В мае 1985 года я снова оказался на Бабиной горе. Поставив палатку на вершине, я с самого утра уходил исследовать отроги огромного яра, называемого в народе Борисов поток, а местными адептами Голубым каньоном. Путеводителем мне служила старая книга Владимира Резниченко "По ярах та кручах Канiвських гiр", опубликованная в 1926 году. Днем, когда становилось теплее, мы с компанией лежали на берегу, греясь на солнце, но утренние часы я посвящал тому, чтобы всё глубже и глубже проникать в лабиринт яров - зеленые весенние леса с цветущими дубами, пение птиц, синее небо над яром и журчание быстрого ручья - "потока".

Однажды рано утром, когда я набирал во флягу воду из ручья, бегущего по каменистому дну каньона, мне вспомнились слова Кавабата Ясунари о древнем поэте Иккю - "...если я произношу слова легко войти в мир Будды, но нелегко войти в мир дьявола, Иккю входит в мою душу всей своей дзэнской сущностью...". В этот миг весь мир бучацких гор с его высоким небом, холодными ярами, каменистыми дорогами и жарким солнцем очередного лета вошёл в мою душу всей своей дзэнской сущностью - "...легко войти в мир Будды, но нелегко войти в мир дьявола..."

Я долго смотрел на лист липы, кружащийся передо мной в бурлящем потоке ручья - водоворот стремился затянуть лист в глубину, но стремительное течение не давало ему погрузиться. Глядя на тёмно-зеленый цвет и узор прожилок листа, я думал о природе самой Жизни и её глубинных, биологических первоначалах - как будто в зеленом мире природы, в мире растений, птиц, насекомых и других живых существ действительно есть нечто, способное изменить отношение ко всему миру. "Навчiть мене, рослини, щастя"... И - "...верю в учебник ботаники".

Здесь, в этом яру, начинающемся у подножья горы Вихи и обрывистым каньоном прорезающем крутые холмы, в мае 1985 года я познал влекущую силу того, что назвал словами, уже несколько лет всё более властно звучавшими в глубине души - силу бучацкого посвящения.

Это посвящение подарило мне ни с чем не сравнимый новый опыт, хотя и не для того, чтобы дать какое-то знание. Его цель была иной - изменить отношение ко всей действительности; не только здесь, в зеленом мире природы, но и там, в Городе, на путях человеческого бытия. Слово "цель" я употребляю намеренно, потому что в то далёкое лето меня не покидало чувство, что я следую пути ученичества у самого совершенного Мастера, имя которому - Мир (если мы хотим, чтобы этот мастер воплощал в своём образе мужское начало) или Жизнь (если нам больше нравится, чтобы Мастером была женщина). Мне казалось, что некие первоначала бытия обращаются ко мне, давая свои уроки; обращаются разными способами - шумом ветра, плеском волн, звуком бегущей воды... Так общалось со мной то таинственное первоначало мироздания, которое Рильке называл немецким словом Weltinnenraum - Душа Мира.

Местом, где происходило таинство этого посвящения, стали леса и холмы возле горы Вихи. В те годы мир Голубого каньона и гор вокруг него был совершенно безлюдным.

Он казался девственным и нетронутым человеком; там многоликая жизнь представала во всех своих формах и проявлениях. Цветы и травы, звери и птицы, жабы и черепахи - все это было частью бесконечного потока жизни, берущего своё начало в неведомой дали времён: праморе Тетис, отпечатки листьев древней пальмы и бесчисленные луны, встававшие над первобытными джунглями... Изначальный рай, память о котором скрыта в глубине души.

Так изо дня в день я блуждал по лабиринтам яров, а подобная стремительному потоку сила бучацкого посвящения уносила мою душу всё дальше и дальше к первоистокам бытия, первоистокам ночи - всё глубже и глубже в бездонный фантастический омут иллюзии... И порой действительно казалось, что если найти начало потока, шумящего на дне Голубого каньона, это поможет мне открыть что-то очень важное, связанное с первоистоками бытия.

Поиск первоосновы жизни уводил мысль в далекие геологические эпохи, потому что вся история живых существ отпечаталась в человеческом бессознательном, в инстинктивной памяти тела. На пути возвращения к первоистоку предстоит пройти через все уровни проявления единой жизни в поисках изначального уровня чистого бытия ("з усiх явищ найдивнiше - то саме iснування"), вмещающего в себя все разноликие проявления жизни, но ни одним из них не являющимися.

Если суметь не отождествляться с этими проявлениями, тогда можно познать их и дальше погружаться в глубину. Ведь цель состояла не только в том, чтобы достичь первоосновы существования, но и суметь потом, изменившись, вернуться назад, в мир людей, к человеческому сознанию. Если же поддаться колдовскому очарованию многоликой Жизни (недаром слова "Жизнь" и "Женщина" начинаются с одной буквы) в каком-то из ее обличий, испытать любовь и страсть к ней, вечно изменчивой неутомимой танцовщице, то в этой ловушке можно будет найти свой конец. Потому что слова "Страсть" и "Смерть" тоже начинаются с одной буквы.

Сон всё это или явь? Реальность или иллюзия?

И кто я, странник? Откуда и куда иду?

Во время одного их походов по каньону, в самой глубокой и узкой его части, где над ручьем нависали отвесные каменистые стены обрывов, в русле потока я нашел огромную спиральную раковину древнего моллюска - наутилуса. Сначала я не понял, что это такое, но меня привлек радужный блеск зеленоватого перламутра, местами сохранившегося на поверхности раковины и отсвечивавшего через воду текущего ручья.

С большим трудом я вытащил спиральную раковину, хорошо отмыв её в потоке, и тогда этот предмет силы поразил мое в воображение, став символом бучацкого посвящения - затягивающий в себя спиральный водоворот и фантастическое сияние миров иллюзии...

Я спрятал тяжелую раковину в сухих листьях под обрывом у развилки каньона, но потом почему-то не смог найти это место и лишь через много лет волей судьбы снова увидел наутилуса - он все так же лежал под листьями, где я его оставил.

А на следующий день в лесу на склоне яра я нашел скелет огромного кабана, лежавший в траве - то ли он умер от старости, то ли забежал когда-то в яр, раненный охотниками. Трава проросла через побелевшие от времени кости, а длинный череп лежал среди весенних цветов. Жизнь и Смерть, переплетенные в своих объятьях, прорастающие и взаимопроникающие друг в друга...

Однажды после утреннего путешествия по отрогам Голубого каньона я по лесным дорогам вышел на гору Лысуху, высоко поднимающуюся над берегом на самом краю села Бучак и поросшую старым лиственным лесом. Спустившись по тропинке мимо тысячелетнего дуба на песчаный пляж возле одного из черепаховых озер, я провел там весь день. Никто не потревожил меня, ни люди, ни звери, и я мог делать то, что мне хотелось - сидеть, скрестив ноги, на раскаленном песке, созерцая зеленые горы, парящего ястреба, небесный зенит и небесную даль.

Когда настал вечер и жаркое солнце скрылось за горой, я выбрался по крутому обрыву, цепляясь за корни, а потом поднялся на вершину горы, где раньше никогда не был. Там на большой поляне, поросшей молодой весенней травой, среди нескольких кустиков цветущего терна, виднелись остатки давно истлевшего деревянного столика, вкопанного в землю. Вокруг стояли странные сосны с раскинувшимися горизонтально ветвями и синеватой длинной хвоей это были пинии, растущие обычно на юге, в Крыму и на Кавказе, и непонятно как оказавшиеся тут.

Справа и слева открывались далекие горизонты, и купол безбрежного синего неба накрывал собой весь мир. Я сел в траве, и сердца коснулось умиротворение этого вечернего часа. Вниз уходил крутой травянистый склон с редкими старыми дубами и липами. Было пять часов и мимо прошли, не заходя в Бучак, три "метеора" на Киев.

"А мне туда пока не надо..." - с удовольствием подумал я и лег в траве, вынув флягу с водой, кусок черствого хлеба и полпачки печенья. Вечерний свет озарял прозрачные травинки, сухую ветку и три голубых цветка, оказавшихся передо мной, названия которых я не знал и не хотел знать давно ведь уже было сказано, что незнание глубже, а знание мельче.

Действительно, здесь, в этих горах, где на душу ничего не давит, начинаешь испытывать радость от всего - от питья воды из источника в холодном яру и от лежания на траве в прохладной тени; от рассматривания неторопливо летящих летних облаков и голубой воды с рябью бриза на ней; плывущих по реке барж, птиц, неба...

Такие мгновения оказываются самодостаточным, хотя в них нет ничего, кроме самого лишь существования, чистого бытия. Действительно, так можно было бы жить бесконечно. Может быть, это и есть свобода? И возвращение к первоистоку?

Но у этих гор была и другая сторона, мрачная - затягивающие в себя фантастические миры иллюзии, миры сублимированного Танатоса. Я хорошо почувствовал эту сторону в прошедшие дни, бродя по ярам. Действительно, "...легко войти в мир Будды, но нелегко войти в мир дьявола". Однако "без мира дьявола нет мира Будды..."

"Та шо нам той Будда - усмехнулся я про себя я, глядя на вечернее небо над горой Лысухой - вiн був такий же хлопець, як i ми". И если он говорил, что собирается идти в город Бенарес бить в барабан бессмертия во тьме этого мира, то и мы можем для этого хоть завтра отправиться в город Канев, чтобы там бить в барабан бессмертия.

А ясный небесный свет всё лился и лился над миром с прозрачного вечернего неба, в котором не было ничего, кроме пустоты. Когда мир заполнен светом великой пустоты, все в нем становится совершенным и прекрасным - яблоко на ветке и зеленое дерево на сельской улице, обмазанный глиной угол сарая и грязь под ногами.

Тогда "Я" исчезает, растворяясь в процессе существования, а когда "меня" уже нет, то нет и разделения на "в кайф" и "не в кайф", как нет и всех вопросов типа "имеет ли жизнь смысл". Смысл - для кого? Если "меня" уже нет, то и вопрос о смысле и бессмыслии утрачивает всякую актуальность. Пока было "Я", оно могло то входить в состояние радости, то выходить из нее; когда же "Я" больше нет, остается только сама радость и нет больше ничего кроме великой пустоты.

Еще с детской поры я заметил в себе способность погружаться в любую вещь и уходить в какой-то бесконечный мир, открывающийся за ней. Сначала просто смотришь на травинку или рисунок на пачке печения, удерживая на нём взгляд.

Потом исчезают мысли и бездумно созерцаешь травинку, как будто ничего другого в мире не существует. А после этого начинаешь видеть свет, озаряющий небесным сиянием и травинку, и пачку печенья и кусок хлеба. Через этот свет сознание получает возможность проникать во всё что угодно. В нём, в этом свете открывается бесконечное внутреннее пространство, в котором нет ни слов, ни мыслей, ни качеств, ни самого времени, а только вечно длящееся мгновение бытия, мгновение изначального просветления, звучащее как аккорд, как сумма всего. Тогда исчезает разделение на "меня", смотрящего, и на объект созерцания, как будто зрящий и зримое стали одним целым. А когда нет больше разделения на "мое" и "не моё", мир вокруг оказывается настоящим, как будто увиденным впервые. И это чувство неуловимой подлинности мира настолько влечет к себе, что возникает непреодолимый соблазн уйти из дома, покинуть человеческое бытие навсегда, как оставляем мы при внезапном отъезде ставшие ненужными старые вещи... Уйти и раствориться в окружающей действительности; раствориться, как тает сахар в чашке чая и крупинка соли, упавшая обратно в море. Путь будет то, что есть здесь и сейчас - ведь меня все равно уже нет... Навсегда и навеки...

"Подобно крупице соли, которая,

смешавшись с водой,

становится одним и тем же с ней,

так и ЭТО есть формой созерцания мира,

в которой нет больше ни "здесь" ни "не здесь",

но только озарение и спокойствие,

подобное великому океану, который

сама ПУСТОТА..."

Через полчаса я спустился обратно на берег залива, искупался и хотел уже уходить, но что-то заставило меня вернуться и сесть у воды на песке. Из Канева наверх прошла последняя "ракета", напротив горы она замедлила свой бег, заворачивая к пристани, хорошо видимой отсюда. С плеском набегала на песок волна и гладкая вода в это вечерний час начала приобретать опаловый цвет... В голубом вечернем пространстве неба и воды я смотрел на север, на гряду далеких гор, охватывающих дугой полмира, и меня поразило острое чувство реальности этого мгновения. Это была она, подлинность мира - как будто я впервые видел и этот залив, и эти горы... Уходить не хотелось, и я всё сидел и сидел на берегу, повторял про себя бессмысленные греческие слова - "тон эона". Навсегда и навеки.

Пепси-кола

Так пролетели удивительные дни бучацкого посвящения и пришла пора возвращаться в город. По ведущим вдоль берега каменистым лесным дорогам, мимо залитых ярким светом зеленых гор, через луга и болота я отправился на пристань в соседнее село, до которого от Голубого каньона было километров пятнадцать. Взор мой был светел и пуст, а в душе было чувство свободы и счастья. Все мне было похуй, и в этом было высочайшее блаженство - ведь теперь мой дух крещен у истоков вечности, по сторону добра и зла.

В таком настроении я пришел на пристань, где уже собрались местные жители со своими корзинами и мешками. Ухмыляясь и чувствуя себя старым драйвером, оказавшемся среди сборища туземцев где-то в Мексике, я дождался, пока к пристани подошёл белый корабль - "Метеор-25". В измененном состоянии сознания, в котором я находился, он показался мне совершенным творением внеземной цивилизации.

От жары сильно хотелось пить, и вот я, наконец, добрался до буфета. Мне повезло, и в холодильнике была пепси-кола. В те годы она ещё была осквернена рассуждениями всяких лохов о "поколении пепси" и меня с ней связывали отношения интимные и нежные, которые простому народу было не понять, ибо народ в те годы преимущественно пил пиво.

И вот, наконец сняв рюкзак с обгоревших на майском солнце плеч, я добрался до своего любимого места у выхода, а "метеор" тем временем набрал скорость и понесся по волнам мимо зеленых гор. Ветер бил в лицо, летели в разные стороны радужные брызги а я, мучимый жаждой, наконец открыл бутылку и смогу насладиться тобой, верная спутница моей юности, о пепси-кола, пьянящий напиток вкуса свободы!

Твой цвет и твой вкус давно уже стали для меня символами лета - одного бесконечного метафизического лета, вобравшего в себя приключения и дороги всех лет странствий; символом того мира Солнечной Дороги, в котором никогда не бывает скучно.

О пепси-кола, ты действовала на меня, как наркотик - стоило только увидеть красно-синюю этикетку с ее предельно простым изгибом линий, намекающим на катящуюся волну (да, да, это она - та самая волна!), стоило только взять в руку бутылку с жидкостью цвета днепровской воды и ощутить твою пузырящуюся прохладу во рту - сразу срабатывал условный рефлекс, и радость начинала свой невидимый танец во мне.

Сколько раз было так - идешь по берегу в жаркий полдень, с каждым шагом все больше растворяясь и исчезая в фантастическом солнечном мире... В животе пусто, ни есть ни пить не хочется; а потом сядешь на камень в тени у воды, чтобы направо и налево был виден далекий горизонт; достанешь из рюкзака бутылку с красно-синей волной; а за ней - блестящий титановый контейнер с пищей богов, смешаешь две субстанции, эти эссенции Солнца и Луны, чтобы произошёл алхимический брак Эроса и Танатоса, а потом выпьешь получившуюся смесь - о, сома! - чувствуя, как с каждым глотком все быстрее и быстрее начинает пульсировать в теле Бог-Ротор... Тогда не наступит ни голод, ни жажда, а только изначальная радость будет играть во мне невидимым ветром силы - ведь было написано тысячи лет назад, что "кто достиг огненного тела Йоги, тот не знает ни болезни, ни старости, ни смерти".

Я стоял в "Метеоре-25" возле левого выхода и медленно, с оттяжкой вливал тебя, о пепси-кола - в себя, а метеор пересекал Каневское море у Переяслава, где всегда ветер и блеск, где яркое солнце сияет над головой и искрится бесчисленными алмазными бликами вода в чаше синеющих гор метафизическое лето, не кончающееся никогда... О да, действительно, в этом фантастическом мира для полноты счастья достаточно самого факта существования...

Я вспомнил, как в мае прошлого года я возвращался в Бабиной горы, сидя на корме ракеты под названием "Зiрка" и в этом же самом месте напротив Переяслава тоже пил пепси-колу, думая о загадке, оставшейся у тех синеющих гор. И вот загадка воплотилась - в мою душу вошла влекущая сила бучацкого посвящения.

Метафизическое лето

Настроение бучацкого посвящения, познанное в мае в Голубом каньоне, пронесло меня через всё лето этого года. Оно было совсем не таким, как предыдущие, хотя, казалось бы, повторялись те же самые приключения на дорогах странствий.

Весной я познакомился с Волоханом - прочитав первую часть моих записок, называвшуюся в первой версии "Три лiта", Волохан пришел ко мне домой с бутылкой вина, чтобы поделиться впечатлениями, и так началась наша дружба. Вскоре мы поехали в экспедицию в Заруб, где было много разных интересных похождений, которые в молодости всем нам дарит лето. Мне запомнилось, как Волохан, набрав в яру серой глины, несколько дней старательно лепил из нее круглую чашу - "для сжигания эзотерических рукописей", как пояснил он; и как мы долго рубили толстую грушу, закрывавшую нам вид на Зарубину гору.

Когда экспедиция закончила свою работу, мы отправились странствовать дальше, сначала в Бучак, на хутор Билянивка, где в то время собралась большая богемная компания, а потом на Бабину гору. Волохан познакомил меня со своими друзьями - Мишей и Шри Филиппом, и так это лето подарило мне встречу на дорогах странствий с людьми пути. С каждым из них меня потом связывали долгие, многолетние отношения, складывавшиеся по-разному, но у каждого я научился чему-то важному и ценному. Ведь несмотря на все отличия в жизненном пути нас объединяло нечто общее, роднящее наши души - годы молодости, проведённые в этих горах, и то великое, необъятное и неописуемое словами, что коснулось там нас.

Это нечто было как вкус безбрежной дали, как прелесть манящей свободы, как загадочность бессмысленных слов "жизнь-бесконечна..." Прикоснувшись к нам когда-то, оно наложило на каждого из нас свой отпечаток на всю оставшуюся жизнь.

Это нечто было во всём - в водах и в небесах, в событиях повседневности и в снах; оно было во всём процессе существования и мы даже не заметили как это вошло в нас.

У каждого из нас оно проявлялось по-своему, но по своей сути было одним и тем же - запредельным, прикоснувшимся к нам среди этих гор. Как будто в те годы там распахнулись некие невидимые врата - врата в запредельное, дали нам редкую возможность войти в них, а потом, спустя время, опять закрылись. Своими путями мы шли к нему, своими способами мы искали его, и каждый из нас по-своему нашел его. И тогда нашим жизням суждено было пересечься...

Я помню, как в один из дней мы сидели на песчаном склоне холма неподалеку от Бабиной горы - Шри Филипп на большом камне, а мы с Волоханом на песке и разговаривали о Душе Мира, о бучацком посвящении и о судьбах людей Пути в этих горах. Здесь, у этого камня я не раз сидел в уединении и созерцании, наслаждаясь свободой и думая о встрече с себе подобными, но мне трудно было представить, что такой разговор действительно когда-либо произойдёт. Но вот этот такой миг настал.

Через пару дней я вернулся в Киев, а Волохан остался на Бабиной горе, чтобы дописать книгу об эзотерической психологии. Меня же настроение метафизического лета понесло дальше - в Таджикистан. Мне казалось, что там, среди снежных гор Памира, я найду то, что искал здесь - разгадку тайны великого полдня и ветра силы. Простившись со своими новыми друзьями, делившими со мной дороги странствий, я купил билет до Душанбе - Парапамир властно звал меня.

Парапамир

Мечта отправится на Памир была у меня давно - в сверкающем блеске горных снегов на фоне тёмного космического неба, в грохоте лавин и во вкусе воды ледниковых рек, текущих среди зарослей эфедры, было что-то настолько же влекущее, как звучание слов "Маханирвана" или "Парамашива".

Тем более, много ли надо было в то время для путешествия на Памир? Всего 74 советских рубля на билет до Душанбе, титановый ледоруб, ещё кое-какое альпинистское снаряжение и, самое главное - несгибаемое намерение. Всё это у меня было и только семь часов полёта до далёкой среднеазиатской республики отделяли меня от исполнения задуманного.

Когда самолет Ту-154 пролетал на высоте девяти километров над пустыней Каракумы, меня поразила красота заката за стеклом иллюминатора. В салоне самолёта какие-то мальчики в расшитых золотыми узорами тюбетейках гортанно кричали "Вах!" и бренчали на дутарах. Я же, не обращая внимания на эту восточную экзотику, рассматривал неправдоподобно-яркую полосу зари, как радуга пролегшую на западе над землёй, невидимой в темноте южной ночи. Эта разноцветная полоса на фоне чёрного звёздного неба была совершенно не похожа на привычные зори - наверное, такую зарю можно видеть над краем земного шара из космоса или с ледяных вершин высочайших гор.

Аэропорт Душанбе встретил ночной духотой и зелёными светящимися буквами на здании аэровокзала, стилизованными под персидскую вязь. Сдав рюкзак в камеру хранения, я лёг на скамейку возле закрытых касс, положив под голову рубашку. В тёплом ветре надо мной шумело листьями какое-то большое среднеазиатское дерево - наверное, платан, - и яркие звёзды временами мерцали через просветы в его кроне.

Конечно, можно было бы доехать на такси до гостиницы "Таджикистан" или "Памир", но зачем? Разве плохо здесь, под платаном?

"... Ничего не ожидай от мира, и тотчас безмерно щедрым мир покажется тебе..."

вспомнил я слова Рудаки, вычитанные недавно в старинной книге "История Персии, ёё литературы и дервишской теософии". Я долго лежал без сна, думая о предстоящем пути к озеру Искандеркуль.

Рассказывают, что когда Александр Македонский в своём стремлении дойти до пределов мира достиг гор, называвшихся в то время "Парапамиз", его провели вдоль прозрачной реки с водой голубого цвета к её истоку, к лежащему между гор озеру, синему, как афганская бирюза. Какая-то неведомая мысль посетила Искандера у этого озера и он не захотел идти дальше, к пределам мира. В предгорьях Памира им был основан город Александрия Эсхата (нынешний Ходжент). С тех пор то горное озеро было названо именем Искандера - Искандеркуль.

Из этой тёплой южной ночи под кроной платана проляжет и моя дорога через перевал Анзоб и дальше, по узкому скалистому ущелью до того места, где прозрачно-голубая Искандердарья впадает в бурый, мутный Ягноб. Потом по реке вверх, до озера Искандеркуль, а оттуда - к началу ледника, стекающего со склонов пика Чимтарга.

Я был свободен в выборе цели и мог направиться в любую другую часть Памира, подробно изучив ночью расписание вертолетов, летавших в те годы в отдаленные уголки Таджикистана. Хотя не всё ли равно куда идти? Меня интересовало небо Памира и сверкающий свет великого полдня, а он в этих горах везде одинаков - и над озером Искандеркуль, и в Гарме, и в Джиргитале, и в Хороге, и в Кашмире, и, наверное, в Тибете.

Первоначально я думал подробно описать своё путешествие со всеми прикольными подробностями восточного колорита, виденного в разных местах. Но перечитав со временем старые записные книжки я отказался от этой идеи и сильно сократил эту историю, поняв, что по прошествии лет весь этот колорит воспринимается уже не таким интересным. Потому что поход через перевал, по жарким горным дорогам - это действительно не настолько интересно. Как не очень интересной была и езда на разбитых грузовиках по ущельям в компании чабанов-киргизов в засаленных халатах.

В кузове, где можно было сидеть только на цепи, натянутой между бортами, не снимая тяжелого рюкзака, бросало так, что вот-вот вывалишься, а дорога была лишь немного шире чем машина.

Так я добрался до населенного пункта "Зеравшан-2", помеченного на картах, как некий городок. На самом деле там не было никакого городка, а был всего лишь рудник с несколькими бетонными строениями и туннелем с рельсами, уходившем вглубь хребта. Что там добывали? - Аллах его знает...

На берегу Искандердарьи я заночевал на жестких камнях. Вода в реке действительно оказалась необычайного голубого цвета. В последних лучах солнца вдали, над громоздящимися скалами гасли снежные пики - Ягноб, Замин-Каро и другие. Здесь, под незнакомым небом, на каменистой твёрдой почве, у обочины дороги, ведущей в сторону кишлака Джик, я осознал, насколько далеко отсюда родные края... Если бы вдруг исчезли современные транспортные средства, сколько же пришлось бы идти по земле до Бабиной горы? Год? Или больше? Как шли по дорогам паломники в древности...

Вскоре я добрался до самого озера Искандеркуль и посетил все места, куда хотел попасть. Однако ветра силы и великого полдня я там не нашел, как не нашел их в прошом году в Туркмении. Оказывается, яркого горного солнца, блеска снегов и темной синевы неба Памира было недостаточно для возникновения такого чувства, как на Зарубиной горе. Видимо, секрет здесь был всё-таки в чём-то другом, и в горах Памира я понял, в чем этот секрет - врата, распахнутые в запредельное.

Полазив по горам, пока не надоело, и уже возвращаясь обратно, я провёл запомнившийся мне день на берегу реки Арг, берущей начало на леднике и впадающей в озеро Искандеркуль. Арг течет в глубоком ущелье, по берегам растут тенистые деревья и бесчисленные кусты эфедры, у воды были галечные косы, на которые можно было лежать, греясь на солнце. А рядом поднимались вверх километровые отвесные стены, прорезанные узкими ущельями каньонов. А ещё выше - белый снег, серый лёд, и всё это сверкает под солнцем алмазным блеском на фоне тёмного неба Памира.

Лёжа на берегу Арга, временами купаясь в холодной воде, а потом снова предаваясь созерцанию небес, я долго размышлял о смысле жизни, о вратах в запредельное и о местах силы. И понял, что в горах центральной Азии, куда я всегда так стремился, конечно, интересно, но в наших приднепровских холмах лучше.

Злота осiнь

Прошло метафизическое лето 1985 года, пожелтели листья на деревьях и холодными стали ночи. Идя однажды по набережной и глядя на едущие мимо пыльные автобусы с надписями "Богуслав", "Канев" или "Ржищев", я думал о зове дорог. Уже много лет меня не покидало предчувствие, что именно там, в этих городках и селах приднепровской Украины мне суждено найти нечто важное - ветер силы, невидимо присутствующий повсюду, как вездесущая пыль провинциальных местечек... И мне захотелось ощутить, как на дорогах, вьющихся через поля и холмы приднепровской Украины, или в залах ожидания захолустных автостанций прикасается к моей душе злота осiнь.

Это было загадочно и непостижимо - меня о звало к себе нечто, крещённое у истоков вечности по ту сторону добра и зла, поднимающееся над смыслом и бессмыслием к самим первоистокам мироздания - бесцельная игра атомов, мерцающих ночных звезд, небесных облаков, опадающих желтых листьев или человеческих судеб... Weltinnenraum, Душа Мира, обращающаяся ко мне, несовершенному человеку; бродяге на дорогах великого полдня, странствующему в поисках ветра силы. И вот она, многоликая, снова представала передо мной - в тёплом осеннем солнце, в безветренных ясных днях, в золотистых листьях пожелтевших осенних лесов, в ярких звездах, в запахе дыма, в ночном вое пса и в дали дорог.

В такую пору золотой осени - пору безветрия, остановки и угасания всякий человек, будь он молод или стар, печален или счастлив, неизбежно чувствует прикосновение смерти: дыхания осеннего ветра, уносящего всех нас, как пожухлые листья за край мира. Но в этом прикосновении осенней закатности бытия нет ничего трагического - все это человеческое, слишком человеческое... На самом деле смерть не есть ни добро, ни зло. Она вне этого, будучи возвращение к тому первоистоку мироздания, из которого всплыли и ты и я, и куда неизбежно нам предстоит вернуться.

"Не плач, не плач за юнiстю своєю

Минає все, i празима блiда

Там де палала буря молода

На шибi мертву висрiблить лiлею..."

Всё это старо, как мир. Как опадают листья с кленов в бучацких лесах и высыхают на холмах травы, так и многоликая жизнь растворяется, сбрасывая свои маски, и возвращается к первоначалам бытия, которые весной я искал в Голубом каньоне.

Осенний поток всеобщего увядания, угасания и растворения уносит и меня в бездонную глубину, к основаниям мироздания - к ней, Душе Мира, воплощавшей себя во всех женщинах, к которым я испытывал когда-либо любовь. Теперь она сбрасывает свои маски и наступает пора возвращения от её проявлений к ней самой - неуловимой, как ветер, летящий через миллионолетия; как шум ветра и дождя; как солнечный луч и песок, текущий между пальцами... На протяжении всех веков она надевала на себя различные маски, то воплощаясь в человеческой форме, то снова уходя в бесформенную глубину своего инобытия, оставляя меня на краю океана безбрежности без всякой надежды на её возвращение.

Ведь сама она не может ни увидеть, ни осознать себя, и потому порождает сознание и разум человека, чтобы через него - свои глаза и руки познавать саму себя. Но человек, идущий по этому пути, в какой-то миг уже не хочет быть просто глазами и руками Души Мира, желая вести с ней диалог на равных. Что это? Неслыханная дерзость?

Или, может быть, просто любовь?

В один из дней золотой осени я вышел из автобуса на конечной остановке - в далеком селе, где заканчивалась дорога. Дальше не было ни асфальта, ни людей, только уходящие за крутую гору две глинистые колеи, разъезженные тракторами.

Конец человеческому миру - впереди только мир природный, живущий по своим законам. Казалось бы, что делать здесь современному человеку, погруженному в виртуальную реальность грёз, созданных цивилизацией здесь, где буреломы в ярах, пустые поля и бесконечно тянущиеся гряды холмов; где кричат по ночам звери и совы; где шумит холодный ветер...

Чем глубже погружаешься в такой предвечный мир, тем более он оказывается пустым для человека - ведь во всем ему хочется найти что-то привычное, этому неугомонному человеку. А там, на тех рубежах, где заканчивается не только человеческий мир, но и мир природный, находиться Великая Пустота. Там шуршит сухой травой ветер; простирается в неизвестность высокое небо, а на горизонте виднеются серые контуры призрачных гор. Там вечность.

Там ждет меня мой мир - пыльные дороги и камни в ярах; красные угли костра и гудение огня в сельской печи; неподвижное пламя ночной свечи и над крышей хаты - звёзды Ориона.

Ахилл

Однажды зимой Висенте принес рассказ про Ахилла, написанный биологом Валерой после того, как он прочитал первую версию книги "Праморе Тетис". Рассказ во многом перекликался с тем, о чем я пищу, и не только потому, что по легенде Ахилл был сыном богини Тетис. Поэтому я включил этот рассказ в новую версию своей книги, сделав это, правда, без согласия автора, которого после новогодней ночи в Трахтемирове я больше не видел.

Ахилл и Черепаха

И нет у нас никого, кто бы повел нас; единственный наш вожатый - это тоска по дому.

(Г. Гессе. "Степной волк")

Итак, Ахилл стоял на краю обрыва. Возле обглоданного куста лоха. Над Борисфеном.

Там, дальше, внизу, где полоска берега уходила за гору, едва был различим стоящий на задних ногах чёрный козёл, объедавший опавшую с оползня дикую вишню.

И совсем далеко, на лугу, между старицей и тремя древними дубами за рекой блестело на солнце лобовое стекло бензовоза совхозного шофера Толика. Ещё дальше все покрывала дымка.

Ахилл оглянулся на пустое плоскогорье, сел на камень и снял мокрые джинсы. Было уже совсем безветренно и равнина не просматривалась до самого горизонта. Камень был шероховатый, весь в лишайниках, но тёплый.

Оглядел себя, нашёл в паху большого клеща, дёрнул его и клещ легко оторвался. С головой. Порядок. Он достал из кармана рубахи перегнутую пополам потёртую пачку; в ней оставалось две "Примы" и переломанная "Исла". Обе "Примы" до половины повысыпались, и Ахилл, вытряхнув табак на ладонь, стал аккуратно набивать их сухими стебельками пижмы; концы сигарет позакручивал и, стряхнув в пачку остатки табака, на миг задумался. Потом положил две "Примы" в пачку и спрятал в карман, а обломок "Ислы" оставил. Он был туго набит и сладок своей тростниковой бумагой.