— Здесь, — я кивнул на окно кухни, выходившее во двор.

— Откуда ты приехал? — Ребята перестали играть и смотрели на меня.

— Издалека.

— Откуда?

— Из русской Польши… — сказал мальчишка, который раньше рассматривал марки, и вдруг все начали смеяться и кричать: — Рус! Рус!

— А что ты там делал? — спросил мальчик постарше, который не смеялся, а только ковырял в носу.

— Была война. Я видел разные войска, видел казаков. Катался на коне одного атамана, этого атамана потом повесили на дубу. Еще видел, как повесили одного священника.

— Священника повесили? — удивился кто-то из ребят.

— Да. Он висел на перекладине от качелей, а два солдата караулили с заряженными ружьями. — Я врал, потому что сам ничего не видел, только слышал, как об этом рассказывали. Я говорил еще, что стрелял в дверь из большого револьвера с барабаном, а пуля пролетала через шкаф, через другую дверь и застревала глубоко в стене, и эту пулю потом можно было выковырять из стены и второй раз зарядить револьвер. Я рассказывал, как однажды ночью ехал на поезде и на рельсах появилась белая фигура. Машинист остановил поезд, чтобы посмотреть, что это такое, и оказалось, что поезд стоит на краю пропасти, потому что мост взорвали, а внизу текла глубокая черная река. Белой фигурой был дух, который предупредил нас об опасности. А когда война закончилась, вернулся мой отец, и мы пошли на рыбалку. Я поймал такую щуку, что она чуть не утянула меня в воду, но тут прибежал отец, и мы вместе вытащили щуку на берег.

— Ты… — сказал мальчишка, который ковырял в носу.

— Кто? — спросил я.

— Дед Пихто…

Мальчишки захохотали. Тот, который ковырял в носу, произнес:

— Я тебе скажу, где ты был; в жопе ты был и говно видел…

Мальчишки покатывались со смеху; один закусил пальцы, вертелся волчком и выл от восторга. Меня уничтожили, просто уничтожили, растерли в пыль. Мой рассказ ничего не стоил. А на то, что услышал, я не мог придумать, что сказать. На это не было ответа. Не оставалось ничего иного, кроме как засмеяться и тем самым попробовать отвлечь внимание от мальчика в темно-синем тесноватом пальто. Этим мальчиком был я. Я смеялся все смелее и громче и чувствовал, что, высмеивая себя, перестаю быть собой. Возможно, для них я тоже перестал быть тем, кем был минуту назад. На душе у меня еще было муторно, но я взбодрился. Пришли какие-то два новых мальчика. Они были очень прилично одеты, в толстых чулках и коротких кожаных штанах; один сказал по-немецки:

— Also, was machen wir?[1]

— Будем в индейцев? — спросил второй.

— Да ну, в индейцев. Лучше в бандитов и солдат, — сказал тот, который ковырял в носу.

— Давайте. Ты кем хочешь быть? — спросил меня мальчик в кожаных штанах. Я пережил короткий, но страшный момент сомнений. Мне хотелось быть солдатом, но я сказал:

— Бандитом…

Мальчик в кожаных штанах ткнул меня в грудь и поставил слева от себя. Солдат он ставил справа. В группе бандитов оказался тот мальчишка постарше, который смеялся надо мной, и еще один, маленький, черноглазый. Старший отвел нас в сторону, вынул из кармана красный платок, завязал себе нос и рот и сказал нам приглушенным голосом:

— Я — Долговязый Билл. Мы ограбили лондонскую казну. Я складываю в мешок сокровища, вы стреляете. Я кидаю в мешок рубины, сапфиры, аметисты, бриллианты. Драгоценности графини Кипорато, жемчужины магараджи Занзибара. Стреляйте, черт возьми!

— Бах! Бах! Бах! — стрелял с бедра черноглазый. Долговязый Билл, наклонившись, выгребал из сейфа драгоценности и ссыпал их в мешок. Я видел разноцветные рубины, сапфиры и аметисты, золото и серебро. Я видел мешок: он был желтый в черную полоску. Солдаты прятались за углом дома и в подворотне, один крался вдоль стены. Я вытянул руку и выстрелил два раза. Солдат схватился за ногу, отошел хромая и спрятался за дождевой бочкой. Долговязый Билл взвалил мешок на спину, опустился на одно колено, прищурил глаз и несколько раз выстрелил, потом вскочил и крикнул нам:

— Уходим!

Мы бежали, отстреливаясь, к парку. Около ограды Долговязый Билл дал знак остановиться. Он перебросил мешок на другую сторону, вскочил на забор и открыл огонь по солдатам. Мы вскарабкались следом за ним, перелезли через колючую проволоку и спрыгнули вниз на кучу сухих листьев. Долговязый Билл стоял на заборе; он отстреливался, задерживая погоню.

— Мешок! — крикнул мой товарищ и резко повернул обратно. Подняв мешок, перебросил его через плечо и побежал дальше. Мы добежали до огромных стволов каштанов, спрятались за ними и открыли огонь. Долговязый Билл прихрамывал: его ранили в ногу. Мы без остановки стреляли в солдат, карабкавшихся на ограду. Одному, похоже, попали в голову: он упал на кучу листьев, раскинул руки и замер.

— Вперед! — крикнул Долговязый Билл.

Мы пересекли парк и подбежали к ограде. С ограды соскочили вниз, на улицу. Теперь мы неслись по улице мимо неторопливо идущих прохожих. Здесь негде было спрятаться и нельзя отстреливаться; мы могли только убегать. Солдаты безнаказанно палили нам в спину. Я оглянулся и увидел, что преследователи настигают нас; двое в кожаных штанах были уже близко. Пальто сделалось невыносимо тяжелым и сковывало движения. Долговязый Билл перестал хромать и мчался впереди, отдаляясь. Обе руки он держал на плече, это означало, что мешок с сокровищами снова у него. Я бежал что было сил, но у меня началась колика, я стал задыхаться. Я увидел, что Долговязый Билл разворачивается, останавливается расставив ноги посреди улицы и стреляет раз за разом:

— Бах! Бах! Бах! Бах!

Но было уже поздно. Меня схватили сзади за пальто, я пошатнулся, кто-то подставил мне ножку. Я упал и, сцепившись с врагом, покатился с ним вместе по земле. Нападающих было двое. Я ощутил чужую силу, насилие, почувствовал, как меня стиснули чьи-то руки, от которых я не мог освободиться, почувствовал тяжесть, которую не в состоянии был с себя сбросить. Мною овладели отчаяние и ярость.

Меня схватили и затолкали в сарай, где лежали доски и ржавые железяки. Я слышал голоса мальчишек, которые меня стерегли. Я был в незнакомом месте, далеко от дома; на улице стемнело, я видел это через щели в дощатой стене. Я сидел съежившись и плакал. Потом вдруг голоса смолкли. Я прислушался: было тихо, похоже, я один. Осторожно толкнув дверь сарая, я оказался в чужом дворе. С двух сторон стояли низкие домики. Было холодно и темно, в окнах горел свет. В одном доме играли на цитре. Через сад я вышел на улицу; никто меня не задерживал, никого не было. Я долго бродил по улицам, останавливался и поворачивал обратно. Мимо меня проходили люди и разговаривали. Я не мог никого спросить — какой вопрос я должен был задать: где я живу?

Я долго еще ходил по улицам, пока не увидел черный котел, висевший на цепях над воротами котельщика. Я обрадовался, потому что видел этот котел из окна нашего дома. Потом я нашел наш подъезд, почувствовал запах табачного дыма и увидел в тусклом свете запыленной электрической лампочки Христа на кресте. Я перекрестился и кинулся вверх по лестнице. Я пробегал мимо чужих дверей, из-за которых слышались гаммы — кто-то играл на скрипке, — шум воды и разговоры. Я миновал кладовку — из отверстий в деревянной дверце пахло травами и яблоками — и остановился перед дверью, на которой была латунная табличка с моей фамилией. Несмотря на страх, я почувствовал себя счастливым. Осторожно повернул ручку, но дверь была заперта.

— Кто там? — услышал я голос бабушки.

— Я!

— Явился!

Дверь мгновенно распахнулась. Увидев меня, бабушка воскликнула:

— Боже милостивый!

— Что?

— Ты еще спрашиваешь? Родители пошли тебя искать. Посмотри в зеркало, на кого ты похож!

— Я уже давно пришел, — сказал я: это должно было означать, что я рассчитываю на великодушие бабушки. Но бабушка не поняла моего намека.

— Что ты несешь? Как это — «давно»? Иди к зеркалу, посмотри на себя!

Я вошел в комнату и увидел, что от двери бежит пестрая ковровая дорожка с двумя светлыми полосками по бокам. В конце дорожки, между окнами, стоит подзеркальник с высоким зеркалом. Такого большого зеркала я никогда не видел у нас дома. У зеркала была широкая блестящая рама, а в раме — восхитительная картина: наша столовая, но куда более отчетливая и разноцветная, чем раньше, красивая, как на свежей, еще влажной переводной картинке. Я любовался этим видом и забыл обо всем, что было. Я шел по дорожке и вдруг увидел себя целиком, с головы до ног. Я остановился и смотрел: длинный, худой, в мятом, выпачканном известкой и кирпичом пальто; на пальто не было ни одной пуговицы. Тонкая шея, на шее — маленькая, узкая голова; редкие, высокие брови, глаза на разных уровнях, толстые губы. Лицо измазано грязью, верхняя губа рассечена, в крови и распухла, мокрые волосы прилипли ко лбу. И у этого лица хватало смелости улыбаться! Я перестал улыбаться. Я был отвратителен; то, что я увидел, было глупой ошибкой или обманом. Моя внешность оказалась полной противоположностью моему представлению о себе. Какой же я все-таки? Может, это не я? Я закрыл глаза, чтобы не смотреть, и очень сильно захотел вернуться к самому себе, снова стать тем, кем я себя считаю, то есть тем, кто я на самом деле. Услышав за спиной голос бабушки, я обернулся, открыл глаза и посмотрел на нее: она была такая же, как обычно. В длинном черном платье с поясом. Седые волосы гладко зачесаны назад и разделены прямым пробором. На шее — чистенький воротничок из белого кружева.

— Ну, хватит. Теперь ты знаешь, как выглядишь. Быстро раздевайся и мойся, пока родители не пришли, — сказала бабушка мягко, как будто немножко мне сочувствовала.

Шаровая молния

(перев. Е. Барзова, Г. Мурадян, 2002 г.)

Раздался резкий короткий треск. Такой звук, будто в воздухе, прямо рядом с нашим окном, сломалась сухая ветка. Было воскресенье, мы обедали. Окно открыто, на подоконнике сидит наш большой серый кот. Погода непонятная — вроде бы собирается дождь, но светит солнце. Ветра не было, деревья стояли неподвижные, только мелкие серебристые листья осины дрожали, ловили легкий ветерок, которого другие деревья не чувствовали. Когда раздался этот треск, кот спрыгнул с подоконника и застыл у стены, перепуганный и удивленный. Я как раз смотрел на кота. Можно было подумать, он за секунду до того знал, что произойдет: ведь когда затрещало, кот был уже на полу. Все повернули головы и посмотрели в окно. На улице было тихо.

— Что это было? — спросила мама.

— Шаровая молния, — ответил отец.

Я встал из-за стола и подошел к окну. Хотя светило солнце, было как-то мрачно. Напротив, на маленькой лужайке, поросшей пыльной травой, стояла белая коза. Она была привязана к колышку, но не паслась, просто стояла неподвижно и тяжело дышала, поводя большим, обвислым брюхом. Я высунулся в окно и посмотрел вверх по улице; там было светло, как будто солнце еще только всходило. Отчетливо виднелись растрескавшиеся плиты тротуара, бурые кучки лошадиного навоза на мостовой и островки травы вдоль бордюра. Над воротами котельщика Сантария висел на трех цепях черный железный котел. Потом я посмотрел вниз по улице; там было темно, как будто уже вечер. Улица была пустынна, только от ресторации Польдера шел сержант из военного оркестра. Его фамилия была Мазурек, он был очень толстый, и жена у него тоже была толстая. Они медленно шли вверх. Мазурек держал в руке фуражку, его жена несла большую черную сумку. Шли они врозь, как будто поссорились.

— Возвращайся за стол! — строго сказала бабушка.

Я сел за стол и начал есть бульон. Отец смотрел в окно. Бабушка сказала, что, когда была маленькой, видела уже такую молнию. Тогда тоже было воскресенье, и после обеда все вышли из дома полюбоваться на розы, которые расцвели в ту ночь. Бабушка помнила, что еще были ее братья и маленькая сестренка, которую мама держала на руках. И две собаки, они лежали на траве и тяжело дышали, потому что было очень жарко. Отец — значит, мой прадед — как раз закурил сигару, и тут вдруг как грохнет! — и в воздухе взорвался большой светящийся шар. Все это видели и слышали, но ни с кем ничего дурного не случилось. Только на второй или на третий день нашли в лесу убитого человека. Поначалу никто не знал, кто это такой, даже отец ходил на него смотреть, а потом одна старая женщина сообразила, что человек — здешний, деревенский, он возвращался домой через двадцать с лишним лет. Служил в армии, мотался по свету — и все для того, чтобы найти смерть на родной земле.

— Не вижу никакой связи с шаровой молнией, — сказал мой отец.

— Кто знает… В мире столько удивительного, — заметила мама.

Взрослые спорили, связаны эти вещи между собой или нет; отец считал, что из-за таких странных событий лучше запоминаются и другие, случившиеся одновременно. После обеда я долго стоял у окна и высматривал что-нибудь необычное. Но ничего не происходило. Я видел, как знакомый мальчик по имени Рудольф, в голубой рубашке, зеленых брюках и новых желтых ботинках, быстро перебежал улицу, отвязал козу и помчался с ней домой. Он всегда так делал в это время. Потом я увидел идущего вниз по улице человека, который не умел говорить. В будни этот человек подметал улицу; сейчас он был в черном костюме, на голове черная шляпа. А еще я увидел, как идет знакомый подмастерье столяра, он давал мне задаром обрезки досок для игры. Сейчас подмастерье был пьян, шел опустив голову, а у велосипеда, который он катил, было перевернуто седло, и велосипед выделывал всякие выкрутасы. Все как обычно в воскресный день.

Мне наскучило смотреть в окно; впрочем, вскоре пришел мой школьный друг, и мы до самого вечера играли в солдатики.

Я уже лежал в постели и засыпал, когда услышал, как бабушка кричит, чтобы закрывали все окна, потому что поднимается страшный ветер. Потом засверкало. Я лежал с открытыми глазами и ждал, когда сверкнет, чтобы на миг увидеть ярко освещенную комнату, стол, покрытый клетчатой клеенкой, серебряную сахарницу посередине стола, пустые стулья, на стене — маленькую картину в овальной рамке, которую нарисовала сестра моего отца. Еще я видел сквозь приоткрытую дверь кровать, на которой спал отец, и даже его черные ботинки, стоящие под кроватью. Но тут же снова становилось темно, и несколько секунд я, даже широко раскрыв глаза, ничегошеньки не видел, словно все переставало существовать, а я — один на дне пропасти.

Утром я проснулся и удивился, что никто не велит мне вставать и идти в школу. Неужели еще так рано? В комнате светло, я отлично выспался, из кухни слышны голоса и звяканье посуды. Странным был только шум, доносившийся вроде бы с чердака. Я вскочил с кровати и подбежал к окну: на улице шел дождь. Трудно сказать «шел», потому что такого дождя я еще никогда не видел. С неба на землю текли без продыху тонкие частые струи воды. Вниз по улице бежала мутная пенная река, прокладывая глубокие борозды в гравии. Плиты тротуара уже вымыты дочиста, но их непрерывно поливает водой. Кирпичная ограда и трава — такие яркие, словно только что покрашенные. Я стоял и смотрел, и мне казалось, я вижу совсем не то, что видел за окном еще вчера. И вдруг я заметил нечто небывалое: высокое дерево, которое всегда, с тех пор как я сюда приехал, стояло прямехонько, лежало на земле, вырванное с корнем. Ствол, падая, задел забор и проломил его; огромная гора листьев высилась на чужих грядках, прикрывала чью-то беседку. Я побежал в кухню рассказать про это маме и бабушке и там узнал, что сейчас девять часов и что я не пошел в школу, так как отец сказал, что льет как из ведра и подобное случается раз в пять лет.

С неба лило с короткими перерывами еще два дня, а на третий после полудня разъяснилось. На улице появились люди. Они шли быстрым шагом; встречаясь, раскланивались и здоровались за руку, словно увиделись после долгой разлуки. В тот день мне недосуг было бежать к реке, потому что в нашем подвале случился потоп. Отец стоял на лестнице со свечой, а я в его сапогах бродил по воде, вылавливал разные утонувшие вещи и подавал ему. Потом я успел еще сбегать на площадь перед церковью. Уже стемнело, около мрачной протестантской церкви дул холодный ветер, но дальше, между деревьев, было спокойно. На земле лежали толстые сучья, сбитые ветром. На изломе древесина была белая, как кость, и светилась в темноте. Черные, покрытые шершавой корой ветви лежали среди листьев на каменных плитах. Было тихо, пахло мхом и известкой. Наверху, на макушках деревьев, перекликались дрозды. Я хотел выследить, где они сидят, но не смог отыскать ни одной птицы. Между кронами проглядывало прозрачное как стекло небо. Из дома пастора неслись тоскливые, дребезжащие звуки фисгармонии.

Следующие два дня мы почти не учились, все говорили о ливне и наводнении, учителя делились воспоминаниями, мы приводили в порядок школьный сад. После занятий бежали к реке, которая с ревом несла доски, ветви и даже целые деревья, вырванные с корнем. Мутная, покрытая белой пеной вода перехлестывала в нескольких местах через дорогу и растекалась по огородам. На мосту стояли солдаты и баграми отпихивали деревья, зацепившиеся за каменные опоры. Стволы покачивались, не хотели отцепляться, потом течение подхватывало их и утягивало, как щепочки, под воду. Они выныривали далеко за мостом, подпрыгивали, переворачивались, показывая то черные корни, то зеленые листья. Потом, успокоившись, плыли дальше и исчезали за поворотом реки.

Позже уровень воды в реке начал быстро спадать, и туда уже незачем стало ходить, тем более что вода, отступая, оставила на берегу вязкую, топкую грязь. Зато, возвращаясь из школы, я мог понаблюдать за пожарниками, откачивавшими воду из затопленных подвалов. Красная пожарная линейка с насосом и бензиновым мотором стояла на нашей улице. Один конец толстой трубы входил через окно в подвал, из другого конца выбулькивала желтая вода. Возле мотора стоял пожарник и курил трубку. Мотор работал без перерыва, грязная вода текла по сточной канаве и уходила в забранный решеткой сток.

Когда это началось, пожарная линейка стояла как раз рядом с угловым домом, в котором была ресторация Польдера, и откачивала воду из его подвала. Из подвала пахло вином, из окна квартиры Польдеров выглядывал младший Польдер. Он был мой ровесник, но учился на класс старше. Подперев голову руками, он смотрел на мотор. Я уже собирался идти домой, поскольку ничего любопытного не происходило, когда вдруг кто-то сказал, что, должно быть, труба засорилась, потому как вода не идет. Пожарный остановил мотор и пошел посмотреть в подвал. Он не возвращался очень долго, я решил, что, наверное, что-то сломалось, и пошел домой обедать. Потом я делал уроки и только вечером узнал от ребят, что случилось.

Оказывается, труба забилась, и пожарнику пришлось надеть высокие резиновые сапоги и лезть в воду. И тогда он обнаружил того младенчика, который заткнул трубу. Младенчик был голый, совсем крошечный и уже протухший, как говорили ребята. Пришли полицейские и тайный агент Грабовский, собралось много народу, все начали строить догадки, откуда в подвале Польдеров мог взяться мертвый ребенок. Тут кто-то и сказал, что евреи похищают младенцев на мацу; кладут живого ребенка в бочку, утыканную изнутри гвоздями, и катают бочку и таким вот образом выпускают из ребеночка кровь, а потом на этой крови пекут мацу.

Я очень удивился, когда это услышал, потому что не знал, что Польдеры — евреи. У Польдера не было ни пейсов, ни бороды, он не ходил в халате и не носил ермолку, как те евреи, которых я помнил, в наших краях, — хотя, правда, в субботу вечером Польдеры не зажигали электричества, только свечи, и над белыми занавесками на окнах двигались по стенам таинственные тени.

Мы всем скопом побежали к ресторации Польдера. Дверь была заперта, стекла в окнах квартиры Польдеров выбиты; острые осколки еще торчали в оконных рамах. Внутри было темно и пусто, как будто там никто не живет. На тротуаре стоял толстый полицейский и беседовал с военным жандармом. Мы хотели заглянуть в открытое черное подвальное оконце, но полицейский закричал: «Чего вам? Чего?! Марш отсюда!» — и мы убежали. Пришел один мальчик, который, как и я, приехал недавно с востока, и сказал, что стекла выбили студенты Сельскохозяйственной академии и какие-то солдаты, потому что полицейский не хотел их пускать внутрь. Мы узнали, что и в синагоге тоже повыбивали стекла и что студенты хотели расколотить окна еще и у пастора за то, что тот защищал Польдера и говорил, чтобы протестанты не лезли не в свое дело.

Мы побежали на другой конец города, к синагоге, посмотреть на разбитые окна. Потом вернулись к дому Польдеров. В квартире по-прежнему было темно, у дверей стоял полицейский и разговаривал с каким-то гражданским. Тогда мы пошли в парк и залезли на дерево, у которого ветви росли очень низко. Стемнело. Из дома пастора доносились звуки фисгармонии, на деревьях перекликались дрозды и скворцы, но все реже. Только один скворец верещал без умолку и очень странно: как будто кто-то точил нож на мокром вращающемся точильном камне. Мы сидели на ветках, как птицы, а мальчик, который недавно приехал с востока, рассказывал, как евреи мучают христианских младенцев, и говорил, что все это описано в их книгах, но такими буквами, что только евреи и могут прочесть. Но один человек, знакомый его отца, научился читать эти буквы и все рассказал. Потом один мальчик постарше стал рассказывать про свою сестру, что у нее уже начались месячные, и говорил всякие разные вещи, которые я плохо понимал.

Уже совсем стемнело, когда я услышал, что меня зовет отец. Он шел по парку и время от времени громко хлопал в ладоши. Деревья отражали эхо, и хлопки было слышно очень отчетливо, но я притворился, что не слышу. И только когда отец отошел довольно далеко, откликнулся.

За ужином я стал рассказывать о младенчике в подвале Польдеров. Отец пил чай и читал газету. Когда я дошел до того места, как евреи похищают христианских младенцев на мацу, отец заметил, не прерывая чтения:

— Не говори глупостей.

— Почему? Все так говорят.

— Потому что дураки, — ответил отец, не глядя на меня.

— И все-таки что-то здесь не то. Нет дыма без огня, — сказала бабушка.

— Прекратите, меня, честное слово, тошнить начинает, когда я такое слышу.

— Когда я была маленькая, я очень часто слыхала о таких вещах, — сказала бабушка.

— Это только мы, дикие люди с востока, способны выдумывать такие истории, — сказал отец и зевнул.

На второй то ли на третий день отец сказал за обедом, что слышал от знакомого судьи, будто ребенок был прислуги Польдеров, а отец — один солдат. Прислуга эта удушила младенца и закопала в подвале, а потом сбежала в деревню. Как раз сегодня ее арестовали и привезли в тюрьму. Но она не хочет признаваться в том, что сотворила с младенцем. А солдат служит здесь, в полку, и ему совсем недолго осталось до гражданки. Но его, скорее всего, ждет не гражданка, а тюрьма, потому что вроде как это он уговорил девушку избавиться от ребенка.

Мама хмыкнула и спросила отца, зачем он рассказывает при мне такие вещи. А я между тем нисколько не верил тому, что говорил отец. То, что рассказывали ребята про младенцев в бочке с гвоздями, было куда интереснее; это было загадочно и пугающе. Впрочем, ребята рассказывали и другие интересные вещи, которые взрослые от меня скрывали. Их истории были необычные, но наверняка правдивые; я это чувствовал, и мои наблюдения это подтверждали. Так, конечно, было и с евреями, только отец не хотел открыто сказать. И вел себя подозрительно: делал вид, будто ему скучны разговоры на эту тему. Он поглядел на меня, снова зевнул, взял газету и ушел к себе в комнату.

Я стоял у окна и смотрел на улицу: было пусто, дома отбрасывали тень на тротуар. Ветра не было. Деревья стояли спокойно, даже на осине не дрожали листья. На лужайке паслась белая коза.

Я тебя не люблю!

(перев. М. Курганская, 2002 г.)

Конец июня. Через несколько дней нам должны выдать школьные табели. Все в классе уже прекрасно знают, у кого какие оценки, кто закончит с отличием, а кто останется на второй год. Учебы никакой нет. Со свернутой тетрадкой в кармане мы тащимся в школу только затем, чтобы узнать, к которому часу явиться завтра. После второго урока выходим и шатаемся по городу. Ужасно жарко, сухо и душно. Мы едим мороженое и пьем лимонад в киосках. После обеда тоже нечего делать. Вообще, время дурацкое: и не учишься, и каникулы не начались. Еще не получив полной свободы, мы уже начинали скучать, как в конце каникул.

В последнее время я снова подружился с Владиславом. Мы ходили в один класс, хотя Владек был на полгода младше. У него была сестра Аня, старше меня на год. Они жили неподалеку, в двухэтажном домике. Парадная дверь там всегда была закрыта, и идти приходилось через мастерскую их отца. Помню две длинные вывески по обеим сторонам двери в мастерскую: на одной нарисован молодой человек с пробором в волосах, бачками и черными усиками, одетый в светлый летний костюм, на другой — пожилой господин в клетчатом пальто реглан, зеленой шляпе и с бамбуковой тростью в руке. Владек был протестантом; его отец — член приходского совета — пел в хоре и играл на фисгармонии. Владек и Аня тоже играли на фисгармонии. Не знаю, почему я дружил с Владеком. Это был очень спокойный мальчик, говорил он тихо и медленно, по поведению всегда имел пятерки, круглый год страдал от насморка и страшно боялся отца. У него, и у его сестры тоже, был большой нос — не столько большой, сколько длинный — и бледные узкие губы, нижняя спрятана под верхней. В общем, они были очень похожи и отличались только цветом волос и глаз: Аня — блондинка с голубыми глазами, а Владек — брюнет с карими. Мы с Владеком собирали марки и книжки и выменивали их на разные штуки. Я всегда верховодил: был сильнее и лучше учился. Рассказывал ему всякую всячину, а он слушал и молчал, только смотрел на меня. Его сестра была некрасивая и вечно на всех дулась. Она слегка сутулилась, у нее были толстые косы и длинные руки. В прошлом году, когда она вернулась с каникул, я заметил, что у нее выросли маленькие круглые груди. Один раз, когда мы играли в саду в жмурки, я случайно их коснулся. Глаза у меня были завязаны; в обступившей меня тишине я различал только какие-то шорохи и хихиканье. Медленно, с растопыренными руками, часто останавливаясь и прислушиваясь, я направился в угол сада, куда всегда удавалось кого-нибудь загнать, как рыбу в сак. Услышал чье-то частое дыхание, какую-то возню, потом сдавленный смешок. Я чувствовал, что кто-то попался — из закоулка между оградой и беседкой не уйти. Вытянув руки, я раздвинул высокие стебли флоксов и коснулся ладонями двух округлых твердых выпуклостей, обтянутых шелком. Получил по рукам, кто-то заржал, а я крикнул: «Аня!» — и сорвал с глаз повязку. Аня сидела на корточках в траве, заслонив глаза руками, и смеялась. Лицо у нее было красное как бурак.

Повернув ручку двери, ведущей в мастерскую, я услышал три нисходящих по тону звука колокольчика, а когда закрывал дверь, раздался тот же перезвон в терцию, только в обратном порядке. В мастерской, как всегда, было холодно и пусто. Я остановился около прилавка, произнес: «Здравствуйте!» — и услышал, как отец Владислава отозвался дважды: «Здравствуйте! Здравствуйте!» Потом портьера раздвинулась, он вошел и поклонился. Очень маленького роста, он, кланяясь, делался еще ниже. Мой отец заметил как-то, что чем человек меньше, тем ниже ему приходится кланяться. Мать тогда сказала, чтобы отец не сбивал ребенка с толку своими социалистическими глупостями. А все же отец Владека был так мал и вместе с тем так вежлив, что, если бы я хотел с ним сравняться, мне понадобилось бы, наверное, ходить на четвереньках. Я уж пробовал по-всякому, сгибал ноги в коленях, но тогда болели икры, втягивал живот, но так тоже было очень неудобно, тем более что один раз отец Владека поинтересовался, не заболел ли я. Теперь он стоял за прилавком и улыбался. Я спросил:

— Владек дома?

— Пошел катать белье, сейчас вернется. Иди наверх, подожди, — ответил он, улыбаясь и кивая головой. Отодвинув портьеру на латунных кольцах, он открыл мне дверь. Я вошел боком, зачем-то поклонившись, потом быстро взбежал по лестнице наверх. Ступени были покрашены в желтый цвет, посередине лежал красный половик. На окне цвели белым какие-то растения с темно-зелеными, твердыми, как жесть, листьями. Слышались дребезжащие звуки фисгармонии. Я постучался и вошел в комнату. Аня сидела за инструментом. Вытерла платком руку и поздоровалась со мной.

— Что делаешь? — спросил я.

— Играю, — отозвалась она и снова стала раскачиваться, нажимая на мехи. Руки она держала на клавишах почти неподвижно и лениво перебирала пальцами. Звуки медленно текли, фисгармония ворчала и бренькала. Аня была в лиловой блузке, на ее сутулой спине лежали две толстые лоснящиеся косы.

— Что играешь?

— Баха, — ответила она, не прерывая игры, и подняла на меня влажные покрасневшие глаза.

— Скукотища, — сказал я. Я немного учился играть на фортепиано, но никто не принуждал меня к регулярным занятиям. Игру по нотам я считал ерундой. Пока Аня все тянула свой аккорд, я, улучив момент, одной рукой негромко и очень быстро сыграл «Бублики». Это было довольно забавно, не так, как на рояле, где нужно ударять по клавишам: здесь достаточно слегка их коснуться, и воздух уже выходит, как из большого надутого шара, выдувая звук. Аня ничего не сказала, лишь посмотрела на меня. Я оставил в покое фисгармонию и принялся ходить взад-вперед по узкой комнатке, где было очень чисто, ни пылинки, ни пятнышка. На стене над фисгармонией висели фотографии родителей на конфирмации. Над Аниной кроватью — Христос в Гефсиманском саду, над кроватью Владека — распятие, над столом — длинная белая салфетка с красиво вышитой надписью: «Смотрите, бодрствуйте и молитесь, ибо не знаете, когда наступит час…» На подоконнике стояли горшочки с розовыми пеларгониями; все их бледные листья были обращены к свету. Я выглянул из окна: мать Ани, высокая, худая, собирала в корзинку смородину. Я терпеть не мог смородину: она кислая и от нее у меня оскомина. Сейчас Анина мать вернется, угостит меня смородиной, и я не смогу отказаться.

— Владек когда придет?

— Скоро придет, — ответила Аня, перевернула страницу и заиграла дальше.

Было ужасно скучно. В комнате мало места, стулья твердые, неудобные. Анина постель высоко взбита и накрыта кружевным покрывалом. Однажды, когда родителей не было дома, мы с Владеком стали бороться, и я повалил его на кровать сестры. Получилась большая яма, все перемешалось и помялось. Владек прервал возню и сказал, что нужно немедленно поправить постель. Сделать как было, потому что Аня очень рассердится и еще маме скажет.

— Вы что будете на каникулах делать?

— Опять поедем к тетке.

— На все каникулы?

— Да.

— Там небось еще скучнее, чем здесь.

— Почему? Там гуси, коровы, лошади.

— Когда едете?

— Послезавтра, как только выдадут табели.

Мне стало немного жаль, что они уезжают. Подойдя поближе, я взглянул на Аню. На лбу у нее выступили капельки пота, хотя в комнате было прохладно.