДИЯ"

Т А ШК ЕНТ. 1966

Можно ли в наше время увидеть живого доисторического человека — например неандертальца? Или бронтозавра, жившего на земле полтораста миллионов лет назад? Вероятно, нет.

Но почему бы не помечтать, не совершить путешествие в прошлое. Тем более, веселое путешествие — такое, какое совершили герои книги Вовка Тутарев и Галка Сверчкова. Впрочем, оно оказалось не только веселым, но и опасным.

Немало приключений пережили герои, пока вернулись из прошлого в настоящее. О них и рассказывает автор в своей юмористической фантастической повести «Ыых покидает пещеру».

Белов Лев.

Ыых покидает пещеру. Юмористическая повесть. Т., «Ёш гвардия», 1965. 192 стр. Тираж 30 000.

Г л а в а первая.

НО НЕ САМАЯ ВАЖНАЯ, ХОТЯ В НЕЙ И БУДУТ ДАНЫ КОЕ-КАКИЕ СВЕДЕНИЯ, БЕЗ КОТОРЫХ ЧИТАТЕЛЮ НЕ ОБОЙТИСЬ

Бежать, во что бы то ни стало бежать! К такому решению Вовка Тутарев пришел не сразу — для этого ему понадобилось две недели.

Действительно, почему он, Вовка, который, кажется, уже имел право сам распоряжаться своей судьбой, поскольку перешел не во второй, не в третий, а в пятый класс,— почему он должен ходить на цыпочках перед во. жатыми и выполнять буквально все их распоряжения и указания? И почему какая-то Галка Сверчкова, с которой в школе-то он даже и не разговаривал, имеет право делать ему замечания? Она, видите ли, вдолбила себе в голову, что ей ну просто необходимо взять над кем-нибудь шефство, и своей жертвой избрала его, Тутарева!

А что такое шеф? Это человек, из-за которого все смеются над подшефным. Шеф интересуется всем: когда Вовка встал, как вел себя на линейке, хватило ли ему компота во время обеда, чистил ли он зубы после ужина. В общем, шеф следит за каждым шагом своего подшефного.

Вовке казалось, что каждую секунду он может, невзначай обернувшись, встретиться с глазами Сверчковой. О, эти всевидящие зрачки! От них не ускользало ничто. Можно было подумать, что они обладают волшебным свойством видеть сквозь стены, палатки, стволы деревьев, шеренги пионеров, сквозь обеденные столы, пикейные одеяла, чердачные перекрытия и даже водную рябь.

Однажды Вовка нырнул с нависшей над речкой джиды в воду. Не успел он вынырнуть у другого берега

Аксу, как до его ушей донеслись слова, произнесенные подозрительно знакомым голосом:

— Тутарев, кто тебе разрешил тут купаться? Ты же знаешь, что плавать позволяется только в бассейне!

— Опять шпионишь,— раздраженно проговорил Вовка, мысленно удивляясь внезапному появлению Сверчковой.— Доведешь ты меня, что я тебя поколочу!

Но девочка исчезла так же неожиданно, как и появилась.

А вечером, во время линейки, Вовке влепили выговор. За что? За нарушение лагерного режима.

Если б это был единственный выговор! А то ведь таких наказаний накопилось с добрую дюжину. Речь шла уже об отправке домой. Спрашивается, что он такого сделал?

Один выговор получил только за опоздание — сорок пять минут дожидался Вовку второй отряд, собравшийся в поход за лекарственными растениями.

Другой выговор ему объявили за уклонение от дежурства по столовой.

Третий он заработал просто так, ни за что — шлепнул по спине пробегавшую мимо девчонку.

Четвертый выговор...

Но к чему эти перечисления? Ведь автор задался целью описывать приключения, а не наказания, и было бы расточительством пересчитывать все проступки Вовки Тутарева.

Можно лишь заметить, что, кроме обыкновенных выговоров, он имел неосторожность получить два выговора с предупреждением, три — с последним предупреждением и один — с самым последним предупреждением.

Дожидаться самого-самого наипоследнего предупреждения смысла не имело. И Вовка принял твердое и окончательное решение расстаться с лагерем. Бежать, чтоб хотя бы немного пожить без утренних и вечерних линеек. Без физзарядки. Без сигналов трубы на завтрак, полдник, обед и ужин. Без тошнотворных нотаций. Без скучных игр. Без умопомрачительных сборов, посвященных уходу за ногтями. В общем, безо всего, что ограничивало бы его, Вовкину, свободу,

Ему захотелось пожить одному, делать что вздумается, вставать когда хочется, купаться где угодно. А главное — не ощущать опеки осточертевшей Галки Сверчковой. Быть уверенным, что она не следит за каждым его шагом, не старается навязывать ему своих взглядов. Короче говоря, не отравляет ему существование!

Как-то раз Леонид Васильевич Тутарев, Вовкин отец; сотрудник городской газеты, специализировавшийся На происшествиях и отчетах о судебных заседаниях, удивил сына своими взглядами на людей.

Оказывается, каждого человека можно сравнить с газетным шрифтом.

Так, никчемных людей Леонид Васильевич сравнивал с нонпарелью. Он так и говорил: «Это разве человек? Нонпарель!» А нонпарелью, как узнал от отца Вовка, называется мелкий типографский шрифт, размер которого равен шести пунктам.

По мнению Леонида Васильевича, если человек приносит хотя бы какую-нибудь пользу людям, его уже можно называть петитом, равным восьми пунктам. Затем шли корпус (десять пунктов) и цицеро—двенадцати-, пунктовый шрифт, названный в честь древнеримского оратора Цицерона, чьи письма были впервые напечатаны шрифтом такого размера пятьсот лет назад.

Так вот, глядя на Галку Сверчкову, Вовка не счел возможным причислить ее даже к разряду нонпарели. Он считал ее ничтожнейшим пунктом — наименьшей единицей в типографской системе, равной 0,376 миллиметра. В глубине души он искренно жалел, что в этой системе нет чего-нибудь помельче — специально для сопоставления со Сверчковой.

О своих соображениях относительно Галки Вовка сообщил друзьям. Они целиком одобрили его оценку. Они —это те трое ребят, которые спали с ним в одной палатке,— Гоша Чистюлькин, Эргаш Джамалов и Сурен Капаретов. Собственно, настоящая фамилия у Сурена была Карапетов, но паспортистка, выписывая его отцу документ, загляделась на девятисантиметровый нос клиента и перепутала буквы.

Однажды Галке Сверчковой пришлось зачитывать вслух какое-то постановление о ношении школьной формы. Едва она успела произнести два слова—«Пункт первый», раздался совершенно, казалось бы, неуместный смех, и всем четырем друзьям сделала замечание старшая вожатая. Маргарита Петровна, конечно, не подозревала, что между собой Сверчкову эти ребята иначе.

как Пунктом, и не называли. После описанного случая титул Сверчковой был уточнен — ее стали именовать Пунктом Первым.

Нужно слишком плохо знать Вовку Тутарева, чтоб подумать, будто он решил бежать из «Кокташа», не предприняв необходимых мер предосторожности.

Во-первых, он тайно от всех изготовил отличную рогатку. Она могла пригодиться для охоты на птиц, когда припасы подойдут к концу.

Во-вторых, он тренировался в скалолазании, справедливо считая, что без этого искусства в горах ему делать нечего,— а бежать Вовка собирался только туда.

В-третьих, он в течение нескольких дней таскал из столовой куски хлеба и сушил их в укромном местечке на раскаленных камнях.

И, в-четвертых, свой план побега Тутарев никому не выдавал. Это была его личная тайна. Даже самые близкие друзья ничего не подозревали. В ночь, когда он с заранее приготовленным рюкзаком, опасливо озираясь, вышел из палатки, они спали крепким сном. Будь Вовка Юрием Власовым или Леонидом Жаботинским, он мог бы свободно прихватить их с собою вместе с раскладушками, и ребята этого даже не заметили бы.

Следует сказать еще об одном шаге, предпринятом Вовкой перед побегом,— он написал письмо родителям и бабушке, запечатал в конверт и опустил в почтовый ящик, висевший около металлических ворот лагеря.

Приводя текст письма Вовки Тутарева, мы умышленно сохраняем, его стиль, орфографию и пунктуацию. Не для того, чтоб очернить мальчика, а потому, что задались целью излагать события правдиво и беспристрастно.

«Товарищи родители! — писал Вовка.— Товарищ бабушка! Если вам кто-нибудь скажет, что я пропал. Не-верьте, это не правда потому что я ни пропал, а хорошо подумал и решил распрощаться с «Кокташем». Знаете почему? Потому. Мне тут недавали дышать каждый день всыпали выговор. А что я плохо зделал незнаю, Галка Сверчкова Пункт первый каждый день шефство-вала за мною как-будто я иностранный шпион. Мне на-доела такая жизнь я хочу свободы и ухожу в горы. Это совсем не далеко и воздух приятный, а спать я буду под

одеялом потом верну его завхозу. Еда тоже есть. Небезпокойтесь со мной ни чего неслучится я некогда небыл трусом. Вернусь через неделю.

Примите мои поцелуи и пожелания всего наилучьшего.

Ваш сын, внук и ученик пятого класса Вова Тутарев».

Возможно, кто-нибудь удивится — почему автор письма, который умел так здорово рассуждать и даже знал, что такое нонпарель, петит, боргес, корпус, цицеро и пункт, оказался бессильным перед грамматикой. Но, право же, тут нечему удивляться. Что взять с мальчишки, едва перешедшего в пятый класс, если порой даже инженеры и врачи (не все, конечно) пишут «проэкт», а не проект, «дезинтерия» и «дизенфекция», а не дизентерия и дезинфекция, хотя и сталкиваются с этими терминами по три раза в сутки до и после еды?

Что же касается того, почему Вовка написал «Товарищи родители!» и «Товарищ бабушка!», то здесь перед

нами настоящая психологическая загадка, за объяснением которой следует обращаться только к нему самому, если кому-либо посчастливится встретиться с вышеуказанным Вовкой, когда у него будет очень хорошее настроение.

Однако мы отвлеклись, а тем временем наш. герой, кажется, уже двинулся в путь. И нет никакого смысла терять юного путешественника из виду, даже если нам -и известны его серьезные разногласия не только с отрицательными частицами не и ни.

глава вторая,

В КОТОРОЙ ПРОИСХОДИТ ДОВОЛЬНО НЕОЖИДАННАЯ ВСТРЕЧА НА ГОРНОЙ ТРОПЕ, ПОВЛЕКШАЯ ЗА СОБОЮ ДЛИННУЮ ЦЕПОЧКУ СОБЫТИИ

Будем до конца откровенны: Вовка Тутарев, конечно, дрожал не только от холода, когда, выйдя к концу ночи из палатки, направился по знакомой тропинке, ведущей к маленькому мостику через арык.

Нет слов, холод пронизывал все его тело и заставлял зубы уподобляться кастаньетам. Но больше всего он, безусловно, страдал из-за страха. Как-никак, а все же не каждый пионер, только что перешедший в пятый класс, найдет в себе мужество оставить друзей в теплой палатке и, рискуя самыми неожиданными встречами, отправиться в черноту неизвестности.

Собственно, было не совсем темно. В синевато-фиолетовом небе трепетали озябшие звезды. Время от времени сквозь голубое кружево меланхоличных облаков проглядывала зябкая, пожелтевшая от вечного недосыпания луна. Но Вовке казалось—вокруг непроглядная ночь.

Вовка остановился на мостике, перекинутом через арык. Вдалеке вырисовывались сумбурные очертания скал, хаотические нагромождения кустов и камней. Похоже, кто-то невидимый могучим поворотом гигантского рычага заменил, словно театральную декорацию, четкий дневной пейзаж расплывчатым и фантастическим ночным. Казалось, вот-вот из-под земли вырастет Неизвестный.

Вовке стало жутко. Идти дальше в такую страшную темень показалось немыслимым. Он очень сочувствовал себе, думая сейчас о друзьях, спокойно спящих на своих раскладушках.

Что делать?

Присев на камень у мостика, Вовка вдруг почувствовал усталость и высвободил плечи из лямок. Сразу стало легче. Вовка принялся мысленно перечислять вещи, которые захватил с собою. Из всех предметов главными являлись, конечно, рогатка и большой складной ножик, а также игрушечный пистолет, взятый на случай встречи с медведем. Зверюгу можно ослепить вспышкой и тут же броситься наутек.

Он окончательно решил дождаться рассвета. В конце концов, ночью он встал только для того, чтоб удалиться из лагеря незаметно, не вызывая тревоги. А уж когда шагать в горы — его личное дело.

«Не уснуть бы незаметно!»— мелькнуло в голове. Вовка встал и начал по-ямщицки хлопать себя руками. Через минуту он уже заметно согрелся.

Наконец, небо начало светлеть, а звезды меркнуть. Взвалив на плечи рюкзак, Вовка тронулся в путь. Дорога хорошо знакома. Надо лишь прибавить шаг, и через какой-нибудь чае покажется тот самый колючий кустар-ник, под которым он однажды уснул, из-за чего и опоздал на сбор. Когда мальчуган добрался до куста боярышника, солнце уже выглянуло из-за снежных вершин Кокташа и ссыпало щедрые лучи на еще заспанную землю.

Развязав рюкзак, Вовка извлек рогатку. Бодро встряхнув ею, Вовка вложил камень, прицелился и выстрелил в ствол боярышника. Ура! Точное попадание. Не шутите с нами. Воробьев на лету сбиваем. Вот бы попался какой-нибудь дикий человек! Что сделает пятиклассник В. Тутарев? Прицелится — бац! И прямо в лоб. Руки вверх.

Вовка уже ликовал, представляя, какую сенсацию на земном шаре вызовет поимка дикого человека учеником пятого класса В. Тутаревым, Вот когда можно будет

поиздеваться над этой сопливой нонпарелью Чистюль-киным, который впал в детство и, на смех всем взрослым мальчишкам, занялся изготовлением... обыкновенных игрушек.

«Ну что, уважаемый Гошенька,— скажет Вовка,— как идут ваши героические игрушечные дела? Сколько матрешек вы изготовили на своей знаменитой фабрике? Вас еще не избрали почетной девочкой школы номер сто тридцать пять? Ах, не избрали? Какая жалость! А не хотите ли вы, кстати говоря, взглянуть на одного симпатичного молодого волосатого человека, который давно мечтает с вами познакомиться? Только, пожалуйста, не очень сильно жмите ему руку, а то он немного ослаб после того, как я тащил его на аркане с горных круч».

Да, не очень приятно будет Гошке слушать эту яркую Вовкину речь. Но что поделаешь? Не станет же он препираться — с кем? С самим В. Тутаревым! С В. Ту-таревым, имя которого греМит во всех уголках земли, а портреты висят даже в эскимосских — как их там?..

Вот загвоздка! Как же, черт возьми, называется жилище эскимосов? Вовка с негодованием отбросил хижину, юрту, шалаш, землянку, саклю, кибитку, хату, шатер и уже впал в отчаяние из-за своей скверной памяти, когда его вдруг осенило.

— Чум!—радостно вскрикнул он.— Чум, чум, чум!!!

И в эту минуту—или ему показалось?—совсем близко кто-то невидимый зашуршал, закряхтел и даже, кажется, зевнул...

Отбросим в сторону всякие красивости и скажем прямо: Вовка перепугался. Нет, он не был трусом. Об этом свидетельствовало то, что сейчас, в это раннее утро, он находился здесь. Но согласитесь: любой человек, которому осталось ждать целых пять лет до получения паспорта и который стоит один на горной тропе, не имея с собою никакого оружия, кроме рогатки, вздрогнет услышав подозрительный шум рядом с собою.

Вовка бросился на траву и замер возле боярышника, не смея шевельнуться. Сердце едва не выскочило из груди, когда совершенно явственно он услышал до обидного знакомый голос, раздавшийся откуда-то сверху:

— Тутарев? Так вот ты куда подался!

глава третья,

в которой воспроизводится один откровенный разговор и

сообщается об отношении вовки к поцелуям